Большая стирка
Когда известие о гибели Натана ударило по Эмилю ледяной пощечиной, сбив со всех намеченных ориентиров, ему очень захотелось присесть. Страшная усталость навалилась на него. Бледный, он судорожно сглотнул, сунул пальцы в шевелюру, заоглядывался в поисках свободного места и встретился со мной глазами. Что он там увидел? Жалость, любовь, нежность, готовность помочь и поддержать... Или надежду, ожидание, что он сделает что-то, перевернет реальность так, чтобы не было этого страшного известия, чтобы и вовсе не было войны, чтобы мы немедленно вернулись на праздник середины зимы, где счастливый и нарядный Натан играл веселую музыку, а потом пил эль и целовался с Диной Маневич. Или он увидел в моих глазах себя, растерянного и готового разрыдаться от безысходности... Нет, я — иттиитка, эмпат и полукровка так и не смогла почувствовать, что в моем взгляде заставило Эмиля очнуться и перемениться в лице. Скулы его дернулись, ноздри раздулись, нос побелел.
Я поняла, что сейчас будет взрыв. Столкновение двух вселенных — любви и смерти, надежды и разочарования, отчаяния и упрямого желания не сдаваться, злости на себя, переходящей в злость на всех окружающих.
Как же так? Стоило расслабиться, позволить себе слегка выходящие за рамки правил любовные радости, стоило пустить в душу надежду на счастливый сценарий нашего будущего, как мир тут же предъявил свое истинное лицо... И как наглядно! Гибелью самого известного музыканта Туона, виртуоза, которому наверняка судьба была стать капельмейстером королевского оркестра, первой скрипкой королевства... Кому, как ни ему...
Эмиль медленно оглядел всех, зацепил взглядом Тигиля и брата, кивнул Анту, мол, соболезную, и громко приказал:
— Всем немедленно сдать оружие!
Он сказал это не грозно и не зло, но металл в его уже вполне мужском, сломавшимся еще весной, а теперь набравшем густоты и глубокого тембра голосе... металл был леденящий.
С притолоки подвального помещения посыпалась каменная крошка — это призраки перелетели на балку пониже, чтобы, вероятно, не пропустить предстоящий спектакль. Но к этим незваным завсегдатаем наших сходок я уже привыкла. Да больше никто и не обратил внимания на шевеление под потолком, все смотрели на Эмиля с удивлением.
Многие повставали с мест. Эрик, тихо обнимающий Лору, отлип, наконец, от девушки, полуспящий Рир поднял голову, Дрош вытер платком пот, он тоже выглядел очень расстроенным. Но никто, даже Эрик, не решился перебить Эмиля.
Эмиль говорил и говорил, и все больше распалялся. Краснея не то от стыда, не то от гнева на эту безвыходную, необратимую правду, Эмиль сыпал и сыпал обидными словами в адрес друзей, командовал так резко и грубо, точно спасал нас всех от смерти прямо в эту секунду, а заодно спасался сам. Он велел принести с верхнего этажа стрелы и снять с них наконечники, велел Эрику и Риру немедленно собираться в Уздок... Велел, велел, велел...
— Ну все... Папочка закусил удила... — Эрик вырос за моей спиной и зашептал в ухо. — Готов поспорить, таким ты его еще не видела, темная дева.
— Он поступает правильно, — неуверенно выдавила я.
— Дело не в этом. Дело в нем. Послушай старину Эрика — возьми уже его в свои нежные руки, Итта. Пока хуже не стало. Меня он слушать не будет...
— А он вообще кого-нибудь слушает? — спросила я, наблюдая, как Эмиль, отведя Тигиля в сторонку, что-то горячо и непреклонно тому втолковывает.
— Теоретически — нет... — Эрик обреченно вздохнул. — А практически... Ты же понимаешь, что я имею в виду под нежными руками? — вкрадчиво добавил он и склонился, явно желая в подробностях объяснить, как мне, по его представлениям, следует решать проблему Эмиля, но к нам вовремя подошел на редкость серьезный Рир и утащил Эрика за рукав в конюшню.
