263,3 тыс подписчиков

Белая Гильдия 2. Часть 69

19 ноября 202419 ноя 2024

16 мин

Двое на плоту, не считая русалок Эмиль стоял у конюшни и держал под уздцы Бубу, оседланного двойным седлом и навьюченного вещами. Несмотря на теплый вечер на Эмиле были свитер и куртка, а на поясе вместо меча только его нож в ножнах. Тот старый, потому что новый я ему пока не купила... Вид у Эмиля был сложный. Нижняя губа его опухла и посинела, но спину он держал непривычно прямо, а смотрел уверенно и спокойно. — Ты бы хоть лед приложил. — Я подошла. Не обняла, просто улыбнулась ему. — Я прикладывал, — он дотронулся до разбитой губы, поморщился. Было видно, что Эмиль все еще зол, но на кого именно, я не знала, поэтому спросила: — Видел Эрика? — Нет. — Но тебе все рассказали? — А то как же! Тигиль постарался. — Эмиль поджал губы, посмотрел в сторону. — Я не хочу об этом говорить, Итта. И не хочу в этом разбираться. Последние три дня и так выдались не из легких... — А если он что-нибудь вытворит? Он так хотел сбежать на войну. Вдруг он... — Никуда он не сбежит, — голос Эмиля стал раздраж

Читать с самого начала

Двое на плоту, не считая русалок

Эмиль стоял у конюшни и держал под уздцы Бубу, оседланного двойным седлом и навьюченного вещами. Несмотря на теплый вечер на Эмиле были свитер и куртка, а на поясе вместо меча только его нож в ножнах. Тот старый, потому что новый я ему пока не купила...

Вид у Эмиля был сложный. Нижняя губа его опухла и посинела, но спину он держал непривычно прямо, а смотрел уверенно и спокойно.

— Ты бы хоть лед приложил. — Я подошла. Не обняла, просто улыбнулась ему.

— Я прикладывал, — он дотронулся до разбитой губы, поморщился.

Было видно, что Эмиль все еще зол, но на кого именно, я не знала, поэтому спросила:

— Видел Эрика?

— Нет.

— Но тебе все рассказали?

— А то как же! Тигиль постарался. — Эмиль поджал губы, посмотрел в сторону. — Я не хочу об этом говорить, Итта. И не хочу в этом разбираться. Последние три дня и так выдались не из легких...

— А если он что-нибудь вытворит? Он так хотел сбежать на войну. Вдруг он...

— Никуда он не сбежит, — голос Эмиля стал раздраженным. — Когда я пришел за вещами — гитары не было. Но лютня на месте, и другие его сокровища тоже. Не переживай. Он слишком тщеславный, чтобы трусливо сбежать и оставить о себе такую память. Скорее всего он постарается все исправить...

— Как?

— Да мне все равно.

— Но у тебя же есть версии. Ты знаешь его лучше всех.

— Версии? Думаешь Эрик многовариантен?

— Что ты имеешь ввиду?

— Итта... — Эмиль сделал шаг навстречу, доверительно взял меня за локти. — Я пригласил тебя на свидание... Наверное надо было сразу предупредить, что это свидание... но...

Он запнулся, посмотрел мне в глаза, и я почувствовала, как напряжены его нервы, как он отчаянно старается не думать о том, о чем привык думать постоянно. О других. Мне стало стыдно. Я так привыкла, что он все решает и обо всем беспокоиться... Мне и в голову не пришло, как бестактно выглядят все мои вопросы об Эрике сейчас, когда Эмиль ждал меня в назначенное время, готовый к какой-то поездке. Поездке для нас двоих. «Двое и больше никого». Я прочитала это в его взгляде.

Милый Эмиль. Прости, что я такая несообразительная. И я улыбнулась, взяла его за руку и спросила:

— Значит, ты все-таки решил сбежать на необитаемый остров?

— Да, решил, — Эмиль кивнул. — И я рад, что ты пришла. Молодец, что оделась тепло.

— Ты же предупредил.

— Тогда едем?

Он влетел на Бубу, подал мне руку. Я поставила ногу в стремя, и Эмиль втянул меня в седло позади себя.

Его спина ждала, что я обовью ее руками. И я конечно обвила, крепко собрала в кулаки парусиновую ткань, прижалась к куртке щекой, закрыла глаза.

От куртки пахло Эмилем, все остальное пахло Бубой и теплым осенним днем.

Мы выехали за Южные ворота и поехали куда-то на восток — полями. Было совершенно неважно, куда мы направляемся. Эмиль принял решение, я ему безоговорочно доверяю. Я ему доверяю, да...

