260,2 тыс подписчиков

Белая Гильдия 2. Часть 43

22 октября 202422 окт 2024

17 мин

Итта идет на дно Итта, пятница Душа выла. Погибающая, она билась рыбой в груди, она знала, что ей осталось всего ничего. Что это агония, последние рыдания. А после ничего не будет важным, она станет камнем, тянущим на дно, где мне до скончания дней суждено пребывать в пустоте существования, никчемного бытия, обозначенного лишь физической формой. Любой из предложенных. Моя, едва обрисовавшаяся в книге жизни судьба рухнула в Подтемье. Не будет любви, доверия, общей судьбы... И этой дурацкой свадьбы тоже не будет, как и предрекал Борей. «Жадные всегда проигрывают». Вот да. Жадные, стеснительные, наивные дуры, верящие в вечную любовь... Оказываются стоящими под лестницей, слушая, как твой возлюбленный желает другую. Не тебя. А такую, как Ричка... Опытную, развязную девицу, умеющую в дешёвый флирт, легко меняющую партнеров... Да к тому же никакую не иттиитку... С ней не надо страдать от того, что ты перед ней, как раскрытая книга, что она понимает все твои тайные желания, страхи и чувства.

Итта идет на дно

Итта, пятница

Душа выла. Погибающая, она билась рыбой в груди, она знала, что ей осталось всего ничего. Что это агония, последние рыдания. А после ничего не будет важным, она станет камнем, тянущим на дно, где мне до скончания дней суждено пребывать в пустоте существования, никчемного бытия, обозначенного лишь физической формой. Любой из предложенных.

Моя, едва обрисовавшаяся в книге жизни судьба рухнула в Подтемье. Не будет любви, доверия, общей судьбы... И этой дурацкой свадьбы тоже не будет, как и предрекал Борей.

«Жадные всегда проигрывают». Вот да. Жадные, стеснительные, наивные дуры, верящие в вечную любовь... Оказываются стоящими под лестницей, слушая, как твой возлюбленный желает другую.

Не тебя. А такую, как Ричка... Опытную, развязную девицу, умеющую в дешёвый флирт, легко меняющую партнеров...

Да к тому же никакую не иттиитку...

С ней не надо страдать от того, что ты перед ней, как раскрытая книга, что она понимает все твои тайные желания, страхи и чувства. Она вообще ничего не понимает в тебе, зато понимает в сексе. Этого достаточно. На ней не обязательно жениться. С ней можно притворяться, можно недоговаривать. С ней можно делать то, что страшно делать со мной. Как это удобно... Просто. Никто никому ничего не должен. Трогай девушку, «не ошпарься...»

«Пусть, — думала я. — Так ему будет легче. Ты с самого начала знала, что твой дар дастся Эмилю нелегко. Ты это знала. И поклялась. Если он не примет тебя, твою природу, ты уйдешь... к иттиитам, в море, в общину, будешь рожать детей своему народу...»

О, солнце пресвятое, какая же это была глупая, самонадеянная клятва. Я знала, что не смогу. Не смогу. У меня не получится жить без Эмиля. Он стал для меня больше, чем миром. Стал самой жизнью. Я так любила его... что почти умирала от ревности. Змей отчаяния стягивал и стягивал на сердце кольцо. Впивался шипастым хвостом в горло.

Я шла по улице, скользя по лицам прохожих пустым взглядом. Кто-то меня окликнул, кто-то поздоровался. Я не замечала. Не отвечала. Я не понимала, куда иду.

Ватные ноги переступали сами, голову я держала поднятой то ли назло, то ли по привычке. В груди стоял ком. В глазах слезы. Найти укромное место, выпустить их, чтобы легче было дышать, чтобы вообще можно было дышать, не боясь отпустить эту страшную боль стоном.

Если бы все случилось не в общежитии, можно было бы остаться там, запереться в туалете или в старой душевой, о которой часто говорил Эрик.

Эрик...

Я вдруг поняла, что все это время только и делаю, что ищу даром его. Его. Подсознательно. Инстинктивно. Неважно — буду ли я рыдать ему в грудь или просто уткнусь и буду молча стоять и дышать им. Он меня, конечно, обнимет, скажет: «Ты чего, темная дева? Опять Папочка?»

И не нужно ничего ему говорить, достаточно просто кивнуть в рубашку. Просто кивнуть... и больше ничего не нужно. Никаких лишних слов, никаких дурацких поцелуев. И даже если бы рядом с ним была какая-нибудь девица, мне не было бы, не было ни малейшего дела до этого. Я все-равно бы обняла и все-равно бы уткнулась в него, потому что только так можно было избавиться от этого ядовитого змея, пожирающего меня изнутри.