После своей пламенной, несдержанной речи Эмиль проконтролировал все, что считал необходимым — упаковку мечей и наконечников, списки дежурств, перечислил всех, кому необходимо быть на вечерней тренировке, а кому на утренней, и ушел из подземелья... один. Бросил на меня сложный, скорее решительный, чем обескураженный взгляд и исчез. А я отправилась в Туон одна, полная самых тяжелых мыслей. Было обидно, что Эмиль отстранился, не позволил мне быть рядом, поддерживать и помогать. Хотелось плакать, и я бы наверное заплакала, если бы за конопляным полем меня не догнал Борей и не зашагал рядом.
— Не говори ничего, — попросила я. — Он просто очень устал.
— Да я и не говорю... — Борей откашлялся. — Он молодец. Я как раз хотел его спросить. Как думаешь, будет уместно, если я Эрла приведу?
— Эрла?... — я растерялась.
Я начисто забыла об Эрле. О том, как он выглядит, как себя ведет, о том что он существует и контролирует Бора, и что он из себя представляет... Мне стало еще страшнее, чем тогда, когда мы впервые оказались с ним лицом к лицу. Его способность уйти из моей памяти по личному усмотрению напугала меня всерьез. Явился в мой мир, лязгнул своими острыми психическими клыками и исчез. Ушел, точно рыба на глубину...
С другой стороны... не было ни одной внешней причины ему отказывать. Перед Чановым он не ползал, подлостей не сделал... Кому интересен мой собственный страх, ужас по поводу этого существа? Да и реальны ли мои опасения, или это что-то сродни теневой паранойи от себе подобных, совершенно безосновательной... как ойёлльское суеверие про керта.
И еще стыднее, если вдуматься.
И потом, обидеть Борея таким отказом, объяснять «почему», врать что-то — как же это гадко! Будто мне нечем заняться...
— Приводи, конечно, — сказала я.
— Спасибо, — кивнул Борей. — Но я все же спрошу у Эмиля.
Мы какое-то время шли молча, Борей сорвал с обочины травинку, спросил — «петушок или курочка», — я сказала — курочка, но получился петушок, — такой смешной и лохматый...
— О! — вспомнила я. — Как там Чес? Известно что-нибудь?
— Ты как чувствуешь. — Бор обрадовался. — Письмо от него вчера пришло. Рана зажила, его хотели выписывать, он пошел получать одежду и на лестнице подвернул ногу. Его еще на неделю оставили.
— Ох ну! — я покачала головой. — Чес в своем репертуаре...
— Вот думаю съездить за ним, привезти сюда. А то еще по дороге под лошадь попадет... А у тебя как? С Эмилем? Все-таки замуж? Или пока нет?
Я посмотрела на Бора — он улыбался так тепло и хитренько, что я тоже улыбнулась.
— Не знаю, — честно сказала я. — Мы так влюблены, что сами себя боимся. А про замуж я как-то и не думаю. Никогда не хотела замуж, Бор. Ну, разве что совсем в детстве. За тебя.
— Аналогично. — Борей снова улыбнулся, но теперь уже воспоминаниям о том, как нам было по пять и шесть лет и мы собирались пожениться. — В детстве вообще все было ясно и просто. Как закон Ньютона.
— Какой именно? Их вроде три.
— Три. Но этот самый полезный. Чтобы изменить скорость движения тела, необходимо приложить некоторую силу.
— Иными словами, чтобы что-то изменить, надо что-то сделать?
— Именно. Причем сообразно размеру и силе изначальных данных по отношению к ожидаемому результату.
— Черт, Бор! «Нам в школе выдали линейку, чтобы мерить объем головы», — вспомнила я шуточную песенку. — Как ты так умудряешься формулировать? Можно же голову сломать!
— Не сломать, а улучшить функциональность. Физика как раз об этом. А голова — орган...
— ...очень пластичный... — закончила я фразу.
Борей рассмеялся.
— Пластичный — это кожа. Голова — как раз крепкий, а мозг — еще и непрерывно развивающийся...
В столовую мы пришли в хорошем расположении духа. Моя тревога по поводу Эрла испарилась — может, и преждевременно.