И все же, когда моя внутренняя карта показала, что мы едем к Феху, я удивилась. Последнее путешествие к озеру Фех принесло нам слишком много сложных переживаний. Тогда за мной ухаживал Эрик, да так, что единственным желанием Эмиля на свое пятнадцатилетие было не подать виду, насколько он уязвлен... А тут... Вдруг Фех... И свидание...

Перед знакомой пристанью мы спешились. Эмиль принял меня на руки.

— Что скажешь? Я подумал — поплавать по озеру вдвоем. Ты не против? Или ты хотела бы какое-то другое свидание? Не знаю... — он выпустил меня из объятий, провел рукой по коротким волосам. Просто по привычке, без всякого смущения.

— Эм.. — я взяла его за руку. — Я не хочу другое свидание. Я люблю воду. Я люблю плавать. Мне... очень нравится здесь. Ты что, взял баню в аренду?

— Да... Взял. Так что если удастся отчалить от пристани, может еще и походим под парусом, до острова какого доплывем.

— Необитаемого?

— Желательно. — Он улыбнулся, чуть криво из-за опухшей губы и принялся сгружать с Бубы рюкзак и завернутые в брезент одеяла. — Хозяин сказал, дров должно хватить. А еще они поменяли скамейку.

Он привязал Бубу к той же березе, к которой Эрик в мае привязывал Жустика. Казалось это было в другой жизни, очень давно. Однако листья на березе были те же самые, только тогда они были молоденькие, едва раскрывшиеся, а теперь почти все пожелтели...

Мы убедились, что у Бубы есть доступ к траве и воде, собрали вещи и пошли по длинным мосткам к бане, принадлежащей теперь только нам двоим. Мы не держались за руки, а шли друг за другом. Дул легкий ветерок, северный... тот, который «суровый парень. Холодный, злой властелин осенних ураганов и стужи». Именно он.

Эмиль оставил вещи на палубе и сразу пошел возиться с дровами.

— Разбери, пожалуйста, рюкзак... Я затоплю. А то пока нагреется, это не быстро. Успеем замерзнуть... — сказал он и исчез в бане.

Я открыла рюкзак Эмиля и принялась доставать то, что Эмиль так предусмотрительно приготовил для нашего свидания. Я раскладывала на свежей, приколоченной к палубе скамейке свечи, хлеб, сыр, окорок, мешочек с чаем, кулек с сухой гурской кашей и яблоки, и думала, что по сути это можно считать за второе свидание. Первое случилось в Алъере перед расставанием, а потом произошло столько разных событий, что нам почти не доводилось побыть вдвоем.

Кроме еды в рюкзаке нашлись запасная рубашка и блокнот. Я не удержалась и быстро пролистала страницы. Там были какие-то записи по датам, списки дежурств, а еще там была очень скрупулезно нарисованная карандашом карета, лежащая на боку, и... портрет... Портрет случайно мелькнул при перелистывании в самом конце блокнота, и непонятно было, когда его сделали, недавно или еще до каникул. Чуть в углу листа, так, точно художник стеснялся, была нарисована девушка с длинными, тщательно, до черного заштрихованными волосами, и с такими же черными, сильным нажатием карандаша нарисованными глазами, губы немного съехали вправо, но вот плечи и грудь были очень пропорциональными, округлыми. Грудь условно пряталась под жакет, но ее очертания так тщательно просматривались, что я поняла — это я, та, которую моют из шланга, отмывают от дерьма королевской тюрьмы... Мой альбом, оставшийся в Озерье хранил похожий портрет мокрого Эмиля, особенно мне удались его глаза и жилистая шея. А вот с кудрями я переборщила...

Я смотрела на рисунок, и по душе разливалось горячее, почти обжигающее счастье. Тайное признание, которое я случайно нашла в его блокноте, обрушилось на меня уже не пеной прибоя, а настоящей штормовой волной уверенности в правильности всего происходящего, в волшебном знаке каждого мгновения, в несомненно единственно верной точке положения каждого здесь и сейчас. Да, любовь между человеком и иттиитом сложна. Но любовь всегда сложна. А если вот так повезло, что мы встретились и полюбили... Надо радоваться, быть благодарными...

Скрипнула дверь бани, я резко захлопнула блокнот и быстро сунула его обратно в рюкзак.

— Все в порядке! — сообщил Эмиль. Он улыбался. — Скоро будет тепло. Предлагаю отплывать.

Он скинул куртку на скамейку и полез на мостки отвязывать баню от причала. Отвязал, толкнул ботинком борт и прыгнул на палубу.

