Эрл входит во вскус
К полудню ветер усилился и разошелся дождь. Воды было столько, и она так шумела, что Эрлу казалось — море пришло прямо сюда, в Туон, под окна гостевого дома. Его родное море — место его свободы.
Великое омовение началось, когда на втором этаже затихли. Неопытный мальчик испил могущественного эликсира, который спасал стольких мужчин, и теперь спал — успокоенный, обновленный. На Эрла этот эликсир не действовал, у него был стойкий иммунитет, приобретенный в те времена, когда он, болезненный, тщедушный мальчик, до бессонницы, до ночных мочеиспусканий боялся мать, сестру и бабушку, держащих дом Форсманов в строгости и порядке, а потому бесцеремонно читающих мысли и чувства всех домочадцев…
Эрл презирал женщин в той же степени, что и мужчин, однако его раздражало, что обладательницам нежных вагин так легко манипулировать мужчинами, гораздо легче, чем тощему иттииту. Большинство обладателей членов были падки на округлые задницы и пышные груди, ничего не смысля, да и не желая смыслить в том, что прячется внутри милых женских головок, сколько ярких разнообразных эмоций бурлит в их непостижимых душах, даже не подозревая, как чудовищно жестокими могут быть женщины к одним, и как великодушны к другим.
Море накатывало на окна, силясь выдавить их вовнутрь и влиться в приемную инспектора по воспитательной работе, где все еще горели свечи, отражаясь каплями крови в чашке недопитого кофе.
В доме Форсманов было только одно место, где Эрл чувствовал себя в безопасности. Северный флигель, окна которого выходили в море, и в рамы всегда дуло, а на полукруглом подоконнике стоял сломанный древний сектант, подсвечник и облупившееся статуэтка кролика. Кролик стоял на задних лапах, на нем были короткие штаны с пуговицей на причинном месте, и по четыре пальца на каждой лапе. А еще на подоконнике лежала гиря в двадцать пять килограммов.
Окно открывалось вовнутрь, и если надо было нырять с подоконника в море, все это добро осторожно перекладывали на пол, а потом, по возвращению, выставляли обратно.
Посредине комнаты — круглой, словно бы это была комната на маяке, лежал ковер, и все остальное — кровать, стол, платяной шкаф, умывальник и книжные полки располагались вокруг него. Столом редко пользовались. Коптилка ставилась прямо на ковер, туда же переселились книги. Там, на ковре, дорогом, заморском, с завораживающими своей непонятностью узорами они путешествовали по истории мира, нового и старого, того и другого.
Дядя Эдмонд любил спать днем, а работать ночью. Это плохо укладывалось в устав семьи Форсманов, поэтому он сидел за завтраком и обедом сонный, с ленивой маской равнодушия ко всему и ко всем, натянутой не на лицо, а прямо на душу. Это дядя Эдмонд умел, это и многое другое. И это первое, чему он научил Эрла, не сразу, конечно, тяжелыми тренировками. И все же.
Ночью дядя оживал, расслаблялся. Дом спал, Эрл приходил к нему «на часок» и оставался до утра, утром дядя будил его, отправлял к себе, чтобы никто из женщин не узнал, что мальчик ночевал не в своей постели.
Устав от путешествий по книгам и картам, они ныряли прямо из окна.
Фамильный дом Форсманов стоял на утесе. Огромный. Не дом — замок. Зимними штормами море атаковало утес, силясь добраться до жилища иттиитов, позвать к себе навсегда.