Я подумала: Пусть приходит... Лично прослежу, если уж на то пошло. Ревновать Борея ему не к кому. Да и какая могла быть ревность у явного хищника к еде? Только игра кошки с мышкой приходила на ум — отпустить подальше, потом сократить дистанцию. Пусть вместо того, чтобы тайно отследить катакомбную гильдию, Эрл получит прямое приглашение и придет как условно-свой. Тогда, быть может, ему и хватит воспитания никому не навредить.
Пусть убедится, что на Бора никто не покушается, что все там заняты делом, а не ерундой. Пусть поймет, что Борей Ретвимов, даже если и его добыча в каком-то смысле — но не собственность. И пусть попробует отреагировать как-то неправильно перед лицом всего тайного собрания, или перед самим Бореем, — и неминуемо обнажит свои скрытые намерения. Или не обнажит, а затаит... Затаит, да. Это больше на него похоже. Уф, сложно все. Пусть приводит. А мы посмотрим...
Эмиля в столовой не было, и это означало, что на обед он не пошел и остался голодным. Я поела без аппетита, обсудила с Бореем судьбу растяпы Чеса, хотя сама все время думала о Натане, а потом выпросила у мадам Мил обед для Эмиля с собой и отнесла в мальчишеский корпус.
Комната близнецов была заперта. Я достала ключ из-за коридорной печной трубы, вошла и поставила обед на тумбочку возле кровати Эмиля.
Находиться в чужой комнате без хозяев всегда интересно. Сами вещи могут рассказать о владельцах больше них самих. Я огляделась. Дверца шкафа приоткрыта, оттуда выглядывает гвардейская тужурка Эрика. Явно еще нестиранная после Чановского забега.
На тумбочке Эмиля — флейта в футляре, а на ней — пособие по стрельбе из лука, заложенное посередине кусочком старой фольги. Кровать аккуратно заправлена и только в верхнем правом углу покрывало отогнуто и из-под матраца торчит край тонкой брошюры. Я не удержалась и вытащила книгу посмотреть. Краска тотчас залила мне щеки. Ох ну надо же! Будь эта кровать Эрика, я бы не удивилась, но Эмиль...
Как-то Ванда сказала: «Странно, что они такие разные. Ведь наверняка одни и те же книги в детстве читали».
Я тогда ответила: «У них дома знаешь какая библиотека? Все стены в гостиной шкафами с книгами заставлены. Вполне возможно, каждый выбирал по себе...»
«Не думаю... — возразила моя умная подруга. — Там у мальчишек половина удовольствия в том, чтобы потом обсудить, поспорить. Я по своим братьям знаю...»
Да уж, Ванда. Надо бы почаще к тебе прислушиваться...
Я перелистывала страницу за страницей. Таких подробностей любовных отношений я, конечно, не знала. Не удивительно, что он теряет самоконтроль...
Сколько еще Эмиль будет удивлять меня — чувствующую людей иттиитку? Что еще спрятано в его скрытной душе?
Я закрыла глаза и снова вспомнила, как он ко мне прижимался, как дрожал в моих объятиях и как потом целовал... стыдливо и благодарно... Жар пошел по груди к животу и вниз. Я присела на кровать Эмиля, продолжая смотреть картинки, где гораздо более взрослые люди, чем мы, занимались любовью, и все-все было прорисовано честно и подробно и, ведьма меня побери, нарисовано очень и очень хорошо...
— Хватит! — сказала я себе. — Возьми себя в руки... Действуй разумно. Сейчас не до любовных страданий. Натан погиб, Эмиль психует, Эрик... У Эрика Лора... В общем, положи порнографию на место и займись тем, что лежит под твоей подушкой, а именно — пособием по фехтованию...
Не любовью мне предстояло заниматься, а сложными движениями с учебным мечом.
Два дня назад Эмиль пришел ко мне утром после пробежки и принес это пособие и деревянный меч.
— Ты вообще когда-нибудь держала его в руках? — настолько мягко, насколько мог, спросил он. Его мнимая мягкость дала понять, что выбора у меня нет.