Я не мешала. Смотрела, как он ловко орудует веслом, наставляя неуклюжую плавучую баню плыть прочь от берега. Подальше от всего и от всех. Только он, мальчик в свитере и перчатках, толкающий веслом озерную гладь, и я девочка — иттиитка, рвущаяся чувствами между двумя стихиями, двумя природами, небом и водой, счастьем и сожалением. Глупая девочка, чувствующая избыточно много...

Баня, нехотя петляя, выплывала на простор — берег с оставшимся на нем Бубой уменьшался, зато вокруг нас распахивалось большое в меру синее небо, уже обещающее скорые сумерки, скоро, вот-вот... но пока на сером шелке озера мелькали солнечные блики, и верхушки удаляющихся берез горели золотой охрой.

Эмиль убрал весло на кованые петли под бортом и подошел ко мне. Счастливый, даже слегка румяный. Ему очень давно надо было отчалить от какого-нибудь берега, перестать переживать и расправить плечи.

— Ну вот, — улыбнулся он. — Пожалуй, можно поднимать парус.

Озеро Фех, большое и полное живности, украшали острова, похожие на осенние листья, брошенные великаном в лужу.

Мы огибали их — ярких, уютных, с их причудливыми линиями берегов и, конечно, всякими тайнами.

Хотелось спрятаться, затеряться, уйти как можно дальше от привычной жизни в дикие края, забыть обо всем и всех, свои имена и имена друзей, ненадолго, конечно, но вот прямо сейчас, да.

Северный ветер упирался кулаком в парус и бодро подталкивал плавучую баню дальше. Мы искали самое красивое место, такое, где ветер бы притих и мир наконец-то оставил бы нас вдвоем.

Широкая протока между двумя островами была платиновой от заходящего солнца. Оно как раз светило сюда, повиснув между кудрявыми соснами правого острова и лиственными, уже желтеющими кронами — левого.

— Как в сказке... — восхищенно проговорила я.

— Здесь? — спросил Эмиль.

— О, да! Именно здесь! Надеюсь, они максимально необитаемы.

Мы медленно вплыли в протоку, на середине которой парус упал, Эмиль свернул его и, оставив дрейфовать баню, сказал:

— Давай поедим чего-нибудь, а? Я пока дров подкину.

Он ушел проверять баню, а я быстро нарезала хлеб, сыр и мясо. Потом Эмиль развел керосиновую плитку, долго возился, там что-то отсырело и не хотело гореть. Но в итоге он починил, и мы вскипятили чайник. Итак. У нас были: прекрасные берега, закатное небо, дымящая баня, скамейка, бумага из-под окорока вместо скатерти, бутерброды и чай.

— Там еще огурец был, — сказал Эмиль, полез в рюкзак и достал большой зеленый огурчик.

Я нарезала его колечками, красиво разложила на бутерброды.

— Обалдеть вкусно! — с полным ртом сказал Эмиль. — Ешь.

Есть мне не хотелось. Мы хорошо пообедали днем в столовой, прежде, чем Эмиль назначил мне встречу в шесть у конюшни, а потом исчез.

Я пила чай, грелась. Пока мы бороздили просторы большого озера в поисках укромного места, я замерзла. Даже несмотря на бордовый свитер и свой новый стеганый дублет, руки задубели, да так, что чай не помог, и Эмиль отдал мне свои перчатки и куртку. Он работал, его руки были теплыми.

— Скоро пойдем париться, — сказал он. — Только чай допью. Хочешь, иди первая. Там тепло.

Он сказал это просто, как ни в чем не бывало, но в чувствах его мгновенно натянулась струна ожидания. Мы оба понимали, что означает для нас вдвоем оказаться в бане.

Утром в лазарете все началось само собой, на порыве. Но сейчас все было иначе. Я наблюдала, как Эмиль сутулится, сидя на скамейке, как жует бутерброд и как поднимает упавший на деревянный пол кусочек огурца и кидает его рыбам.

Мне отчаянно хотелось спросить: Эмиль, ты такой прекрасный, красивый и умный, смелый и добрый... Почему именно я? Ты видел, какой я могу быть. И все еще хочешь разделить со мной жизнь... Ты уверен?

Но я не спросила. Возможно, потому что не хотела портить такой важный в моей жизни момент, а возможно потому что видела и слышала — он уверен.

Пока мы ужинали, плот незаметно отнесло к берегу, где мы наткнулись на торчащий под водой камень.

Нас тряхнуло и развернуло.