Две фигуры ныряли с подоконника, голые, всегда в обличии белых рептилий, входили в чрево воды штопором, пронзали собой пучину…
Там была их свобода, там были разговоры без слов, скорость, охота, вседозволенность…
Пока дядя Эдмонд учился в Туоне на коммерческом факультете, Эрл был маленьким и запуганным мальчиком. Мать любила его на свой манер, а потому без конца одергивала, приучая к хорошим манерам, правильным мыслям и чувствам. Бабушка же видела в нем проблему сразу и морщила свои белесые брови всякий раз, когда Эрл слишком жеманно вздергивал локти, играя на фортепиано. Иногда дядя Эдмонд приезжал на каникулы. Эрл хорошо помнил этого юношу, что появлялся летом за обеденным столом в зале, — загадочного, всегда сонного, при первой возможности сразу исчезающего у себя во флигеле. Он никогда не задерживался подолгу, уезжал то на практику, то во внезапную экспедицию. Но когда он закончил аспирантуру, то поселился во флигеле насовсем.
Как любой, достигший двадцатилетнего возраста Форсман, по уставу семьи он обязан был жениться на иттиитке, но медлил, ругался с бабушкой, фыркал на мать Эрла — свою сестру. Обещал, юлил, придумывал отговорки.
Десятилетний Эрл, по телосложению больше соответствующий годам восьми, замирал от восхищения той смелостью, с которой дядя вступал в перепалку с хозяйкой дома.
Наконец от дяди отстали, на время, и лишь потому, что тот взялся вести бухгалтерию семейной судостроительной верфи и весьма в этом преуспел.
Как-то летним вечером, Эрлу тогда было тринадцать и бабушка всерьез взялась за его образование, обязательной частью которого считалась сносная игра на рояле, Эрл мучил гаммы, один, в пустом зале. Гаммы не слушались, ноты сыпались и аккорды скрипели как отпугивающие чаек жестяные флюгера. Эрл злился. Все его усилия были направлены на подавление ненависти к инструменту, бабушке, тугому банту на шее и сверкающему за окном морю, зовущему его к себе.
Дядя Эдмонд вошел в зал, Эрл конечно услышал его заранее, но из упрямой злости не перестал извлекать из рояля скрипучие звуки.
— Возможно, музыка — это не твое, — сказал дядя. — А возможно, ты просто не умеешь управлять своими чувствами. Непростительная ошибка для иттиита. Быть собой надо учиться. Иначе даже малое счастье жизни будет тебе недоступно.
Эрл ничего не ответил. Сдул со лба прилипшую челку и уставился в ноты. Чувства говорили за него. Управлять ими он был не в силах. Больше всего на свете ему хотелось быть дядей Эдмондом. Крепким, взрослым мужчиной, свободным от всего того, от чего Эрл был несвободен, имеющим право перечить бабушке и умеющим так виртуозно прятать эмоции, что никто и никогда ни в чем его не заподозрил.
— Приходи ко мне завтра после обеда, — сказал дядя Эдмонд так, как будто в этом не было ничего особенного. — Научу парочке приемов, которые возможно облегчат тебе жизнь.
Конечно Эрл пришел. Никакие сомнения и страхи не могли бы удержать его от возможности приблизиться к этой уверенной свободе, что источала эмоциональная палитра дяди Эдмонда.
На первом занятии они учились переключать фокус внимания с важного на неважное. На втором тренировались применять речитатив-ширму, прикрывающую самые опасные мысли…
Закрепили материал за обедом, когда бабушка спросила Эрла о его утренних поллюциях, и тот спокойно ответил: «Мне не хочется это обсуждать за столом». Бабушка раздраженно тряхнула обвисшими щеками, поставила в тетрадке крестик и переметнулась на сестру. Элеоноре было шестнадцать, ее готовили к замужеству, держали на правильном питании, и ее месячные бабушка тоже самостоятельно отмечала в специальном календаре.
В этом хладнокровном налаженном механизме жизни богатой семьи, где ничто и никто уже сто лет не ускользал от бабушкиного внимания Эрл и Эдмонд как-то незаметно ускользнули.
Они нашли друг в друге возможность разделить одиночество. Встречи их постепенно стали ночными, свободы стало больше, больше тем и общих ритуалов, что всегда сопровождают дружбу. Сюда поставить тапочки, так заварить чай, кофе только из синей чашки, финики мы не любим, любим инжир. Селедка дура, скумбрия умница… В море тоже были свои любимчики.