— Ага. Пару раз. В школе. На уроках физической подготовки. Я решила не объяснять Эмилю, что это были самые позорные моменты в моей в общем-то беспечной школьной жизни. Но он и так все понял по моему взгляду.
— Ясно, — Эмиль помолчал, потер переносицу. Он был такой усталый и тощий, что хотелось его накормить и уложить спать. Вот сюда, но мою кровать, подставить стул под длинные ноги, укрыть одеялом, а самой сидеть и смотреть, как он спит. Но Эмиля ожидало дурацкое, бессмысленное дежурство по Туону. С промокшего за утро плаща капала на пол вода, а на поясе висела отвратительная, не эститичная, не вяжущаяся к образу моего Эмиля, полицейская дубинка.
— Я бы очень просил тебя попробовать освоить меч. Хотя бы азы. Тебе это нужно.
— А, может, не нужно? Эм... Я же отлично стреляю...
Эмиль посмотрел на меня и ничего не сказал. На глупые реплики он обычно отвечал молчанием.
— Ладно. — я сникла. — Я понимаю, что это не одно и то же. Но есть же кинжал. Есть мои зубы, в конце концов. Хочешь покажу?
— Итта. — Эмиль не удержался от улыбки. — Я прошу тебя попробовать.
— Самой учиться? Тигиль наотрез отказался. Да и, честно говоря, я его уже побаиваюсь.
— Тигиль передумает. А пока я позанимаюсь с тобой сам. Самое элементарное я умею. Почитай пока пособие.
Он придвинул ко мне книгу, я раскрыла. Черт! Там были какие-то схемы, какие то пунктиры движения острия, линии плеча и кисти. Ненавижу анатомию. И все вот эти корявые рисунки человека в движении. Вот уж действительно корявые. Совсем не такие понятные и красивые, как вот это пособие по любви.
Да и как можно копировать по рисунку тот сложный танец, который Тигиль и наглядно с трудом доносил до друзей...
Но выхода у меня не оставалось. Спорить с Эмилем все равно что кричать на стену. Он готов был после всех тяжелых тренировок, дежурств и утреннего бега выделить время на то, чтобы заниматься со мной. Он был непреклонен.
— Я бы с большим удовольствием пошла с тобой в Уздок на танцы. — Честно сказала я.
— Еще сходим. Я обещаю. Там ты будешь учить меня и возьмешь реванш. А пока вот. — Он бросил взгляд на прислоненный к стулу учебный меч. — Это на первое время. Потом выдам настоящий. Я его выбрал для тебя, еще когда дед арсенал пробовал. Увидел и подумал — этот подошел бы для Итты. Он легкий и такой... немного дерзкий на вид. Тебе понравится.
«Выбрал еще тогда...» Да уж. Это очень на него похоже. Я вспомнила, как впервые пошла с братьями на ночную вылазку к питомнику. Тогда тоже шел дождь и мне пришлось лезть в окно по мокрой пожарной лестнице. Тогда выяснилось, что Эмиль заранее приоткрыл окно в моей комнате, точно бы знал, что я соглашусь пойти с ними и как в этом случае буду возвращаться.
— Ты все продумал заранее? — поразилась я тогда.
— Такой уж он у нас... — саркастично развел руками Эрик.
По коридору пробежали какие-то первокурсники и выдернули меня из размышлений. Они звонко переговаривались о предстоящей игре — вечером на стадионе должна была состояться игра в мяч. Комарович придумал малышам развлечение. Молодец этот Комарович. И вообще, все молодцы. Такие умные, сильные, талантливые... и хочется, так хочется их всех защитить...
Я спрятала порнографическую брошюру под матрас как было и стала оглядывать комнату дальше.
На кровати Эрика лежала зачехленная лютня, а на тумбочке валялись медиаторы, яблочные огрызки и какие-то исписанные бумажки. Я взяла одну — стихи, незаконченные, зачеркнутые слова, исправления целых строчек. Почерк был такой торопливый, что я почти ничего не смогла разобрать.
«Великою гордыней, зачеркнуто, святыней, зачеркнуто, дыней...»
Дыней? Вот дурак! На душе сразу стало чуточку легче.