Эмиль встал, вытащил из-под борта весло и оттолкнулся им от камня, направляя нас назад — на глубину. Плот качнуло, Эмиль потерял равновесие, и чтобы не упасть смешно проплясал ногами по палубе.

Я улыбнулась.

— А говорил, не умеешь танцевать!

— Не умею. — Он вернул весло на место и уселся рядом со мной. — Папа пробовал научить меня похожему танцу.

— Вот как. А ты, конечно, сопротивлялся.

— Нет. Мне пришлось стараться. — Он снова поднялся, взялся одной рукой за мачту, чтобы не свалиться на шатком полу и выбил ботинками по палубе громкий ритм. Мне показалось — вполне ловко. — Вот все, чего я добился. Ритм простенький. Раз, раз, раз-раз, пауза, раз... — Эмиль прощелкал ритм пальцами и сел рядом со мной. — Папа любил заключать пари! Сказал — если станцует на столе, я соглашусь учиться...

— Расскажи.

— Может все-таки греться? — Эмиль обнял меня, осторожно, со спины, взял мои ладони в свои и растер их.

Я почему-то смутилась. Мне вдруг захотелось оттянуть момент близости, побыть вот так в его объятиях и поговорить. Я почувствовала, что и он хочет того же.

— Расскажи, — повторила я. — Ты же хочешь!

— Пожалуй, хочу... Это хорошее воспоминание. Одно из лучших. Последняя весна вместе. Нам с Эриком только исполнилось одиннадцать. Яблони цвели. Вся семья собралась в саду. Папа надел дедушкин капитанский китель, ловко запрыгнул в ботинках прямо на стол... И стал танцевать. Выбивал каблуками по столешнице невообразимый ритм. Сейчас я понимаю, зачем он это сделал. В детстве я боялся сцены. Папа хотел показать мне, что быть нелепым не страшно, а весело. Было и правда весело! Все хлопали, но ботинки так стучали, что перебивали аплодисменты. Папа потом объяснил, что это чечётка. Такой танец одними подошвами, без музыки. Странный. Но мне понравился. Папин туонский товарищ был родом с Дальнего Континента. Он его научил. Так что это заморский танец. Его папа танцевал для мамы при первом знакомстве — хотел удивить.

— Все-таки у Эрика есть кое-что и от папы, — не удержалась я.

— То, что папе досталось от деда, есть и у Эрика... Но этого немного.

— Например?

— Например внезапное безрассудство.

— У тебя оно тоже есть.

— Не отрицаю.

— А мама? — я забралась ладонями в рукава его свитера, прислонилась затылком к его плечу. — Какая она была? Она тоже умела танцевать чечетку?

— Возможно. Мама умела все. Она же... была из очень образованной семьи, и к тому же богатой. Ее научили всему, что положено уметь барышне... Остальному она научилась сама.

— Да... барышне. Эм, я давно хотела спросить — а родители мамы, они где? живы? Ведь это ваши с Эриком бабушка с дедушкой.

— Понятия не имею, где они... — буркнул Эмиль. — Мы видели их только один раз.

— Мама не общалась с родителями?

— Скорее они не общались с ней. После того, что она выкинула, они не смогли это пережить. Она училась в Кивиде, в колледже для богатых девиц. Плюс куча частных педагогов по языкам. Она просила, ей не отказывали. Она обещала послушаться родителей в выборе жениха. Ей нашли достойную партию... Так говорят, когда родители из благих намерений пытаются испортить жизнь своим детям. Она согласилась. А потом... Летом триста третьего года был концерт кивидского оркестра, где солировал папа. Он был виртуозным флейтистом. Дважды брал Кубок Солнца. После концерта закатили прием во дворце Золотого Сечения. Слышала о таком?

— Ну еще бы, — восхитилась я. — Там находится древняя статуя богини Идиты, которую откопали в Перепусках. А еще там останавливается король и принимают послов.

— Да. Только богиню звали Афродита. В учебниках ошибка. — Эмиль фыркнул. — И не единственная...

— Рассказывай дальше.

— Банкет был закрытый. Для богатых кивидцев. И послов каких-то тоже. Туда пригласили папу и его педагога — господина Меллиса.

— Меллиса? Твоего педагога?

— Нашего с папой. Тогда Старый Лис был моложе на... восемнадцать лет и сам еще сватался к мадам Меллис... — голос Эмиля стал мягче. — Он мне и рассказал о первой встрече родителей. Папа не был так многословен по поводу истории своей любви. Он говорил одно — это была любовь с первого взгляда. Я всегда думал об этом с сомнением. Считал, что неосмотрительно выбирать себе пару с первого взгляда...

— Эм... Ты...

— Я же не знал, что это происходит почти мгновенно. Не знал, что унаследовал от отца и эту черту...

— Похоже в детстве ты был еще большим занудой.

— Даже не представляешь насколько. Но знаешь что, в одном я все же оказался прав. Господин Меллис рассказал мне не только про чечетку. На вилле Золотого Сечения есть зал с экспонатами древнего мира. Вот в этом зале, где другим гостям было скучно, встретились мама и папа. И пробыли там очень долго, обсуждая каждую ржавую штуковину. Так что интересы оказались важнее. А чечетка и прочее — это было уже потом.

— Так значит... — осторожно начала я. — Наша встреча... это все роанская ваза? Эрик прав? Но я... я же вспомнила о ней совершенно случайно...

— Наша встреча? — Эмиль выдохнул мне в ухо теплый воздух, снова глубоко вдохнул. Ветер сбил дым от банной трубы в нашу сторону. Эмиль закашлялся, замер. И замерла я, понимая, что спросила что-то лишнее. Пауза показалась мне бесконечно долгой, мучительной. Но она истекла и Эмиль произнес — глухо, тихо:

— Ну ладно. Раз уж ты непременно хочешь все знать, — он снова кашлянул. — Сначала я просто за тобой наблюдал. Ты была необычайно красивая, нельзя было этого не заметить. Твои глаза, волосы и... твоя улыбка... такая открытая. Все было важно. Каждая мелочь. Но ваза... Роанская ваза сделала со мной нечто особенное... Так что да, я влюбился с первого взгляда, но оправдание за подобное безрассудство у меня все же есть.

— Очень сомнительное оправдание... — я повернула голову, чтобы дотянуться до его губ. Они были холодными и очень нежными. Им явно больше понравилось целоваться, чем участвовать в разговоре.

Стало тихо. Вода плескалась у нас под бортом. Ветерок играл волосами. Запах озера смешался с запахами дыхания. Я подумала, что больше никогда не попрошу у Эмиля признаний, но запомню каждое произнесенное им сегодня слово на всю жизнь.

— Идем греться... — сбивчиво прошептал Эмиль.

И тут в борт что-то ударило. Раз. Другой. Раздалось несколько попеременных плесков. Мы снова врезались в камень.

Эмиль нехотя отпустил меня из объятий, встал и взялся за весло.

— Надо наверное пристать к берегу.... пока... пока будем париться... — отталкиваясь веслом от камня проговорил он. — На середине протоки течение интенсивнее. Вот и относит. Черт!

Эмиль дернул весло на себя так, будто кто-то тащил его с той стороны. Я вскочила помочь, но поздно. Весло Эмиль не удержал, оно выскользнуло у него из рук, стукнуло о борт и исчезло в озере. И в тот же миг с другой стороны плота послышался плеск и стук дерева об дерево. Мы обернулись. Кованые петли под дальним бортом пустовали. Второе весло тоже исчезло.

— Это что — русалки? — предположил Эмиль.

- Да! - я услышала русалок так неожиданно, точно они все это время умело прятались от моего дара, а теперь позвали. Сказали — иди. Мы ждем. Это важно.

— Ну чудесно! Им-то что нужно? И как мы теперь без весел? Кружками будем грести?

Вид у Эмиля был такой обескураженный, что я не выдержала, рассмеялась и принялась раздеваться:

— В конце-концов это наши весла, правильно?

— Неправильно... — попытался возразить Эмиль.

Но я уже расстегнула крючки на дублете, скинула его на палубу, потом сняла свитер и брюки Эмиля и осталась только в трусиках и лифе.

Я не сказала Эмилю — отвернись. Это было бы глупым кокетством. Пусть смотрит. И он смотрел. Брови его поползли на лоб, улыбка сделалась хитрой.

— Пожалуй, ради такого зрелища я готов погрести кружками... Но, Итта! Вода же ледяная!

— Это не страшно. Я быстро! Никуда не уходи! — я улыбнулась Эмилю извиняющейся, милой улыбкой и нырнула в озеро.

Вода меня обожгла. Холодная, холоднющая... почти ледяная... Но Эмиль смотрел, поэтому я не вынырнула с визгом, а терпеливо подождала, пока организм среагирует на стихию, раскроются жабры на шее и под грудью, а кожа поменяет структуру — станет плотной, чешуйчатой и неуязвимой к холоду. Зрение мое изменилось, подводная муть прояснилась.

Две белые фигуры ожидали меня в зеленой толще воды. Онидержали наши весла так, как воины держат алебарды.

Продолжение следует...