В пятнадцать Эрл поступил в Туон и уехал. Им остались только каникулы, короткие зимние и длинные летние. Этого было мало, чертовски мало. Эрл бесился, искал развлечения в книгах, социальных экспериментах над сокурсниками, а потом, когда повзрослел — и над преподавательским составом.
Первую женщину он попробовал в семнадцать. Не потому что захотел, а на спор. Слишком много вопросов было у его однокурсников, слишком много подозрений, шуток и прямых оскорблений. Эрл такого позволить себе не мог. Он хотел власти над ними всеми. Иттиитские возможности давали ее в избытке. Мир глухих к эмпатии людей оказался слеп и легко управляем. Власть над ними приносила покой, компенсировала отсутствие другого — важного, но недостижимого. Оставалось только избавиться от насмешек.
Шлюха была красивая, самая красивая в Уздокском борделе, у Эрла было чем заплатить и за нее, и за двоих однокурсников, сопровождающих его чтобы засвидетельствовать успех.
Шлюха почуяла, что ее не хотят. Эрл слышал ее презрение. Такой тщедушный мальчонка, белая моль. И такие дорогие шмотки, стрижка у мастера, золотые кольца. Но деньги были заплачены, и она начала ластится, целовать в мочку уха. Она ждала, что у него не встанет, и он обслюнявит ее, что с ним придется повозиться, как часто случалось с зажатыми подростками. Но Эрл ее удивил. Убрал ее руку со своей ширинки, велел закрыть глаза и рассказал сказку. Заставил представить лазурное море, ласковый горячий песок на пляже, представить сильного рыбака с крепкими руками, волосатым животом и широким торсом. И то, как тот смотрит, как подходит, что говорит и где и как ее трогает. Он трогал там, гладил там. Ему не нужен был опыт. Он шел по стрелке внутреннего барометра, настроенного на чувства женщины. Себе он рассказал совсем другую сказку — свою.
Шлюха кончила раньше, уронила голову на его тощее плечо, долго дышала, возвращаясь из райского пляжа в сумрачную комнату борделя.
Потом она сказала: «Приходи еще. Я сделаю тебе скидку. Вечную скидку. Слышишь, парень? Для тебя всегда и без очереди!»
Все это она произнесла уже при товарищах, и с этого момента у Эрла была абсолютная власть над ними.
«Что? Что ты сделал? Расскажи! Научи! Мы тоже хотим скидку!»
Они не знали, что Эрл иттиит. И не знали, как странно и гадко было ему потом, когда он остался один на один с собой и снял с души и лица маску.
Спустя год он рассказал об этом случае дяде, и тот ответил — бывает. Жизнь предлагает нам разный опыт, наше право, как к нему относиться. Нет смысла себя жалеть. Себя надо знать, это несомненно. А жалеть глупо. Ты все правильно сделал, что обрел уважение товарищей, подарил женщине удовольствие. Но я еще раз тебе скажу — оставайся собой, даже когда проигрываешь. Потому что быть собой, когда победил — легко. Опасность подстерегает в обратном. Не дай себя сломать. Ни обстоятельствам, ни ошибкам. Пользуйся масками даже когда спишь, если ты в комнате не один.
Весь последний день каникул они проплавали. Гонялись по гротам за глупой перепуганной селедкой, показывая ей выход в открытое море, опускались на глубину к расщелинам, полным живого лакомства, древнего хлама и мусора, что наносило с гавани.