Я положила черновик обратно на тумбочку и заметила на веревке над столом две одинаковые желтые майки с подтеками от пота и пыли. Майки для пробежки. Наверное, их следовало бы постирать, а заодно постирать мою рубашку и брюки. Ребятам явно некогда, а я бы могла помочь. Взять только майку Эмиля? А которая из них Эмиля? И почему только его? А Эр что, пусть в грязной бегает? Но ведь у Эрика есть Лора... Ну есть и есть... Подумаешь! Я у него тоже есть.
Я сняла с веревки обе майки, задержалась перед шкафом и, вытянув с полки гвардейскую тужурку Эрика отправилась к себе, чтобы переодеться в платье и потом пойти в помывочную. Успеть постирать и посушить все на солнышке до вечернего дождя...
В помывочной народу было много, мне пришлось подождать очереди, пока освободиться кадка, и пока я качала из колонки воду, то слышала, как Тиана и Меррит, хихикая, обсуждают братьев-роанцев, то, какие они оба веселые, хитрые и умные, но Динис целуется лучше Ваниса.
Я терла губкой тужурку Эрика и не могла отделаться от чувства, что никогда еще не стирала с таким старанием. Причастность к жизни Эмиля и Эрика в бытовом выражении давало прямо-таки физическое тепло в груди. С особым тщанием постирав и прополоскав одежду, я вышла во двор помывочной, где были натянуты веревки, чтобы все развесить на солнышке.
Мои брюки — брюки Эмиля, моя рубашка — рубашка Эрика, две желтые майки ребят и краденая в больнице святой Теломеразы тужурка — все в ряд. С рукавов капает вода, и капли, падая в траву, взблескивают в солнечных лучах.
Из помывочной вышло сразу несколько девочек, среди которых была влюбленная в Эмиля ценительница дамской поэзии и романтических записок Валена Браско. Она заметила на веревке сразу две мальчишеские майки и гвардейскую тужурку, смерила меня взглядом и громко фыркнула. Я отвернулась, демонстративно отжимая намокшие от стекающей воды рукава. Валена прошла мимо, но, проходя, сильно ткнула меня в бок краем металлического таза.
— Судьба Лилии Вырк тебя привлекает? — оборачиваясь, спросила я.
— Жадные всегда проигрывают, — надменно произнесла она. — Рано или поздно.
Голос ее был такой нежный и спокойный, что мне на секунду стало не по себе. В этой степенной деве с коровьими глазами и высоким бюстом действительно чувствовалась большая женская сила, которую она вовсе не собиралась утаивать. Я чуяла не ревность, а пренебрежение. Она презирала мою мальчиковость, открытость и искренность в отношениях. То, что я стираю ребятам одежду и то, что не манипулирую ими. Она действовала иначе и действовала весьма успешно. Встречая Эмиля, то на улицах, то в столовой, она порой смотрела на него взглядом загнанной лани, преданно и нежно, улыбкой обещая ему все, что тот пожелает, а порой проходила мимо, точно бы не замечая его. Писем она больше не присылала, под окном появлялась нечасто, но не давала о себе забыть. Я чуяла, что после каждой встречи с Валеной Эмиль держит ее в чувствах, искренне пытаясь разгадать причины переменчивого поведения этой девушки, правила ее нелогичной игры.
Мне очень хотелось ответить Валене что-то обидное, поставить на место ее взрослую, распустившуюся женскую красоту, отодвинуть от нас с Эмилем подальше хотя бы словом... Но я вспомнила, что обещала своему возлюбленному никому не показывать слабости, вспомнила, что Эмиль обнимал сегодня меня, а не ее... Поэтому я демонстративно расправила рукава тужурки, отнесла в помывочную свой опустевший таз и, уходя, сказала:
— Найди себе другого парня, Валена.
— Или сразу двоих...
Последнюю фразу произнес другой женский голос, незнакомый. Я оглянулась — невысокая девушка со светлой косичкой стояла рядом с Валеной, сложив на груди руки. Эта девушка... точно была тогда на свекольном поле, и знала, на что я способна. Весь ее вызывающий вид говорил, что она очень хочет, чтобы я повторила тот прославивший меня спектакль.
