Рассказы

Сергей Иванович с третьего этажа тряс мужу руку у машины и желал ни хвоста ни чешуи. Было без двадцати шесть, во дворе горел один фонарь. Я стояла рядом в куртке поверх халата и держала термос. Николай взял его, не глядя, и поставил на заднее сиденье...

– Вань, ты только посмотри на себя – ну чистый поросёнок! – Лера присела на корточки перед сыном и потянула за мокрый резиновый сапожок, но мальчик дёрнул ногой, захохотал и запрыгал на месте, расплёскивая грязную воду по прихожей. – Ну всё-всё, герой луж, сейчас пойдём умываться, – она поймала его за вторую ногу и всё-таки стянула сапог. Внутри хлюпало. Второй снялся легче, и Ваня остался в мокрых шерстяных носках на тёплом полу. – Пойдём, мой грязнуля, пойдём. Она и сама выглядела не лучше. Куртка в пятнах от слякоти, джинсы мокрые до колен, волосы выбились из хвоста и прилипли к вискам...

Отец Александр принимал исповедь. Увидев направляющуюся к нему Зинаиду, подумал, что снова придётся слушать осуждение вместо покаяния. Так многие делают — ищут оправдание своим грехам, своей душевной чёрствости, вместо того, чтобы от чистого сердца сказать: «Грешен, Господи». Грех они признают — да, мол, батюшка, согрешил, или согрешила, но это случилось потому, что... и исподволь переваливают вину на кого-то другого. Зинаида подошла и склонила голову: на глазах слёзы, подбородок трясётся. Отец Александр терпеливо ждёт...

Эрцгерцог Австрии 30 сентября 2023 года женился на Наташе Румянцовой-Пашкевич. Потомок белоэмигрантов стала принцессой, но сказка длилась недолго: пара развелась уже через год. Пару лет назад я рассказывала читателям своего блога о двух русских невестах Габсбургов...

– Пап, а можно я с вами? – Злата ужасно волновалась, задавая этот вроде бы элементарный вопрос. – Ну пожалуйста. Я буду сидеть тихо-тихо! Я даже дышать буду тихо, честно-честно. Возьмите меня, а? Утро было субботнее, ленивое. За столом сидели трое – отец и братья – и над столом выросла гора всякого добра: блёсны, две катушки лески, зип-пакет с мормышками, термос, коробка спичек. Злата смотрела на эту гору снизу вверх, и сердце у неё стучало где-то в горле. Целый час она собиралась с духом. Целый час репетировала перед зеркалом в ванной, как скажет...

— А я тебе говорила, что крутить романы с начальством — плохая идея! — отчитывала Ксению подруга Наташа. — Ничего я не крутила. Оно само закрутилось! Что я могла поделать? — Головой думать, а не… а не сердцем! Если тут речь о сердце, конечно. И куда ты теперь едешь? — Да просто отвлечься! — Слушай, тебя бросил мужик, ты ушла с работы. Уверена, что сейчас самое время развлекаться? — Да не развлекаться, Наташа! А отвлекаться! Ты хуже матери, ей Богу! — Кстати, ты сказала матери, что осталась без работы,...

– Ира! Ирина, стой! Ты что это надумала? Окрик настиг Иру у мусорных баков, и она так и замерла, не решаясь сделать еще хоть шаг, с матрасом в обнимку. Скатанный в тугой рулон и перетянутый маминым пояском от халата, матрас казался живым. Он то и дело норовил вырваться из рук Ирины, чтобы развернуться вновь, напоминая о том, чего было уже не вернуть. Ира нарочно вышла со своей ношей из дома ни свет ни заря. Пока соседи спали. Не хотела ни с кем встречаться. И надо же было такому случиться, что ей...

К морю он любил ездить не в сезон. И один. Гулять у самой кромки воды, закутавшись в шарф, и молчать. Додумывать недописанные повести и придумывать сюжеты для новых. В одиночестве ему работалось лучше. И потом — разве можно одиночество у моря считать одиночеством? Нет. Море — это целый мир. Резкие крики чаек заставляли вздрагивать и через это вздрагивание в голове что-то происходило, что-то взрывалось и переворачивалось. Находились слова, которые он искал долгие месяцы до приезда на море. Жена с этой его привычкой смирилась...

НАЧАЛО Даша так и сидела, вцепившись в ручку двери. Тоня перегнулась через нее и нажала кнопку блокировки, и замки обеих дверей сели в гнезда со стуком. – Сиди, – сказала она. Она выехала с заправки и, сама не зная зачем, проехала километра три. Потом съехала на щебенку обочины, под рекламный щит со смеющейся семьей и новостройками, и заглушила двигатель. Руль был холодный, и Тоня положила на него лоб. Сначала она просто сидела. Потом вдруг ударила по рулю ладонью, раз, еще раз, и сигнал коротко рявкнул на всю трассу...

В деревне Липовка время текло иначе. Оно не торопилось, а скорее переливалось, как густой мед в прозрачной банке, меняя цвет от утреннего золотого до вечернего, багряного. Школа стояла на пригорке, и из ее окон был виден бескрайний колхозный простор, где школьники, такие же молодые и зеленые, как сама трава, проводили свои летние дни. Тихон сидел на третьей парте у окна. Это было его место, его наблюдательный пункт. Он был невысоким, коренастым, с руками, которые уже тогда, в пятнадцать лет, знали тяжесть вил и лопат...

Стоял декабрь. Крохотные пушинки снега медленно оседали на дорогу. В мягком жёлтом свете единственного фонаря эта обычная картинка казалась чем-то крайне завораживающим. Пришлось остановиться, вдохнуть морозный воздух, почувствовать пробирающий холод, чтобы больше не возникало соблазна остаться здесь подольше. За домами погасла подсветка большого торгового центра. Время перевалило за одиннадцать вечера — других объяснений в голове не появилось. Не знаю, мешал думать снег или двенадцатичасовая рабочая смена на мебельном комбинате неподалёку...