Пропустили обед, к ужину вернулись — влезли по скале, а потом по стене дома в комнату во флигель, дурачились, вытирали друг друга полотенцами…
Между ними не было никаких секретов, их эмоциональные палитры были открыты друг другу. Так что в общем и целом Эрл был готов к дурным новостям. Тогда, передавая мокрое полотенце, дядя Эдмонд сказал, что уезжает на дальний континент… Когда? На следующей неделе. Зачем? Потому что они везут мне невесту. Мне двадцать семь — крайний срок, никаких отговорок. Я сыт этим домом по горло. Да, деньги у меня есть. Увидимся ли — не знаю. Всякое может случиться… Ты держись. У тебя есть четыре года отсрочки. Поступи в аспирантуру и не возвращайся сюда надолго. У Эльвиры очень много вопросов к нам. Во время беременности она стала невыносима.
— Надоела, стерва! Везде сует свой нос.
— Можно понять. Ей наследовать дом. Надо набираться стервозности.
— Только в том случае, если умрет бабушка, а я в это не верю.
Весь четвертый курс Эрл мечтал умереть. Скверно учился и плавал дни напролет. Тогда у него появился друг тритон и тогда он впервые один, без дяди Эдмонда, решился нырнуть в Междумирье. То, что он увидел на дне Черного озера отличалось от того, что жило во втором слое моря. Эрл стал подозревать наличие прямого портала, он снова взялся за книги о Подтемье, выбил себе постоянный доступ в зал артефактов и как-то незаметно вернулся к учебе и тому, что у него получалось — к социальным играм и галантерейным консультациям. И так же незаметно, от скуки и любопытства, освоил мир свободной плотской любви. Полумеры, но все же. Быть собой там получалось с натяжкой. Иттиит, который познал слияния душ, единство эмоциональной палитры, не сможет довольствоваться лишь плотским.
Дядя Эдмонд не возвращался и писем не писал. И хорошо, что не писал. Он был крайне умным человеком, знал — так было бы больнее. Умерла так умерла. А ты живи дальше. И Эрл жил, пока не повстречал Борея и, сидя на яблоках в подвале ткацкой мануфактуры, не понял, что это он теперь дядя Эдмонд. Ему теперь направлять, помогать и поддерживать, ему решать, когда убирать сектант с подоконника.
Эрл допил холодный кофе и прислушался. На втором этаже отдыхали.
Он встал, снял обувь, чтобы выйти в сад и постоять под дождем босиком, но услышал входящего в ворота Травинского.
Нет, ну ты подумай! Еще суда не было, а эта двухметровая бестолочь, избалованное, залюбленное дитя либералов уже прется по бабам. Можно его выкинуть конечно, а можно немного подтолкнуть в правильном направлении и закончить уже наконец эту поучительную и отвратительную историю с изнасилованием.
Прихватив с софы сюртук Левона, Эрл вбежал на второй этаж, поскреб в двери спальни заточенными ноготочками, чтобы мадам успела прикрыться, вошел, кинул на стул злополучный сюртук и сказал шепотом:
— Травинский явился. Я его оформлю, не выходите пока. Дам знак.
Мадам кивнула, Эрл скуксил на спящего юношу мерзкую гримасу, мол — Фуу… и пошел готовить спектакль.
Когда Эрик вошел в приемную, Эрл лежал на софе, перекинув босые осьминожьи ноги через подлокотник, и перелистывал журнал мод. В ванной слышался шум льющейся воды.
— Привет! — вполне дружелюбно поздоровался Эрик. — Как всегда работаешь, не покладая рук?
— Ты не думал для разнообразия на лекции сходить? — Эрл отложил журнал, сел, упершись ладонями в колени, оглядел Эрика. Эмоциональная палитра мальчика ему не понравилась.
— Женщину хочу, непонятно? — с вызовом сообщил тот.
Выглядел Эрик по-обыкновению самоуверенным и наглым, но то, что происходило внутри этого лохматого двухметрового дурня заставило Эрла смягчиться.
— Мадам завтракает со Стробондо, — сообщил он скупо. — Так что, извини, сегодня придется довольствоваться малолетками.
— С великим жрецом? Да лааадно! — Эрик присвистнул. — А в меню входит все, что я думаю?