Я сама не заметила, что уже больше часа брожу по его любимым местам. И не слышу. Не слышу его. Почему же его нигде нет? Почему его никогда нет, когда он нужен. Позарез нужен. Нужен как воздух. Как вода...

Дул чудовищный ветер. Обдирал кроны деревьев, швырял на мостовую ветки, толкал в спину. Я безнадежно теряла чувство реальности.

Туон больше не выглядел таким веселым, как утром. Цвета померкли, остались только черные, серые и палевые. Улицы кривились и выгибались, мостовая дыбилась грубым серым булыжником. Стены домов облупились и покрылись грязными подтеками, из окон исчезли все стекла, с башни административного корпуса пропали часы, зато на шпиле появился острый трезубец. Прохожие — мертвенные фигуры не имели лиц. Пустые тени беззвучно скользили мимо, появляясь неизвестно откуда и исчезая неизвестно куда

В ушах стоял тихий глухой звон далекого колокола.

На месте мужского общежития теперь был длинный приземистый деревянный сарай без окон. С площади исчезли цветы, скамейки и памятник Имиру Фалерсу, а музыкальный факультет... его здание было сильно разрушено временем, двери оказались другими и были заколочены досками. Зато осталась надпись «Терпения входящему». Но она была написана на языке древних...

Я прошла двери насквозь и оказалась в чистой, солнечной рекреации, полной студентов.

На паркете лежали солнечные отражения окон, стоял гул голосов и разных музыкальных инструментов. По коридору, навстречу мне шли братья. Они говорили о чем-то и даже смеялись, такие же, как тогда, когда мы познакомились, все подробно и ярко — их тощие, длинные фигуры, серые свитера, кудри одуванчиком, жилистые тонкие шеи, улыбки, такие беспечные, детские...

Сейчас они встретятся со мной взглядом... Сейчас запнутся, погасят улыбки и замолчат. Этого не случилось. Ветер ворвался в мое воспоминание. Разбил окно. Стекло грохнулось на паркет, осколки взлетели и встали в воздухе сверкающей пылью, отгородив от меня ребят и весь коридор музыкального факультета.

Я оказалась в полумраке... в тесном пространстве, за пыльной портьерой стеклянного лабиринта картин, почувствовала руку Эмиля на своей спине, а свою — на рукаве его сюртука, услышала биение его сердца. Эмиль был рядом, он смущался и сбивчиво дышал мне в макушку... А потом его дыхание стало ветром и все исчезло. Ветер принес запах костра. Рядом со мной сидел Эрик. Мы кутались вдвоем в одно одеяло и целовались... Кричала ночная птица, мы, не отрываясь друг от друга, скользили по Белой скале, как по ледяной горке. Да это и была горка, горка, уходящая в никуда, в черную бездну, в итоге поглотившую нас...

Здесь, в пустом пространстве висел стол, а за столом друг напротив друга сидели братья. Оба во фраках, с одинаковыми небесно-голубыми шейными платками.

Они играют во флойте.

У Эрика в руке веером три карты, он уверенным, даже вызывающим жестом кладет их на стол. Это три дамы. Изображения движутся, улыбаются, поправляют прически. Бубновая дама — скромная, милая Лора, Лора Шафран. Та, которую Эрик с лёгкой своей руки определил себе в невесты, и та, которая действительно любила его — тихо, верно и преданно. В пиковой даме я узнаю... мадам Штерн, инспектора по воспитанию молодежи. Она смотрит уверенно, чуть надменно, породистая, шикарная леди, полная новых и новых секретов. Ох ну надо же... Получается, Эрик наставил рогов проректору и коменданту разом... А те то дрались из-за нее чуть ли не на дуэли.

И, наконец, червовая дама — Маричка Зужек. У нее яркий макияж, и при этом медицинский халатик, соблазнительно расстегнутый на груди. Рыжая Ричка смотрит нахально и игриво, и взглядом, и улыбкой обещая заоблачные высоты плотских утех. Дрянь!

У Эмиля только две карты. Он держит их сложенными, теребит ногтем края, медлит, думает. Лицо его очень печально, очень напряжено. Мне кажется я вижу, как по его носу ползет капля пота, как она падает на стол, взмелькивает звездой и исчезает.

Эмиль открывает карты. У него четвертая дама — треф. Это я, в человеческом обличии. Милое лицо обрамляют длинные темные волосы, черные раскосые глаза смотрят прямо, улыбка то появляется, то исчезает, точно бы я стесняюсь быть изображенной на карте, точно бы мне не место на ней...

