Кавенореализм
Эрика привел в чувство разговор двух персон. Говорили о непонятном, и не так чтобы очень захватывающе. Кое-что по верхам улавливалось, но только по верхам. Общей картины не складывалось.
Между тем, нечто внутри него слегка стабилизировалось и уравновесилось. Он почувствовал собственный язык, как отдельный центр управления. Понял, что чертежи слов в целом сохранились, и больше нет никаких препятствий к тому, чтобы их вновь произносить.
Пожалуй, можно попробовать открыть глаза. Медленно, осторожно. Он открыл их и не понял сперва, где он и зачем.
Это был светлый дом, полный неподвижных фигур. Некоторые из них диагональным жестом вытянутой руки яростно тянулись к солнцу, некоторые приставляли тыльную сторону ладони к опухолевидным головам. Эти, вторые, по всей видимости, испытывали глубокие внутренние диссонансы. Почти как он сам.
Были и такие, что растягивали руки в позе лучника, однако луки и стрелы им никто не выдал. Иные, по большей частью лысоватые, со степным прищуром, щедро указывали ладонью в сторону невидимого заката. Дескать, нахрен — это во-о-о-он туда.
Спасибо, дорогой друг... — подумал Эрик.
Сам он находился среди этих фигур и, очевидно, был одной из этих фигур, но какой-то особой, отдельной. Он не показывал где солнышко, не показывал где нахрен, не терзался внезапными озарениями и не охотился на невиданных зверей. Он стоял почти что в центре помещения в белой не то пропыленной, не то промелованной хламиде, с длинным морским кортиком, примотанным тонкой кожаной бечевкой к не то правой, не то левой бесчувственной ладони. Вторая его рука (все же скорее левая, чем правая) держала на вытянутой ладони тарелку с каким-то стрёмным пирожком, слишком большим для того, чтобы закусить, но слишком маленьким, чтобы наесться. Что все это могло означать, Эрик не имел ни малейшего понятия. Главное, он ощутил, что оцепенение отпускает и он может двигаться, и даже обретенная новая форма его совсем не ограничивает. Кожа его тоже включилась в взаимодействие с миром. Она дала понять, что он весь обмазан тонким слоем какого-то легкого и прочного материала. Материал этот застыл и высох, при желании его можно было бы проткнуть пальцем или просто порвать, как луковую шелуху, одним поворотом торса. Но тело, однако, ощутило некоторый странный комфорт. Некоторое далеко идущее удобство, сулящее дальнейшие плюшки и, конечно же, пирожки. Проснулось ли в нем привычное его любопытство или это была лень нехорошо заболевшего человека, однако Эрик остался стоять недвижно у круглого пиршественного стола.
Стол украшал большой котел, из которого высовывались высокие стебли подозрительного «неизвестно чего». От котла шли волны зеленоватого пара.
У стола сидели двое. Они неспешно и негромко беседовали. Кажется, один из них и был тот вчерашний доктор-хохотун, умеющий так смешно падать с лошади, ругаться, бить палкой лесных бродяг, а главное — во все горло хохотать.
Хороший доктор, — подумал Эрик, вдыхая зеленые пары.
Второй собеседник не особо внушал доверия — был он толст, гол, волосат, всклокочен, да к тому же с огромными зрачками.
— Ах, каналья, — проскрипел доктор едва слышимым севшим голоском. — Какой был пациент! Ах, какой пациент для неврологического исследования! Какой же я простофиля, что упустил его!
— А что с ним? — сухо спросил тот второй, не меняясь в лице.
— Амнезия. Но какая! Совершенно нетипическая. Такие, как он не впадают в амнезию. Такие, как он получают самое сильное — острый психоз. У амнезии совершенно другая динамика.
Второй неделанно заинтересовался, и доктор охотно пояснил:
— Амнезия — это болезнь слабаков, видишь ли. Или старчески слабеющих. Но этот был молод, как горный козленок. И жил бодро. Шрамы, набитые кулаки, переломы, ссадины. Половой признак будь здоров, вполне бывший в работе. Парень жил от души. Такие, как он не могут впасть в амнезию.