— В меню входит все, что им двоим заблагорассудится, — холодно осадил Эрл.
— Отлично! Тогда я подожду! — Эрик уселся в кресло, закинул ногу на ногу и вызывающе зевнул.
— Как знаешь, — Эрл ухмыльнулся, не сводя глаз с мальчишки. — Завтрак у великого жреца это не на один час.
— А я и не спешу… — Эрик демонстративно взял со стола журнал мод, раскрыл его и начал увлеченно листать.
— Могу подкинуть еще парочку, — внезапно развеселился Эрл. — Тебе они жизненно необходимы. Являться в таком виде к даме, вхожей во все высшие дворы королевства могут только полные идиоты.
— Избавь меня от этой галантерейной поэзии. И от своего скользкого сарказма заодно… — Эрик вздохнул, потер лицо рукавом рубахи (впрочем, чище от этого оно не стало). — Как будто не знаешь, какие у меня выдались веселые деньки.
— Платочек дать?
— Зачем это?
— Сопли подтереть… — фыркнул Эрл. — Хочешь правду? Ты сбежал из лазарета, от девушки, в которую влюблен, потому что малодушно не выдержал находиться с ней рядом, зная, что она никогда не будет твоей. Но этого тебе показалось мало. И ты сбежал от всех, кому должен, рассчитывая отмыть свое имя на войне. Но и сбежать не вышло, ты вернулся, но внезапно выяснилось, что у тебя накопилось столько доброжелателей, что больше некуда пойти, кроме как под крыло ко взрослой, состоятельной женщине. Грязным, голодным и нечесаным. Показать свою слабость той, кто оказывает тебе самую наивысшую милость, пуская и в душу, и в постель. Вот так выглядит правда.
Эрик ощетинился и уже открыл рот, готовясь ответить колкостью на колкость, но Эрл довольно агрессивно перебил:
— Лучше не стоит. Начнешь выкаблучиваться, вылетишь вон.
— Это вряд ли… я вот тут подумал, не расскажешь ли мне о том, что ты забыл вчера в Уздоке, да ещё в платье, да ещё рядом с Элиман.
Эрл перестал ухмыляться. Поднял брови.
— Как же я ненавижу влюбленных девчонок… они болтливые как сороки…
— Не смей так про нее… Итта ничего мне не говорила.
— Тогда откуда звон? Ты же сам ни черта не помнишь, что было в амбаре.
— Откуда тебе знать… может помню…
Эрл присел на подлокотник кресла прямо около Эрика, заглянул ему в глаза, как заглядывал бы в глаза подопытный крысы.
— А можно без этих твоих штучек? — Эрик скривился. — Как Ретвимов тебя терпит? С этими вот скользкими подкатами.
Эрл улыбнулся, и не просто самодовольно, а с некой горчинкой, мелькнувшей в его серых глазах. При этом его зубы вдруг вытянулись и заострились, а глаза стали черными, как самая глухая ноябрьская ночь.
— Да твою ж… — Эрик присвистнул. — А я то думал, откуда столько апломба? Теперь ясно. Ещё один умелец лезть в душу без мыла…
Эрик вдруг рассмеялся, а Эрл легко поднялся с подлокотника, одернул манжеты, хрустнул шеей, достал из резного шкафчика турку и зажег керосиновую плитку.
— Да я там был. И все знаю. Но ты никому не скажешь. Потому что у меня на тебя компромата, как на целый курс харизматиков. А на них у меня уж поверь, целое толстое досье. Признаться, всю позапрошлую ночь ломал голову, как ты будешь выкручиваться… И ничуть не удивился, когда ты сбежал. А вот когда вернулся — я удивился.
— Был повод.
— Да. Боевая дигира в окрестностях университетского городка — повод не из приятных. И все же к делу. Кто меня сдал?
— Никто. Этой ночью я видел сон… только не смейся…
— Кто же смеется над снами? Рассказывай…
— Я его запомнил до мельчайших подробностей. Так вот, я видел тебя в платье. И Итту. И Дамину, привязанную к ростовому колесу, ногами в пивном сусле. Видел Тигиля и Колича в толпе. В меня вселился какой-то дух, просто вошёл в мое тело, я стал им и собрался трахнуть Дамину.
Эрик поморщился, сглотнул, а Эрл подумал — вот так, когда жизнь прижала его за яйца к наковальне, он стал совершенно неотличим от брата… даже внутренне сходство разительно…, а уж внешне…
— Я не успел. — голос Эрика больше не был ни наглым, не вызывающим, маска стекла, остался только испуганный, ничего не понимающий ребенок. — Я споткнулся на этих чертовых ходулях, упал. Мы все погибли там. Дамине перерезала вены на ногах какая-то лысая бабища… потом амбар загорелся. Рвануло так, что крыша погребла всех. Вообще всех. Я видел, как горела Итта, и как горел ты… и я, я тоже… в конце…
— Любопытно… выходит мы здорово изменили сценарий. Оставили их с носом.
— Кто? Кто влез в мою голову.Кто все это вытворил со мной и со всеми… и раз уж ты там был. Говори, если знаешь!
— Все погибли, говоришь… — Эрл присел на стол, закинул ногу на ногу, поправил манжеты.
— С чего бы мне врать?
— Об этом не беспокойся. Думаю, ты знаешь как все обстоит у иттиитов с враньем. — Я верю. Но хотелось бы понять, за какие такие заслуги Подтемье оказало столько внимания к простому мальчишке. А?
— А может, я не простой мальчишка.
— Золотой? — Эрл ухмыльнулся. — Может, может…, но данных у нас немного. Весь ритуал праздника урожая обращен к культу красного короля. И тут никакого секрета. Все есть в библиотеке. Сказки, легенды и прочее. Почитай….
— Красного короля? Да читал я…. — Эрик смотрел на Эрла весьма серьезно. — Это же детские страшилки… и все…
— Как видишь недетские. Почитай ещё раз, словно правдивые хроники последней эпохи древнего мира…. Найдешь это чтение весьма увлекательным…
Эрл неспеша отсыпал кофе в турку мерной ложечкой, залил водой из кувшина, поставил на маленький огонь и снова присел перед Эриком.
— Ты готов слушать? Надеюсь, отготов. Потому что я буду говорить один раз.
Эрик закатил глаза, поджал губы, сложил на груди руки в театрально ожидающем жесте, но не произнес ни слова.
— Первое, что надо понимать — ты влип в это дерьмо неслучайно. конечно, есть вариант, что тебя выбрали потому, что ты псих ненормальный. А может, все же что-то в тебе есть. Какая-то сила. Ты этого не знаешь, а она есть. И если уж они тебя выбрали, они не отстанут. Говорю это как человек, давно изучающий Подтемье. Как тебе поступить? Можно копаться в сомнениях, не спать по ночам, ходить к женщинам грязным и подавленным. Им довольно быстро наскучит вытирать твои сопли и ты станешь никому не нужен. И в первую очередь себе. И есть вариант, который в сложных ситуациях выбирают сильные люди. А именно — оставаться собой. Не дать тем, кто пытается тебя сломать ни единого шанса. Гордо держать голову и продолжать смотреть на всех, как на керамических лошадок из лавки с игрушками. Делать то, к чему лежит твоя и именно твоя душа — трахать женщин, сочинять стихи, играть на гитаре… или на чем ты там ещё играешь…
— На лютне…
— Да хоть на барабанах. Просто не дай им тебя сломать.
— Кому? — Эрик сглотнул. — Если бы знать, кому тут нужно дать в морду, чтобы отстали… Я бы дал… А так…
— Силам, мой дорогой Травинский. Тем силам, о которых мы мало что знаем, но которые тянут к нам свои мерзкие потные ручонки, и без того уже испачканные тысячелетней кровью. Им так просто как Левону в морду не дашь. Ты в курсе, что ты сломал ему нос?
— Не-а. Эмиль.
— Ты смотри-ка! — Эрл ухмыльнулся. — Женщина пошла твоему брату на пользу… Все вы… одинаковые… — И замолчал, прислушиваясь к чему-то, а потом поспешно добавил: — Что-то мы заболтались. Поступим так. Ванна уже набралась, ты пойдешь мыться и смоешь все дерьмо, которое тебя травит… Три как следует, изнутри и снаружи, не жалея воды и мыла. А заодно грязищу за ушами и подмышками. Несомненно, смыть с себя то, что с тобой случилось, не получится. Однако ты удивишься, насколько внешний вид может поменять твои мысли. И как следствие — настроение. Ты бы знал это, если бы не презирал подобные журналы… Все, марш в ванну!
Эрик не встал, а напротив — разлегся на софе и демонстративно перекинул ноги через подлокотник. Эрл принялся варить кофе. Неспеша и явно с удовольствием помешивая в турке ложкой. Он не добавил ни слова. Ему это не было нужно. Он слушал, как жернова Эриковой мятежной души переваривают сказанное им на своих мозговых и чувственных кофемолках.
Мальчишке требовалось время. Эрл это знал.
Эрик мог бы поклясться, что чувствовал, как этот скользкий, беспардонный иттиит одним только присутствием раздевает его душу слой за слоем, читая все то, что мучило и терзало его детское, наивное существо, то, с чем не получалось справиться и почему он пришел к Мадам, едва проснулся, одинокий и потерянный, злой на всех и в первую очередь на себя самого, вернувшегося в Туон, хотя сам решил и поклялся уйти, любившего девушку собственного брата, хотя сам решил и поклялся не любить.
Наконец он поднялся и, снимая на ходу грязную рубаху, исчез по направлению ванны.
Эрл не оглянулся, он улыбался себе под нос, печально и снисходительно. Там, наверху, обласканный опытной куртизанкой Левон заканчивал третий заход во взрослую жизнь, а значит пора было выгонять его взашей. Тем более мадам действительно была приглашена на обед к Стробондо и ей тоже следовало поторопиться…
Когда через час Эрик вышел из ванны в розовом полотенце Мадам вокруг пояса, Эрл ждал его с расческой, ножницами и бритвой. На софе при этом лежал ворох какой-то черной одежды. Эрик пригляделся и повел бровью.
— Что это? Кожа?
— Садись, — Эрл указал на стул. — Будем возвращать твое славное имя.
— Имя — это поступки. — возразил Эрик, но на стул сел.
— Имя — это все. Имидж, осанка, риторика. И умение делать хорошую мину при дурной игре. Ты не покажешь им свои слабости. И не вывернешь душу тому, кто от тебя этого не ждёт. Они хотят и любят такого Травинского, который из принципа подставляет спину под шрамы, ничего не боится, лезет на рожон, как дурак. И не перед кем не оправдывается.
— Да не собирался я оправдываться…
— А что ты сейчас делаешь? Нет, дружок, это не твой путь. Мы подарим миру Травинского, которого они заслуживают. Такого, как они любят. Только много лучше. Нельзя идти против своей природы. Но от своей природы надо брать все. Это говорю тебе я. А я об этом знаю немало…
— Да что ты знаешь? Каково это — ни с того ни с сего становиться животным? Творить дичь и не помнить, что ты творил?!
— Подумаешь… Знаю и похуже… Сиди ровно и держи голову. Я беру бритву.
Продолжение следует...
- Часть 78
Автор: Итта Элиман
Источник: https://litclubbs.ru/articles/71633-belaja-gildija-2-glava-76.html
Содержание:
- Часть 27
Книга 2. Новый порядок капитана Чанова
- Часть 17
- Часть 25
- Часть 48
- Часть 72
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