И наконец вторая карта Эмиля — Джокер. И Джокер это белая, светящаяся холодным светом прекрасная ведьма с Эмилевым мечом в руке. Она держит меч перед собой клинком вниз, и клинка не видно, зато виден витиеватый эфес, такой, какой удобно держать только в перчатках. От карты исходит яркий мертвенный свет. Ведьма из даснийского форта смотрит пустыми глазницами на все и всех. Женщина, чью жизнь забрал Эмиль стоит дороже прочих, и карты Эрика биты. Он переворачивает их рубашками кверху. На рубашках изображен папоротник.

И этот папоротник заполняет собой все.

Теперь повсюду распахнулись целые заросли ярко-зеленых листьев. В глазах зарябило от их непостижимой четкой геометрии, такой же великой загадке вселенной, как ракушки, улитки и каменные горы Увлечья, как пирамидальные тополя, с их строгой последовательностью ветвей, и как радужные оболочки глаз, похожие на крошечные, но бесконечные вселенные.

Ковер из папоротника был больше любого обозримого пространства. Бесконечность, простор, по которому теперь брели три лошади, верхом на них ехали мы. Я видела себя со стороны, и видела братьев. Больше неотличимых, не Эмиль и не Эрик, а две половины одной сущности, разделенных точно бы гладью невидимой воды. Чистое отражение в безветренный день.

Мы все трое были одеты в кожу, длинные дублеты, не гвардейские, а какие-то серые, с крупными металлическими замками, в стременах покоились носки высоких сапог, за спинами братья везли мечи, а я — лук. Широкополые шляпы скрывали лица Травинских. Мои же длинные волосы были собраны в хвост, а сам хвост прятался за воротом плаща. Лошади медленно шли, утопая в папоротнике по колено. Впереди не было ничего. Но ничего и не было нужно. Покой и счастье, правильный, гармоничный, лучший путь из всех возможных. Одна бесконечная дорога втроем, множество разных пристанищ, неведение впереди... Каждый день как чистый лист, открытая книга нашей общей судьбы, куда каждый напишет свои впечатления, мысли и поступки. Путь был неопределен, а потому полон возможностей, неведомого, такого же бесконечного, как вселенные в глазах моих и моих друзей...

Так мы и шли, пока снова не налетел сильный ветер, не вырвал из кармана одного из путников светящуюся мертвенным светом карту. Она взлетела ввысь, крутясь в воздушных потоках. Ковер из папоротника стал зеленым бушующем морем, затрепетали плащи, волосы, гривы лошадей. Лошади стали на дыбы, ветер преградил им дорогу, толкал назад. Всадники вцепились в поводья. Я видела, как фигуры братьев слились с лошадиными спинами, как стали плоскими темными тенями, стремительно тающими в надвигающейся тьме, и видела, как мой силуэт легко, точно был вырезан из бумаги, скользнул из седла вниз в оживший хищный папоротник, извивающийся подобно миллиону змей... И исчез... И следом исчезло все.

Не будет. Ничего этого не будет. Потому что Эмиль выиграл партию, но проиграл меня...

Я очнулась на мостках за питомником, одна. Каким-то непостижимым образом я сюда добралась, в место, где в последний раз была счастлива, туда, где нет ни души.

Тихо плескалась вода о берег, утки, завидев меня, заскользили по глади воды прочь.

Слезы наконец-то догнали. Теперь было можно...

Я роняла их прямо в Черное озеро. Оно не просто так называлось Черным. Ни дна, ни света, много тины и душные раки, скучные склизкие рыбы, тяжёлая тишина. Что-то с ним такое было не так, и все же это была вода, здесь купались студенты, здесь с удовольствием плавал Эрл, значит одобрял. Да и само озеро, его прекрасные берега и пейзажи я любила, ведь тут, за питомником, мы сидели вечерами с Эмилем. Здесь он целовал и ласкал меня, здесь вчера сказал, что женился бы на мне прямо сегодня...

Слезы текли и текли, рыдания душили. Казалось, мостки теплые не от солнца, а от наших тел. Я видела нас здесь, вчера, словно бы со стороны. Любовь сверкала на наших лицах, как солнечные зайчики на поверхности озера. Так близко-близко любимые глаза, так близко, что дух захватывает, и сердцу нет места в груди, что все не сказанное сказано молча, и теплые губы на губах все уже объяснили без слов. Все было так по-настоящему хорошо, так честно. Все было правдой. Но тогда почему? Почему?

Я начала раздеваться. Сняла свою новую, такую красивую, такую женственную одежду...

Купальника у меня не было. И не было желания прикрывать наготу. Кому надо, пусть смотрит...

Животным одежда не требуется...

Я нырнула с таким облегчением, будто бы выпрыгнула из ямы, сбегая от себя, от всех. Мое тело вошло в воду, переступило границу миров. Тяжелая вода обняла и сама понесла вглубь. Точно это было вовсе не небольшое Черное озеро с раками и кувшинками, а и впрямь Кастанджи — загадочный послекатаклизменный уроборос.

Обращение вышло мгновенным, сразу полное, вплоть до чешуек на руках и ногах, до перепонок и синеватой кожи.

Тело стало лёгким, познало невесомость, оказалось вне дна и поверхности и поплыло само, во вневременье и в небытие...

Времени больше не было, и не было меня самой... Была только иттиитка — гибрид двух древних цивилизаций. И она плыла...

День и ночь смешались, летели звезды, кружилась луна, становясь все тоньше, а потом снова толстея. Солнце алело. Светлело, белело.

Мир точно бы раскрутился вокруг меня, как сфера, внутри которой я находилась, и все мое сферическое зрение охватывало теперь полный круг.

Будто бы я плыла внутри круглого рыночного аквариума, в котором держали живых карпов, и смотрела на то, что снаружи... но и сам аквариум плыл, искажая и без того искаженные картинки.

И нельзя была пробиться через невидимую, никак не ощутимую стену между тем, где было мое тело и тем, что я видела.

Один лишь характерный шум в ушах — звук свойственный звукам внутри водоема, напоминал о том, что я в озере, вернее в его отражении, вывернутом в само Подтемье, в его непознанной зеркальной сути.

А потом меня крутануло резким потоком, встречным шевелением, движением чей-то длани, огромного щупальца... и выбросило в зеленую стоячую воду, здесь точно гнилые звезды горели болотные огни, и здесь, сквозь подобную слюде прозрачную стену я увидела первую сцену. Сумерки, малахитовые пики елей на уровне моих глаз, внизу по серебряному туманному полю скачут всадники.

Ближе.

Ниже.

Я вижу Эмиля на Бубе, у него напряженное, усталое лицо, он оборачивается, смотрит, все ли здесь. Не отстал ли кто. Рядом с Эмилем Рир и Левон на прекрасном Додоне. Додон белый как луна. Чуть поодаль скачет Жустик. Он несет Борея и Эрла. Эрл впереди, Борей держит его поперек туловища, держит так откровенно нежно, что Эмиль останавливает на них взгляд и догадка осеняет за секунду, как взмах крыла ночной бабочки возле его курносого носа.

Мартышки-роанцы едут на крепкой каурой лошадке с гвардейским клеймом на крупе... Малыш Герт оседлал серого пони пана Варвишеча.

Я вижу, как блестят в свете половинчатой луны глаза и непокрытые головы друзей, блестят гривы и крупы коней, как взмелькивают прилаженные к поясам мальчишек мечи. Где-то там Большая звезда ночи — они скачут прямо на нее... Внутренний юношеский компас безошибочно ведет их...

Перепуганные сверебы высунули из травы носы, в лесу у края поля принюхиваются маигры, — всем им испортили охоту. На ветках елей расселись угрюмые феи, им интересно, куда это несутся такие симпатичные сорванцы.

Все, кого обычно можно увидеть только в ночь луностояния тут, они насторожены и напряжены. Луна растет, но до луностояния еще далеко...

Эрика нет... — понимаю я. — С ними нет Эрика... Где же Эрик?

Сильное движение большого невидимого щупальца отбрасывает меня из лугов Девании, прочь от Эмиля и ребят...

Меня крутит, несет в мутной воде, как беспомощного моллюска и приносит во двор неизвестного каземата. Мимо, задевая меня плечами проходят гвардейцы, Масляная лампа в руке одного из них похожа на живую луну, борода гвардейца шевелится так, точно волосы это черные пиявки, лица не разглядеть, оно все в тенях... Я плыву за ним, или просто плывет картинка, в которой темные бочки и сараи, палатки и вагоны, раскиданные по двору, дышат словно уснувшие чудовища. Гвардеец подносит лампу к клетке для арестованных, как бы выпускает из лампы световую собаку-ищейку, которая мечется по дощатому полу, воруя у арестованных сон, откусывая части их стоптанных сапог и ботинок, колени и плечи — всего, на что падает пасть поедающего света и наконец, за секунду до того, как я чувствую, что щупальца готовится к новому удару, свет ищейка цапает за бледное лицо Эрика, который безвольной тряпичной куклой привалился к тыльной стене клетки. Эрик!

Как же так?! Как?! Что случилось?