— А в чем разница? — толстый интересовался вполне целенаправленно.
Доктор знакомо расхохотался, правда сдавленно и хрипло, (но видит Солнце — Эрику стало заметно легче от этого его «ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха»), — перегнулся через стол и с обычным своим задушевным коварством негромко заговорил:
— Амнезия, дружище Самуил — это навроде коросты или помутневшего хрусталика. Или, если угодно, это такой защитный саван, который сознание надевает на себя с целью уберечься от источника постоянного вредного воздействия. Потому слабые умы впадают в амнезию, что у них нет другого выбора. А сильный ум, тем более еще и молодой — он сам по себе такая короста. Потому амнезия сильным умам не свойственна. Черт побери, видел бы ты тот мат, который он мне вчера поставил! Это немыслимо!
— А ты помнишь эту комбинацию? — спросил второй.
— Конечно! — расхохотался доктор. — Я всю жизнь полагал, что я хороший шахматист, но оказалось — ошибался.
Они засуетились, доставая и расставляя шахматы. Волосатый Самуил долго смотрел на комбинацию то слева, то справа, заходил с разных сторон, приближал к комбинации острый злой нос, не менее острый и не менее злой глаз, принюхивался, присматривался, а потом сказал глубокомысленно:
— Хм...
— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха, — ответил доктор и добавил негромко, но торжественно: — Вот именно, Сэмми. Вот именно. «Хм». Вот так Высшее Существо посылает поколения нахрен! Именно так! И сейчас, дружище, нахрен уходит наше поколение. Но ты и сам это понимаешь не хуже моего. — Доктор-хохотун неожиданно схватил себя ладонями за высокий череп и сжал пальцы. — Все кончается, Сэмми. Все идет к концу. Перевалило через экватор. Все это курлы-блять-мурлы идет к закату. И ничего, ничего за душой.
Самуил почтительно промолчал.
— Все бредят этой идиотской войной, — продолжал бормотать доктор. — Хотя понятно даже полному профану, что это не война, а тренировка. Чемпионат по выживанию. И этот фигляр наверняка сам это затеял. Долго ли разозлить дамочек... Что скажешь?
Самуил пожал губами.
— Есть разные мнения, — ответил он скупо.
На такую тему лучше было не раззваниваться даже с хорошо знакомыми людьми.
Доктору становилось все досаднее.
— А мне, получается, сидеть и ждать? Покуда в кого-нибудь из эскулапов прилетит стрела или камень из баллисты... и тогда только вспомнят про мою скромную персону?
— Не факт, — сказал Самуил. — Смерть — не всегда уважительная причина.
Он украдкой покосился на статую с кортиком в руке и с трудом удержал мрачную ухмылку. Глаза статуи бешено вращались, изыскивая какие-то ответы. Скорее всего, руки пацана устали находиться в таком положении, и вскоре пацан задвигается, и тогда старина военный врач Доди Либцихь не на шутку обосрется, может, и по-настоящему.
— Есть ли хоть что-то, что наши потайные управляющие пружины воспримут благосклонно в смысле участия и признания? — говорил доктор. — Что-то из ряда вон? Хотя бы этот пациент... новое поколение... по-новому свернутые мозги... Такой незаурядный случай... куда он мог деться, в таком отбитии... он же имени своего и то не знает, только «лошадка» да «лошадка» и говорит...
— ...Лошадка, — негромко сказала статуя.
Доктор замолк. Огляделась, остановив отяжелевший взгляд на Самуиле. Но тот, с немалым трудом сдерживая улыбку, изобразил недоумение. Доктор потряс головой, стряхивая наваждение, и продолжил:
— Как же мне войти обратно... в это болото, в котором однако просматривалось столько перспектив и надежд...
— Зря ты тогда проявил непочтительность к этому своему генералу... — безмятежно произнес Самуил, как нечто совсем банальное.
— Я не мог ему иначе объяснить, что его приказ преступен, — быстро и зло сказал Либцихь, мгновенно молодея на несколько лет. — Человек, с которым я был даже дружен... Не как с тобой, Сэмми, конечно же, но все-таки... чувствуется человек, которому можно и нужно оказать конфиданс. Как это у классиков: «На кой черт тогда нужны друзья?». Если человек не совсем говно, это видно по глазам...
— Генерал гвардии, — усмехнулся Самуил. — Не совсем говно? Генерал нашей... доблестной гвардии? Хех, дружище, а ты спрашиваешь почему наше болото тебя сторонится...
На это у доктора Доди Либциха ответа не нашлось.
Самуил медленно поднял со стула свое огромное толстое, до пояса обнаженное тело и зашаркал куда-то вглубь кулис своей просторной мастерской, неспешно обходя неподвижные фигуры. Вернулся он уже в длинном, до пола черном балахоне с серебрянными звездами и в высокой остроконечной шляпе. Данное одеяние эффектно спрятало всю его шерсть и жиры. В руках Самуил принес две набитые табаком трубки и толстую сальную пиршественную свечу, наполовину сгоревшую. Пламя свечи непрерывно колебалось под накатывающими сквозняками, отчего наружный свет, идущий из высоких окон поблек и приобрел оттенок выцветших обоев.
— Спас человеческую жизнь, — неспешно произнес Самуил, раскурившись. — Стал неинтересен болоту. Это не случайность, не неудачная ставка в игре. Это суть. Самая суть. Когда такое лишь побочный эффект, никому это не интересно. Но если ты своим личным положением рискнул ради спасения жизни совершенно постороннего человека... да хоть даже и не постороннего, а близкого — тебе нечего делать в болоте, совсем. И это принципиально. Возможно, это даже где-то записано прямым текстом... но профанам этого, конечно же, не говорят и не показывают. Не говорят и посвященным — такое обстоятельство может выясниться позже. Вот как и было с тобой, Доди.
Доди Либцихь был слишком понятлив и понимал вещи буквально на всю глубину. Правда прибивала его, делая неподвижным, и никакого вот этого «хахахахахахаха», благодаря которому все генеральские гостиные распахивались перед ним, как чресла кокоток перед кавалерийскими усами, совсем не было слышно. Доди, Доди... как же ты хорош и правилен.
Сейчас, упокоенный дымом отличного островного бурлея, Доди Либцихь притих, перемалывая новость на своих мозговых кофемолках. Именно сейчас и должно было прозвучать самое главное.
— Помнишь тот журнал... журнал медицинских осмотров командного состава вашего дивизиона? — спросил Самуил лукаво.
Либцихь немного подвис, нахмурился и перевел подозрительный взгляд на Самуила.
— А что с тем журналом?
— Ну ты же его помнишь, не так ли? Вижу, что помнишь... Ну вот. Не знаю, будет ли тебе от этого легче, но... ради этого журнала, а точнее — ради его прилежного скрупулезного заполнения, тебя и держали в болоте. Верный человек в чине сержанта два раза в месяц в твое отсутствие снимал копию со всего написанного и посылал в болото...
Губы Либциха скривились от осознания.
— Потом уже эту информацию болото могло использовать как угодно... скажем, через тебя или через любого другого фельдшера по всей стране заслать любому из наблюдаемых офицеров, к примеру, таблетки — ну хотя бы слабительное. А у него, допустим, понос — и нужны ему совсем другие таблетки. Но еще какой-нибудь верный человек подменил бы их в твое отсутствие. И тогда, получив из твоих рук неправильное лечение, бедняга офицер обосрался бы до смерти. А тебя, как лечащего врача, обвинили бы, запретили в профессии и отправили на каторгу. Вот классическая схема использования докторов. Вот что ты, собственно, потерял, дружище Доди... Надеюсь, печаль твоя безмерна, хе-хе-хе...
Либцихь какое-то время смотрел в центр стола, где уютно остывал паровой кальян на особенных травах, а потом внезапно расхохотался. Несовершенному миру явно не хватало его хохота.
— Но это же... положительно прекрасно! Действительно, печали моей нет конца и края, хахахахахахахахахахахахахахахаха! Обосрется!... Хахахахахахахахахахахахахахаххахахахах!!! Обоссссроооотся, ХАХАХАХАХАХАХАХА...
Самуил тоже посмеялся от души...
— Ну вот, а ты воображал, что опаздываешь к раздаче слонов, — сказал он Либциху чуть позже. — Не волнуйся насчет этого. Государство наше — дрянь, управляется вот таким набором цирковых трюков и идет к своему падению семиверстовыми шагами. Ты никуда не опаздываешь, дружище. Такие как ты, напротив, вскоре будут очень нужны. Главное, не лезь пока ни во что подобное нашему болоту.
— А ты, дружище Сэмми, хахахахаха, — парировал Либцихь, — отчего не отрясешь прах болота со своих ног?
— А куда я отрясу, помилуй меня Солнце? Мне уже не соскочить. Мне даже жить негде, если выгонят из мастерской, то прямая дорога на паперть. Вот я и буду до конца дней лепить этих... — он показал на фигуры.
— Ага... то есть потому тебя в болоте и держат, что... ты, хахахахахахахах, можешь слепить что-то не то... в какой-то, хахахахахахахахахах, момент. И за это типа тебя считают... функциональным, хахахахахахах, винтиком...
— Именно, старик! Ты все правильно понял. И ведь меня тоже могут взять за вымя. Тебя, вон, поди найди, а мой сарай с чучелАми знают многие. Придут и подожгут с четырех сторон...
— Ну, это не беда... хахахахаха... Налепишь новых.
— У меня тут ценности, — сказал Самуил приглушенным голосом. — Вот, например, моя единственная книга. Тираж один экземпляр.
Он достал откуда-то из-под стола массивную черную инкунабулу, мореную будто бы кровью по хорошо просушенной человеческой коже.
— А почему один? — придвинув к себе и листая книгу, спросил Либцихь.
— Долго с переплетом возиться, — отвечал Самуил. — Да и лень. Хорошая книга как скульптура, прочитает один человек — уже хорошо. Двое или трое — уже успех...
— Со скульптурой это удобнее, — Либциха повело на иронический лад. — Скульптуру можно созерцать сразу целыми группами. Вот эту твою скульптуру совершенно точно увидят все, кто придет сжигать твою мастерскую, дружище Сэмми. — Он оглядел статую с кортиком и тарелкой. — Особенная статуя. Ни к солнышку, ни за горизонт... Хахахахахаха... Отступаете вы, товарррыщ Бекончик, от строгих канонов кавенорррыализма, хахахахахахахахаха.....
Самуил Бекончик торжественно поднял к потолку указательный палец.
— Именно, старина, — сказал он с лукавым прищуром. — В этой статуе я решительно поднялся... не только над кавенореализмом, но и над самим собой.
Либцихь, больше не льнувший к столу под грузом усталости и эмоций, повернулся к статуе всем телом. Многое в этом шедевре сразу привлекло внимание опытного в анатомии отставного фельдшера.
— С кого же ты ее лепил, дружище? Что-то прямо... хахахахаха... навязчиво знакомое... Теряюсь в догадках, хотя в нашей... хахахахахаха... прекрасной Девании объехал, пожалуй, все веселые места...хахахаха.... а куда тут еще, черт побери, ездить, скажите на милость...
Самуил покрутил в воздухе шерстнатой ладонью:
— От каждой по способностям... впрочем, пустое. Обратил ли ты внимание на этот образ? Это же Немеси, великая мать четвертой древности...
— Немеси... четвертая древность... подожди-ка, старина, хехехехе.... у меня сейчас это в голове не сойдется...
— Очень давно, Доди, очень давно... Те, кто пережил Катаклизм, уже не знали о ней ничего. Хотя... это именно она к ним и пришла в виде Катаклизма. Но они этого, конечно же, не поняли. Те, кто были до них, знали ее как Фемиду. Они завязали ей глаза, как рабыне или пленнице, и дали в руки аптечные весы... жалкие, трусливые наркоманы... Им это, понятное дело, не помогло, пришла она и к ним. Те, кто были до них, знали о ней достаточно хорошо, но только по книгам. И только те, кто были до этих предпоследних известных нам, только те общались с ней накоротке. Четвертая древность.
— Когда же это было?
— Около пяти-шести тысяч лет, оттуда не осталось даже пыли.
— И кто же она?
— «Немеси». Справедливая месть. ПОЛНОЕ ВОЗМЕЗДИЕ....
Повисла тишина.
Красные глаза Эрика завращались совсем уж нервно, порываясь вырваться из глазниц. Но Либцихь, одурманенный дымами и вином, которое только что втихаря открыл, этого не заметил.
-... Окончательный расчет. Расплата по всем счетам, — продолжал нараспев Самуил. — Это куда ближе к теме нашего разговора, чем ты думаешь...
— Вот как? — Либцихь осоловело мотнул головой и сделал большой глоток вина прямо из горлышка. — Хохохохохохо...просвети же меня, причем тут...
— Ты думаешь ты обойден жизнью. Что тебя обнесли призовым граалем... Не спорь, ты это думаешь. Это видно по горечи некоторых твоих гримас. Потому ты ломишься в закрытые двери тайного собрания скучнейших людей, наедине с которыми ты за один вечер умер бы с тоски. Почему ты это делаешь?
— Нуууу, — Либцихь не нашел ничего лучше, чем расхохотаться. — .... хахахаха... ну ты спросишь, бывало, дружище, зачем... Черт знает зачем, надо же что-то делать... Надо же куда-то пытаться... Хотя бы пациента этого чертова отыскать, куда он мог подеваться...
Либцихь продемонстрировал порыв встать, дабы немедленно отправиться на поиски чертова пациента, но его так уже развезло от вина и дымов, что он не смог синхронно упереть в пол обе ноги.
— Все не так уж безнадежно, дружище, — покивал Самуил. — Ты захотел встать и ты встал.
Либциха немного повело вокруг своей оси, но он взялся за стол и так зафиксировался.
— В действительности, — продолжал Самуил. — То, что ты способен по-настоящему захотеть, ты можешь получить быстро и без особенных затруднений... А прочее... только химеры. Чего стоят дворцы, дорогие выезды, доходные угодья? Одни за это душу продают, а другие получают это все за бесплатно по факту рождения. Так почем же это все, какова настоящая цена? Ее нет! А поскольку нет настоящей цены, нет и товара...
— Подожди-подожди, — заплетающимся языком проговорил Либцихь. — К чему ты клонишь, жестокий человек? Как это «нет товара», если все тут вертится именно вокруг этого товара...
— А вот так. Потому и вертится. Чтобы такие как ты впадали в главную ошибку восприятия — искать в собственном зеркале то, чего в нем отродясь не бывало.
— Ну а эта... — Либцихь клюнул носом. — ... А эта... доста...ойнейшая особа с ножичком... кссстати небезызвестным... — он, наконец, узнал собственный трофейный кортик, — она каким боком к этому всему?
Улыбка Самуила Бекончика разрослась до немыслимой ширины. В своей странной, гулко ударяющей в каменный пол обуви он подошел к Либциху, становясь все больше и страшнее, звезды на его одеянии зловеще вспыхнули. И голос его звучал теперь гулко и как-будто бы со всех сторон.
— Она олицетворяет собой альтернативу всем материальным погремушкам. Всем! И нашим убогим позолоченным, и прошаренным светящимся — от гостей из Верхнего Мира. Она — великая мать, возвращающая справедливость, наказующая все преступления, восстанавливающая правильный порядок вещей. Она — это то единственно достойное, чего человек может по-настоящему захотеть, не уперевшись носом в зеркало... Взгляни же на саму статую поближе... Вот тарелка в ее левой руке, на тарелке нечто, что более всего отвечает определению «стрёмный пирожок». Этот предмет олицетворяет все в материальном мире, что можно захотеть и получить, или же получить, не захотев — такова исчерпывающая формула. Абсолютно все объекты материального мира — это «стрёмный пирожок».
Пирожок был действительно стрёмный, как половинка яйца с поперечным разрезом, с подобием подножия или же наоборот, с подножием подобия. При этом пирожок был отчетливо кулинарным объектом, но если всмотреться, то можно было угадать в нем очертание похоронного кургана или маленького неаккуратного надгробия.
Бедняга Либцихь чуть не упал, засмотревшись на это все, Самуил вовремя подхватил его под руку, не столько заботясь о друге, сколько не желая, чтобы тот раньше времени схватился за саму статую, — воистину, этот прекрасный сегодняшний анекдот почти удался.
— ...с одной стороны... да... рисунок твоего ума. Не плод, нет. Рисунок его. Даже не рисунок — набросок пьяною рукою кусочком угля на засморканной и заляпанной вином шелковой салфетке, за которую суровые лакеи завтра еще стребуют золотой... А вот в другой руке... можно лицезреть... как твой ум превращается в плод... в этот клинок...
— Каналья, это же мой....ик... трофейный кортик...
— ...Истинный Плод твоего ума — этот клинок, клинок справедливости и сведения всех счетов. Клинок, которым все безнадежные узлы будут разрублены к чертям собачьим! Клинок, которым... без всякой чванливой чепухи... без вот этого, — он показал на тянущихся к солнцу истуканов, — и без вот этого, — он показал на широкую ладонь, указывающую за горизонт, — без всего этого кровавого фиглярства и лживого скотства, без торговли стрёмным пирожком навынос... этот клинок вонзится во всю ложь, во все пирожки, оплетшие наш мир как паутина, и разрежет их все до единого!!! Всевластие стрёмного пирожка можно победить только так! Склонись же перед Великой Матерью Возмездия, и твой ум перестанет быть бесплодным!
Либцихь наконец-то собрал воедино ползающие как мокрицы мысли по поводу кортика, девшегося неведомо куда примерно тогда же, когда бесследно исчез пациент «лошадка». Глаза его натурально сдвинулись к переносице и скрестились на статуе. Статуя раздвоилась, расчетверилась, развосьмерилась, — и все смутные сомнения по вопросу «с кого ее лепили» слетели как с летних яблонь дым.
— Да ты, дружище, похоже... хахаха... тоже... плод ума..., — проговорил бедняга Либцихь уже просто в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь. — Но только... чьего?
— Твоего, конечно, — отвечал Самуил низким злорадным басом. — Как же может быть иначе?
— ..ххххээ... а я тогда... плод... чьего ума? — пробормотал Либцихь, качаясь как тростник на ветру.
— Ну, разумеется, моего. Нас же тут двое, разве нет? — сказал Самуил, потом приставил ладонь ко рту и прошептал с жестокою ухмылкой: — «...я.и.сааааам.всё.это.вииидел. Это.наш.с.тобой.секрет. Наш.с.тобою.секрет.»
В этот момент статуя пришла в движение. Одним поворотом плечей Эрик развалил стесняющую его кожуру из папье-маше и, размахивая кортиком, шагнул вперед.
— ЛОШАДКА!!!! — крикнул он ясным мальчишеским голосом, голосом всамделишного божества.
— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а, — вскричал бедняга Либцихь, надолго утратив умение заливисто и беспричинно хохотать.
Продолжение следует...
Автор: Итта Элиман
Источник: https://litclubbs.ru/articles/59911-belaja-gildija-2-chast-52.html
Содержание:
- Часть 27
Книга 2. Новый порядок капитана Чанова
- Часть 17
- Часть 25
- Часть 48
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: