Рассказы

К Ольгиному удивлению от ворот до крыльца дома была разметена узенькая тропинка. Запасной ключ висел, как и прежде, за старым глиняным цветочным горшком справа от двери. Дверь скрипнула, но открылась легко. Дом встретил холодом, сыростью, затхлость. Ольга, хоть и промёрзла с дороги, но вдохнула глубоко, полной грудью. И в этом воздухе почудился знакомый только ей запах детства, уюта и маминой любви. Ольга тяжело вздохнула, но сдержала подступившую слезу. Давно привыкла сдерживаться и не плакать....

– Ну и зачем тебе столица?! – воскликнул Артём, резко обернувшись к Оксане. – Чем здесь плохо? А здешний институт тебе чем не угодил? Почему ты принимаешь подобные решения, не советуясь со мной?! В его взгляде читались и обида, и искреннее недоумение, словно он не мог поверить, что Оксана даже не обсудила с ним такой важный шаг. Ему казалось, будто она в какой‑то степени его подвела. А Оксана в это время старалась держать себя в руках. Она недовольно поджала губы, пытаясь говорить спокойно и ровно, но голос всё равно чуть дрогнул...

Вхолостую исходив избу, слыша все тот же про­клятый писк, Иван сунулся за дверь, оглядел с фона­риком и сени, и казенку, и даже ограду с палисадником. Ничего не обнаружив, раздраженный вернулся в избу. – Но, елки-моталки, уже ночь-полночь, а мы все не спим!.. И что это за бома* пищит? (*Бома – нечистый.) – А по-моему, из-под пола доносится, – вслух подумала Ирина. – Надо, отец, в подполье ­глянуть. – Вот сама и гляди, а мне уже надоело все, – махнул рукой Иван, устраиваясь спать в детскую кроватку, поджимая ноги и гадая, что лучше укрыть коротеньким одеяльцем, – ноги и ли голову...

Иван давно не навещал свою тётушку, а в эту осень решился поехать к ней на хутор, расположенный в трёх километрах от крайней деревни, где ходил рейсовый автобус. Студент приехал налегке, но захватил фотоаппарат, чтобы сделать побольше красивых снимков. Стояла настоящая золотая осень. Анна Николаевна жила одна, овдовев три года назад, однако покидать насиженное место ей не хотелось, и даже ранней осенью она топила печь в небольшом домике, и держала кур, козу, семью гусей, кошек и собаку. Двор её был тщательно огорожен, за ним имелся огород и сад за высоким забором...

Он считал, что его жизнь идеальна: карьера, деньги, красивая жена. Но одна фраза — «Я беременна» — разрушила всё. Его реакция была мгновенной и жестокой: «Надеюсь, это шутка?» А через несколько часов её сумка уже лежала на улице. Месяцы спустя, мучимый странными снами и леденящим холодом в своей некогда уютной квартире, он узнаёт, где она находится. Он приходит в роддом с букетом и извинениями, готовый всё исправить. Но когда он просит подержать на руках своего новорождённого сына, жена смотрит на него ледяным взглядом и произносит всего несколько слов...

Утро начиналось как обычно: Ваня Дудкин опаздывал. Схватив в одну руку бутерброд с колбасой, а в другую — мусорный пакет, он заглянул в комнату, где безмятежно сопела жена, и обиженно фыркнул. «Могла бы и проснуться пораньше, завтрак приготовить, — подал голос внутренний Дудкин, с которым Ваня был солидарен всегда и во всём. — Подумаешь, выходной. Я же работаю. Между прочим, на благо семьи». По дороге к мусорным бакам за Ваней увязался кот. Зверь был приставуч и орал так, словно за окном март, а не холодный январь...

Есть пары, на которых смотришь и думаешь: «Вот это любовь». А есть те, за которыми хочется наблюдать с попкорном. Их жизнь напоминает сериал с бесконечными сезонами, непредсказуемыми сюжетными поворотами и диалогами, достойными сценаристов лучших ситкомов...

Ее тогда спешно увезли, а дом «травили». Сколько ей было, восемь, девять? Верея не помнила. От станции около километра в гору. Верея шла, сумки в руках, на голове косынка – от палящего солнца. Зелень, зелень вокруг, пчелы кружат, растут репешок и сныть, сон-трава и душица. А раньше здесь были поля, и молодые мужчины складывали по осени сено, солому в копны, а дальше – в скирды, в ометы, в одонья. Возвращаться боязно, и ведь она точно помнила: «травили» дом. Кто знает, может быть, никого не осталось, ничего не осталось, лишь прогнившие доски да ржавчина, и на солнце – пыль...

– Я смогу! Я точно смогу! Миша стоял в светлой палате реабилитационного центра, и в этот момент мир словно сжался до размеров небольшого пространства вокруг него. Он глубоко вдохнул, сосредоточился и, собрав всю волю в кулак, сделал первый крошечный шаг. Потом ещё один, и ещё. Движения были осторожными, неуверенными, но они были – настоящие, живые шаги, которые он так долго мечтал совершить. – Я… Смотри, я сделал шаг! Я могу ходить! – голос Миши дрожал от волнения, а в глазах сияла такая искренняя, почти детская радость, что невозможно было не улыбнуться...

— Сто двадцать квадратов в центре, Вика. Понимаешь? Сто двадцать! — Дмитрий швырнул ключи на стол так, что они подпрыгнули и упали на пол. Виктория сидела на диване, сжимая в руках фарфоровую статуэтку — слоника, которого бабушка Антонина привезла из Ленинграда в шестьдесят втором. Крошечного слоника с отбитым хоботком. — Там семь комнат, Дим. Семь, — прошептала она. — Бабушка жила там пятьдесят лет. — Ну и что? — он поднял ключи, бросил их в карман пиджака. — Она умерла полгода назад. Квартира пустует...

Беда всей деревни началась с объявления. Одного из тех, что звучали по громкоговорителю каждый вечер. Никто тогда ещё не боялся таких объявлений, а чаще даже пропускал их мимо ушей. Но знай мы тогда, что нас ждёт – попытались бы тут же уехать. "Иосиф Медведев, подойди на свой участок, бабушка тебя потеряла", — голос администраторши Любы разлетелся по посёлку. С лёгким шуршанием он звучал из всех динамиков, которые висели чуть ли не на каждом углу, — "Повторяю. Иосиф Медведев, подойди на свой участок, бабушка тебя потеряла"...