Хлопанье чьих-то гигантских крыльев, удар, клетка тяжело вздрагивает, все исчезает.

Я мчусь, борюсь с потоком. Мне нужно туда, где Эрик. Куда-то, где он совершенно один, в клетке, в опасности...

Бешено крутятся тусклые гнилые звезды, в ушах шумит вода, я бью руками, ногами, извиваюсь телом, — тщетно, меня берут за подмышки, вынимают из черной воды в воду зеленую, тихую, где за слюдяной стенкой моего аквариума — сумрачное помещение, похожее на старый амбар.

Здесь все занавешено тряпками, они точно флаги свисают с высокого потолка и колышутся. В центре амбара — совершенно голая девушка — тоненькая и высокая, как южный кипарис, с красивыми грушевидными грудями. Она стоит в окружении толстых, ярких свечей, безвольно опустив руки и чуть запрокинув голову. Глаза ее открыты, они неестественно большие, с черными зрачками во все глазное яблоко. У нее очень красные губы.

В девушке я узнаю Дамину Фок. Нашу Дамину!

Рядом с Даминой какая-то здоровенная баба... грудастая, мускулистая, в мужской одежде. Ее голова острижена налысо. На тяжёлом, запоминающимся лице — кошачьи глаза, черные брови вразлет, нос горбинкой, — выражение крайнего подобострастия. Баба прикладывает к губам Дамины кувшин с темно-красной жидкостью. Дамина пьет по глотку, едва заметно покачиваясь и плавно поводя руками.

Баба отнимает кувшин, опускает его на пол, а после мягкими поглаживающими движениями трогает Дамину то за плечо, то за живот, то за грудь. Берет ее большой красной рукой за щеку, как-то особенно значительно, как дорогой товар, который она искусно готовит... снова подливая и подливая Дамине из кувшина в полуоткрытый рот, заботливо утирая ей губы широким рукавом своей рубахи...

При этом баба щурит от наслаждения кошачьи глаза, и кажется, что вот-вот приникнет к Дамине грудью. Дамина выше и кажется, что она как бы памятник на пьедестале, и все происходящее подобно служению чему-то необъяснимому. Подобно древнему, страшному ритуалу, о котором писали в учебниках по истории, когда, на заре нового мира ещё случались человеческие жертвоприношения разгневанным, старым богам...

Жутко. Никак невозможно оторвать взгляд от глаз Дамины, от красных огоньков, разгорающихся в огромных черных зрачках... от ее бледной кожи на теле и нездорового румянца на щеках...

Баба опускается перед ней на колени — обнимает ее ноги руками и складывает лысую, квадратную голову Дамине на ступни. Дамина не меняет позы, она ничего не чувствует и не понимает, по ее губе течет темно-красная струйка...

Из-под потолка падает грубое полотно. Оно накрывает застывшие фигуры, подобно скульптуре, которую по каким-то причинам прячут от посторонних глаз.

Картинка тускнеет, она подернулась зеленой тиной, мягкий ветерок или встречные потоки смазывают силуэты женщин.

Водоворот вынимает меня из амбара.

Я вижу освещенный полу-луной холм, точно шерстью покрытый длинной синей травой.

Позади холма — хутор, дома, сады, хозяйственные постройки, чьи крыши тоже блестят.

И все тонет в тине.

Я бьюсь в ней, как пойманная рыба, которую нес и нес водопад, а теперь выбросил в тухлую заводь, откуда нет хода на волю, только тина и черные, жгутообразные водоросли. И я запутываюсь в них, как рыба в сети и замираю.

Жду, что щупальце снова выбросит меня в очередное путешествие, но вокруг только стоячая вода, такая, как в клетке под жилищами иттиитов. Человеческое сознание визжит и протестует, оно хочет вырваться, бросится на помощь друзьям. Я почему-то точно знаю, что водные путешествия не причуды моего воспаленного, больного духа, что все, увиденное в Черном озере — правда, такая же, как путешествие на кладбище звездочетов, что это происходит и происходит сейчас. И мне нужно спешить, немедленно нестись на помощь.

Но тугие водоросли крепко обвивают меня, обездвиживают, потоки воды качают, будто младенца в яслях. Животная природа настойчиво гасит панику, и когда разумное безразличие проникает в кровь, тело решает перейти в состояние спящей икринки... Желтые звезды болотных огней тускнеют, я закрываю глаза и впадаю в забытье...

Становится все-равно, становится спокойно, я слышу, как где-то вдалеке тихо-тихо позванивают колокольчики, бубенчики подводных жителей... и ничего больше нет...

Продолжение следует...