— Двоих — это не так и просто... — оглядев девушек, спокойно сказала я. — Никому не советую...
По дороге в общежитие мне стало так плохо, что я решила прежде зайти куда-нибудь в тихое место поплакать. Например, на скамейку для поцелуев, что пряталась под сенью густого жасмина, цветущего не переставая с мая по сентябрь. Кто-то приволок ее из парка сюда ещё весной, чтобы укрыться от чужих глаз, да так и не удосужился отнести на место.
Скамейка для поцелуев была занята.
На ней, сгорбившись, сидела Дина Маневич. Она неумело держала между пальцев самокрутку, а сама смотрела куда-то перед собой.
Я подошла, села рядом и сразу почувствовала, что опустилась в колодец, полный вязкого, колючего горя.
— Чего тебе нужно? — Дина скользнула по мне пустым взглядом. Глаза ее были красными от долгих рыданий.
— Ты куришь? — спросила я, не зная, что сказать, но понимая, что из этого горя уйти нельзя, просто невозможно.
— Теперь да, — пожала плечами она. — Попросила ребят, мне скрутили...
Дина повернулась ко мне вполоборота, словно внезапно заинтересовалась моей персоной. Ее великолепные черные локоны при этом подпрыгнули как тугие пружинки.
— Ты что, правда, спишь с обоими близнецами? — спросила она с любопытством.
— Ни с кем я не сплю... — с отчаяньем я посмотрела в ее красивые, яркие глаза. — Эмиль мой... — я запнулась. Фраза «мой парень» никак не подходило к моему Эмилю. — Наверное, можно сказать, что мы встречаемся... Но между нами еще ничего не было. Какая-то сволочь пустила слух... все поверили...
— Так я и думала... — лицо Дины исказилось презрением к кому-то невидимому. — Привыкай. Они никогда не простят тебе того, что у тебя самые известные в университете кавалеры. И красоту не простят... я то знаю... плевать на них... на всех... — Дина посмотрела на меня испытующе серьезно. — Не бойся, никогда не показывай им что они тебя задели. Выбери себе красивую подругу, которая не станет завидовать. И ни на шаг, ни на шаг не отходи от своего парня. Вон он какой, оказывается... небезразличный... — она неловко затянулась и откашлялась. — А Тигиль, знаешь, что мне сказал? А ничего не сказал... только то, что, если я с ним, то с ним, и нечего плакать по бывшему. А я не с ним... Я больше вообще не с кем... Я теперь буду жить и знать, что Натан погиб из-за меня...
Она замолчала, закусила алые губы, длинные ресницы ее моргнули и выпустили по слезе.
— Я помню вас на празднике середины зимы... — тихо сказала я.
— Еще бы не помнить. Все говорили про нас — звездная пара. Он был у меня первым. А я у него единственной. Я теперь понимаю, что он все делал для меня — стал лучшей скрипкой оркестра, организовал группу эту дурацкую, все, чтобы мне понравится. И он мне понравился. Он ведь еще и умный был... Классный, веселый... А потом... Он как-то уж слишком меня любил. Был осторожен в отношениях, такой предупредительный, нежный... Многие бы наверное балдели от такого. Но мне все было не так. Он чувствовал, что я недовольна. Ревновал. И от его ревности я все меньше и меньше хотела быть с ним. Мы ссорились... А потом на турнире я увидела Дамаса... Ну как увидела... Мы знакомы были. Но тут разглядела. Понимаешь, вот смотрю бой, и раз — и как сегодня стрелой в мишень. На танцах после турнира Дамас меня пригласил, танцевал со мной, обнимал так смело, а потом проводил. Я еще встречалась с Натаном, а сама все время думала про Дамаса, какой он сильный и большой, как от него пахнет — мужчиной, воином. В мае, перед каникулами я сказала Натану — все, мы расстаемся. А летом он приехал ко мне в Чеший лон. Мы с матушкой были на карнавале, вернулись, а в доме Натан, и отец говорит, что вот, юноша приехал свататься. И он сидит, глаз с меня не сводит, говорит — есть деньги и есть работа в Кивидском оркестре, и что жалованье хорошее, и что любит меня безумно. А я знаю, что любит... и меня от этого только злость больше берет. Потому что Дамас не пишет, и потому что Дамас — он другой, он свататься не приедет, он, как дикий медведь, с ним не о чем разговаривать, а я все-равно только о нем и думаю, о том, какой он... — Дина горько вздохнула. — Эх... ты еще маленькая, пока не поймешь... В общем, я отказала Натану. Сказала — вот еще, замуж! Мне восемнадцать, я жить хочу. Хочешь, чтобы я стала добропорядочной женушкой? Хочешь серьезных отношений? Ты же музыкант. Сам подумай, как это скушно. Вот так и сказала — скушно. Наговорила... такой чуши... Как дура. Мы тогда сидели вечером на крыльце. Натан пошел в дом и вынес железный поддон с углями из камина, уж не знаю зачем. Стоит на ветру, а угли на подносе тлеют и искры ветром по двору веером несёт. Темно уже. Вот таким его и вижу. Не со скрипкой, а с подносом полным углей. С этим его носом... и глазами синими... прямо вот синими, как небо сейчас... — Дина подняла взгляд к солнцу и снова посмотрела себе под ноги. — Утром он уехал. Я думала, просто домой. А оказалось на фронт. Добровольцем... Ант сказал, специально поехал смерти искать...
— Так и сказал? — прошептала я, уже без остатка растворившись в чужом горе.
— Да я и сама знаю... Я же взгляд его помню, когда он уезжал. Так что одна я во всем виновата... и нос его этот с горбинкой, и глаза, и скрипка... — ничего больше нет...
Дина поднясла папиросу ко рту, судорожно затянулась и сильно закашлялась...
— Руку подними, вот так... — я, точно это и не я была вовсе, а кто-то другой, говоривший и действовавший за меня, показала, как нужно сделать.
Дина послушно подняла руку и сразу перестала кашлять. Потом она решительно бросила самокрутку под ноги и притушила ее туфелькой...
Весь остаток дня я посвятила тренировке с учебным мечом. Ушла на поляну за питомником и там упрямо и хладнокровно повторяла все эти сложные, неудобные и непонятные упражнения. Как правильно держать руку, как делать выпады, и как при этом ставить ноги. Некому было меня поправить, но я все-равно повторяла и повторяла движения. Просто потому что так было легче отвлечься, и потому что Эмиль велел.
Когда на закате все-таки натянуло на дождь, я оставила танцы с деревянным мечом и пошла снимать высохшую одежду. Брюки Эмиля, которые я носила, оказались измазаны глиной, а рукава моей рубашки, то есть рубашки Эрика, нещадно изрезаны ножницами.
Какие дуры! — думала я, перестирывая брюки в полумраке пустой помывочной. — Дуры! Но я... я теперь буду умнее и на ваши глупости больше не поведусь! После всего, что в это лето пережила я, и после того, что мне рассказал о войне Эмиль, а о женской глупости Дина Маневич... Да даже после того моего путешествия на кладбище звездочетов... Свекольных баталий вы от меня не дождетесь. Ваши приступы ревности и злости просто детская возня в песочнице, драка за лопатку, беспечная и даже умилительная ерунда. Хотите думать, что я сплю с двумя, думайте, хотите делать мне гадости — делайте. Что хотите делайте! Только живите... и ваши будущие возлюбленные пусть живут... Вот и вся правда...
Я оставила перестиранные брюки на веревке на ночь, решила, что майки и тужурку отнесу близнецам утром и отправилась спать. Моросил теплый дождик.
Завтра Борей приведет Эрла, завтра Эмиль будет тренировать девочек, завтра будет ясно, удалось ли Эрику, Риру и братьям-ранцам наточить мечи и наконечники для стрел, завтра снова что-нибудь произойдет.
Для всех нас, кроме Натана Рейповича наступит завтра...
Продолжение следует...
Автор: Итта Элиман
Источник: https://litclubbs.ru/articles/59335-belaja-gildija-2-chast-29.html
Содержание:
- Часть 27
Книга 2. Новый порядок капитана Чанова
- Часть 17
- Часть 25
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: