Праздник Урожая
Нет, пожалуй, не было в древней Девании, в древней, канувшей в лету легендарной Девании, от которой ничего, кроме названия, не осталось, более яркого, живого и более безумного праздника, чем День Урожая.
Традиция его протянулась еще от дней до Восстановления. В эти времена люди, пережившие Великий Катаклизм, лишенные удивительных и необъяснимых вещей, составляших комфорт и смысл их предков, вернулись к естественному порядку вещей. К воде, к плодам, к изнуряющему ручному труду, к неумолимой погоде и к разрушительным явлениям уже непонятной для них природы, названных Колдовством. К бродячим ордам не желающих работать. К появлению сильных, способных внезапно отобрать все результаты тяжелого труда и всех невест заодно. К произволу тех, кто воссоздал Власть в ее естественном виде, Власть, не терпящую отговорок и не выслушивающую оправданий.
И, как отдушина для всех усталых и изможденных, обиженных и обделенных, родился и укоренился в века только один день, по-настоящему свободный от невзгод день — День Урожая. День прощения всех обид и мелких долгов, день забвения от обязанностей и приличий. День осеннего равноденствия. И в этот День деванцы не отказывали себе ни в чем, никому не кланялись, не соблюдали ни строгости поселянского быта, ни религиозные запреты.
В этот День, вернее — в эти Три дня и две ночи, эль, вино и ром лились рекой, в котлах кипели травы и грибы, хлеба и яства покрывали столы, звучали во множестве гимны и колядки, одевались самые вычурные костюмы и личины, ходили странные ритуальные процессии, и никого впоследствии не увозили на правёж за ересь. Сжигались ароматические дрова и кусты, елись и вдыхались смолотые из таинственных насекомых порошки, лизались экзотические жабы. Особо одаренные поселяне бросались с культовых построек на самодельных крыльях...
Все это было достаточно давно, и дошло до наших просвещенных времен по большей части в устных преданиях да сказках, в которые уже мало кто верил.
Некоторые письменные свидетельства тоже сохранились, но знали о них далеко не все.
Теперь уже и не сыщешь почитателей бравого командора Гашо Спасибо, пирата морей и суш. А вот из летописи монастыря Туондери в некоторые хрестоматии попало анекдотическое свидетельство о его визите в Уздок на День Урожая в 203 году от восстановления. Явился-де Гашо верхом на персональном кьяке, каковой кьяк никого не испепелял, не ел и даже не пытался пугать, но напротив, смотрел на всех окружающих несколько свысока и называл их странным словом «инсургенты».
Из этой небольшой исторической заметки уже можно понять, что Уздок наш угнездился в истории с полным уважением, и традиции проведения в нём Дня Урожая больше столетия. С другой стороны, более позднее свидетельство из времен князя-кесаря Лао Дзю именует Уздок «злодейским кварталом», ссылаясь на то, что одному из сокольничих князя-кесаря не оказали в данном «злодейском квартале» положенных почестей, а на требование снять шляпы и встать на колени почему-то облили молодым вином из бочки какие-то одетые горными троллями личности с огромными носами, после чего оконфуженная власть ускакала в леса на охоту.
Все это, конечно, может объясняться ошибками переписчиков и досужими выдумками. К истории обычный человек тяготения не имеет. Отдельные умники находят в этом известную прелесть, чтобы было о чем говорить между собой на своих умняковых сборищах. А обычные люди в Дне Урожая ценят уже даже не вседозволенность, а особое состояние рассудка, приглашающее к танцу все дремлющие потаенные силы его человеческой сути, как изнутри так и снаружи.
А Девания — да что это вообще за «Девания»? Да кто же знает? Может, девы какие-то или какие-то роскошные диваны. К чему ломать себе голову из-за слова? Давайте веселиться!!!
И вот он, пик Дня Урожая. Со вчерашнего вечера нарастающее хмельное, танцевальное, музыкальное безумие, признания в любви, непристойные предложения, факельные забеги к Утиной запруде, прыжки с заранее привязанных тарзанок в черную водную гладь, ванны из вареного с дурманом молока, литровые кувшины молодого вина, опрокидываемые одним махом, хватание за зады юных дев и дам постарше, костры из конопляных кустов, катание на прикормленных шалфеем свиньях и спорыньей — быках.
Всю прошлую ночь к Уздоку сбредались и съезжались на праздник поселяне, готовые ко всему, сбредались, понятное дело, не с пустыми руками. День Урожая все-таки, и каждый нес и вез с собой ровно то, с чем не боялся расстаться, пусть даже и сразу.
Некоторые видели, а кто-то встретил группу юных студентов, вооруженных и совершенно трезвых. Сосредоточенные и тревожно собранные, они на полном серьезе расспрашивали всех про какую-то потерявшуюся девицу. Никто, разумеется, им не помог, да и не мог помочь. Все только таили улыбки... какая вообще может быть «девица» в надвигающемся событии... Если и была, то уже точно не будет девицей никогда. День Урожая — крайний срок для всех девиц в этой части Королевства. Таков старый порядок. Иначе на кой черт мы тут все приседаем до гроба? Что у нас вообще есть, кроме вот этих языков пламени, алого купола собственной головы и стоячего детородного уда до самых небес? Что, кроме этого, есть во всей нашей жизни? Только утлое ковыряние в земле, в барахле, в пыли, в дерьме, в собственных болячках, едва только возраст возьмет свое...
Так давайте же забудем обо всем в эту ночь!
Они подъехали к Уздоку на закате, стройным розыскным отрядом, подобранным и настороженным.
Зарево костров все ширилось, а когда ухабистая дорога от Уппели втекла в широкую реку Северного тракта, Эмиль подумал, что зря отослал Эрла. Из желания не продолжать неизбежных его конфликтов с дружиной, а еще из опасения, что кто-нибудь может заметить какие-нибудь пикантные странности и пустить ненужные, опасные слухи. Эмиль был благодарен Эрлу и искренне хотел защитить его личные границы — фундаментальное, как Эмилю казалось, право человека, на которое упрямо покушалось любое социальное общество...
Сейчас, въезжая в Уздок, он понял, что поторопился с великодушными жестами.
Как теперь без Эрла отыскать в этом столпотворении Дамину?
Обозы, брички и просто телеги сгрудились при въезде в город. Те гости, кому не нашлось места в гостинице и на постоялом дворе, расположили свои палатки по всей свободной территории вокруг города. Самые удачливые — у запруды, прочие на лугу. У запруды же паслись и пили лошади, тут же носились, играли и кувыркались детишки, ряженые в собачек, поросят и кошечек. Умильную эту картину украшали нетрезвые гуляки, бесцельно шатающиеся между обозами. Они бузили, орали, распевали колядки, заводили драки, лезли к размалеванным свекольным соком девицам. Вокруг костров сидели стояли и даже лежали. Тут же мелькали циркачи и акробаты, факелы и лошадиные морды, раскрашенные под мертвецов лица, приготовленные на сжигание пугала.
Пахло дымом, навозом, жареным мясом и всяким «недозволенным». Ветер хватал и перемешивал запахи, поднимал их ввысь, тащил по земле, совал в носы мрачным трезвым дружинникам.
Какая-то компания в медвежьих шкурах и с бутафорскими мордами-масками бросилась под ноги Додону. На спине одного «медведя» лежало соломенное пугало величиной с пухлого человека, облаченного в невнятное тряпье.
— Юные господа! Подайте Нильсу на шляпу!
Эмилю показалось, что голос вроде бы знакомый. Но Рир уже грубо оттолкнул медведей дубинкой, требуя освободить дорогу.
За воротами вовсю горели промасленные деревянные колеса на высоких шестах и факелы на домах. С телег торговали вином и пивом, сосисками и леденцами. Вырезанные из тыкв подсвечники попадались буквально всюду — огромные, величиной с сундук и крошечные, размером с яблоко. Эмиль сначала удивился, а потом вспомнил, что тыква — древний символ Праздника Урожая. Как и явление на праздник чудовищного Маланца, и традиция, будучи в мертвых личинах сжигать пугал, олицетворяющих живых. Все конечно было ничем иным, как жалкой попыткой подкупить Подтемье. Эмиль это понимал.
В Долине Зеленых Холмов день урожая отмечали не так размашисто. Там, в рыбацком поселке, главным праздником был день Морского Кьяка... А уж суевернее рыбаков ещё поискать надо. Вместо тыквы символом праздника служила голова зубатки. Омерзительные эти головы высушивали, украшали и ставили в острые зубы свечи. А уха в бочке из семи сортов рыб, за которой приходили с мисками и кастрюлями все обитатели долины, а переодетые русалками юные девушки, а сам морской царь, прибывающий якобы из далекого моря. Эмиль невольно улыбнулся, вспомнив, как они с Эриком и родителями стояли на пристани Долины и ждали прибытия Морского Царя, смотрели, как на горизонте появляется и приближается самая большая рыбацкая шхуна долины, с праздничным парусом в виде морского чудовища. Царь, дядюшка Сим из трактира, с зеленой бородой до пола и огромным трезубцем-вилами чинно сходил на берег в сопровождение разодетой морскими чертями свитой. И потом обязательно был спектакль...
Воспоминания отшвырнули Эмиля мыслями в детство, в долину, во времена вкусных бабушкиных пирожков, ароматного дедушкиного табака, таинственных отцовских вещей, безопасности и относительной ясности. Там, в детстве, хотелось найти ответы на все, что творилось теперь с ним. Там же хотелось от всего этого спрятаться.
Эмиль задумался, замешкался и чуть было не наехал на какого-то пьяного, дернул Бубу в сторону.
— Да чтоб тебя! — выругался он и понял, что их лошадям ступить некуда, что они застряли среди импровизированного карнавального шествия людей с факелами. Ему вдруг показалось, что толпа вот-вот проглотит его, и очень захотелось оказаться в каком-нибудь безлюдном месте.
— Сворачиваем на Кривую, — крикнул он друзьям, указывая на башню колокольни. — К площади. Там скорее всего будет центр праздника.
— Уверен? — спросил Левон.
— Нет. — Эмиль смутился. — Просто рассудил, что площадь — самое разумное...
— Амбар они чистят для таких дел, — подал голос Герт. — У нас, в Чешем Лоне, по крайне мере так. Самый большой амбар, Царицу полей проносят туда, в пиршественный зал на плетеном троне. Вроде так... ну или в свинарник, чтоб народу побольше влезло. Столы туда ставят и прочее.
Свинарник, в котором нашли покалеченного Тигиля, Эмиль помнил. Это и был самый большой Марцуниевый Амбар, его восточный флигель.
— Давайте влево тогда, переулками срежем...
Рир, прокладывая дорогу в толпе, направил Додона с главной дороги в переулок. Тот наступил на тыкву, превратив ее в оранжевое месиво, чем вызвал вопли торговки пирожками с коноплей и чей-то пьяный, лающий смех.
Переулки тоже были освещены щедрыми праздничными фонарями, из окон и распахнутых дверей неслись скрипичные и меховые трели, звон кустарных гитарелл, многоголосые заунывные напевы.
Тут торговали из-под полы всяким, что было официально запрещено во все прочие дни. Эмиль отметил, что только они вшестером тут с обнаженными лицами. Что всякие разумный человек в День Урожая обзавелся маской или гримом. Животные, скелеты, мертвецы с пустыми глазницами, клоунские гримасы.
Им совали подносы с адамовыми корнями и сушеными лягушками, фляги с вином и простые сахарные леденцы.
Они ехали дальше, и чем дальше они ехали, тем меньше им встречалось прохожих.
Вскоре улицы стали совсем безлюдны, и у Эмиля закралось сомнение в том, что они на верном пути. Он подумал, что следовало узнать о развлекательной программе вечера у какого-нибудь более-менее трезвого торговца. Но он не догадался, а теперь спросить было уже некого.
Становилось неуютно, как при въезде в какую-то изысканную и очень опасную ловушку. Особенно напрягали распахнутые двери. Сама мысль, чтобы просто зайти в одну из них и спросить что-либо, показалась Эмилю верхом безумия.
Что-то явно со всем этим было «не то», настолько «не то», что лучше бы конечно приехать сюда завтра. Хотя «завтра» это наверняка будет совершенно иным, чем сегодня. Но это ли не то, что происходит со всяким «завтра», когда оно в действительности настает? Нет ли тут известного упрощения в угоду избегания того, что должно, обязано случиться именно сегодня...
И можно ли быть уверенным в спутниках, не захотят ли они сунуть ногу в один из этих приветливо расставленных капканов? О да, конечно Рир захотел, у него в горлышке пересохло.
Рир остановил Додона возле большого длинного одноэтажного дома, освещенного изнутри зеленоватым свечением с особенно печальным пением какого-то деревенского меццо.
Эмиль решил это сразу пресечь. Он подъехал вплотную к Риру, свесил над ним свое встревоженное уставшее лицо и зашептал:
— Ты конечно парень хоть куда... но я тебе всерьез не советую заходить сейчас куда-то...
— Это почему? — обиженно спросил Рир.
— Тут нечисто что-то. Тут что-то странное. Необычное. Надо поостеречься.
— Ты что... поверил в нечистые силы, Травинский, — осклабился Рир. — Ну тоже нашел время. Аккурат на День Урожая...
— Эээ, — негромко сказал Левон. — А это что...
Его конь приступил копытом в неглубокую длинную канавку, уходящую вверх по улице с небольшим наклоном. Она тянулась далеко и была довольно ровно и аккуратно исполнена.
Суровая и подозрительная туонская полиция, она же добровольная студенческая дружина, она же тайная подземная организация по спасению Родины, столпилась над канавкой, рассматривая эту странную канавку прямо из седел. Что могло ее проделать и зачем? Не след ли это колеса кареты, и что за карета имеет такие широкие колеса?
Рир, досадливо скривившись, смотрел чуть издаля, повиснув широким объятием на шее Додона. Вот уж действительно дети, все никак не могут наиграться в полицию, в то время как все нормальные люди покидают рабочие места и отдаются празднику.
— Колея, — произнес очевидное Левон.
— Слишком аккуратная, — согласился Эмиль. — Тут должна течь какая-то жидкость.
— Разве что моча.
— Вряд ли. Я полагаю — эль.
— Эль? Но кто же будет его пить... отсюда, из этого земляного желоба?
— Свиней здесь хватает... — пожал плечами Эмиль.
— Да бросьте вы, парни... — начал Рир.
Где-то вдалеке послышался шум. Динис и Ванис рванули вперед и тут же замахали руками, энергично давая понять, что всем надо поспешить к ним.
В подворотне кого-то лупили.
Тени явно навешивали безжалостные пинки кому-то, лежащему на булыжнике.
— Скоты! — выругался Эмиль, поворачивая Бубу.
— Ты что, Травинский... — попробовал возразить Рир. — Всерьез полезешь? Ты же... Даже в дом зайти побоялся...
Эмиль ничего не ответил и не оглянулся. Он подъехал к избивающей человека компании.
Пятеро парней в масках лупили ботинками скрючившуюся на мостовой фигуру. Человек не прикрывал голову, не пытался спрятать лицо. Обеими руками он прижимал к животу нечто... очень важное для него.
Эмиль спешился, в два шага, обнажая меч, оказался возле людей в масках.
Услышав стук ботинок о мостовую, бандиты замерли, выпрямились и обернулись, доставая ножи и кинжалы, у кого что было, но клинок Эмиля уже уперся в грудь парня в маске веселой обезьяны.
Остальные дружинники встали рядом, выставив свои мечи и ожидая команды.
— Значит, пятеро на одного? — голос Эмиля прозвучал настолько спокойно и даже саркастично, что он сам этому удивился. — Отличный повод повеселиться на День Урожая?
— Ты кто, мать твою? — проблеяли из-под маски.
— Тот, кто случайно оказался рядом... — продолжил Эмиль. — Говори! За что вы его избиваете?
— Эм.. — перебил Эмиля Левон, оттаскивая в сторону избитого и заглядывая ему в закатившиеся глаза. — Это Свиф, Эм... Мать твою, это Свиф!!!
Левон рыкнул и бросился с мечом на одного из стоящего парня. Тот отшатнулся, Левон повалил его на землю, лезвие его фамильной камы легло тому на горло.
— Всем не двигаться! — заорал Рир.
Динис и Ванис подлетели к Левону, повиснув у него на руках.
— Ножи на землю! — вот теперь голос Эмиля дрогнул. Он видел, что кровавая струйка потекла по горлу лежащего под обезумевшим Левоном парня. — Герт! Принеси факел. Там на фасаде. А вы! Маски долой!
Четверо, все, кроме лежащего на земле, бросили ножи и медленно стащили маски. Герт вернулся с факелом и Эмиль посмотрел в лицо каждому. Ему показалось, что простые, румяные лица молодых парней приобрели фатальную схожесть со своими личинами. И бородатый козел был бородат, и медведь щекаст, и волк узколиц и длиннонос и обезьяна лопоуха. Обычные парни, такие же, как рыбаки в Долине, такие как работники на стройке в теплицах или молодые гвардейцы Чанова. Да что с ними со всеми, с этими неразвитыми, необразованными, глупыми людьми... Бежать! Уносить ноги из этого мира. Забрать Итту, уехать на необитаемый остров. Чтобы не видеть... Не видеть эти животные лица с человеческими чертами... Эмиль скривился.
— Я запомнил каждого, — медленно проговорил он, и все ему поверили с полуслова — да, этот запомнил. — И если сегодня встречу хоть одного из вас — убью, не раздумывая.
— Блефуешь... — прошипел тот, кто был некогда в маске волка. — Смотри, как бы из-за угла не прилетело. На спине у тебя глаз нет.
— Есть. Будь уверен. Итак. Вынужден повторить свой вопрос. ЗА. ЧТО. ВЫ. ИЗБИЛИ. Свифа?! Говори!!! — зубы Эмиля скрипели. Он слышал свой глухой, бьющийся в стены переулка голос. Трудно, очень трудно было не сорваться на гнев, на крик, трудно было заставить себя не вонзить меч в грудь Обезьяны прямо сейчас.
— У него тут книга... на неизвестном языке — произнес Ванис, который поил Свифа из фляги, пытаясь привести его в чувство. — Он в нее так вцепился, пальцы аж посинели.
— Как мило! — кивнул Эмиль. — Вы решили, что раз сегодня такой день, то можно что-то забрать... у... Свифа?!
Эмиль приблизился к парню почти вплотную, нависнув над ним своей высокой тощей фигурой и не отнимая острия меча от его груди. Ох как же хотелось нажать на гарду. Нестерпимо... Настолько, что Эмиль ужаснулся этому желанию, отступил.
— Прочь отсюда! — холодно сказал он, обводя острием меча всю компанию... — Живо! За пределы города, в поля...
— Ребзя... — сказал «козел». — Это же... это... морриганский меч...
Сделав несколько пятищихся шагов, бандиты подняли на лица маски, развернулись, и бросились в черноту переулка.
— Поздравляю! — язвительно проговорил Рир. — Теперь эти пятеро мечтают нас всех убить.
— Не ссы... — процедил Левон. — Я сам их всех прикончу по одному. За Свифа. Суки!
Эмиль убрал меч в ножны и присел перед Свифом. Сухие, обветренные руки того прижимали к груди потрёпанную толстую книгу в очень интересном переплете. Одежда была вывалена в грязи и изодрана в лоскуты. Глаз затек, губа разбита. И наверняка синяки и ссадины по всему телу. Да уж. Праздник урожая несомненно говорит сам за себя.
Свифа все считали городским сумасшедшим. За странную одежду, сшитые вместе штаны и куртку, и растянутую кофту неопределенного материала, за то, что тот смешно топтался на танцполе в Чернильнице, за втянутые плечи, и неиссякаемое добродушие, за беспечное ребячество. За то, что тот и зимой и летом ходил без обуви. За нелепые квадратные очки с треснувшим стеклом.
Его никто никогда не видел пьяным. Однако, многие замечали, что время от времени глаза чудака внезапно становились прозрачными и печальными, смотрящими на что-то очень и очень грустное, невидимое больше никому, кроме него...
Его любили все, и студенты, и уздовчане. Обидеть Свифа мог только кто-то не местный... чужой...
— Очков нет... — сказал Эмиль. — Ребята, поищите, пожалуйста, очки. Должны быть где-то тут. За что они тебя так, Свиф?
— Книга... — забормотал тот. — Они хотели отобрать. Продать. Большие деньги... Они же не знают... Что она не продается... Эта книга...
— Можно мне взглянуть? — попросил Эмиль. — Я верну.
Свиф дернулся, изобразив жалкий жест протягивания, разжал пальцы, и Эмиль осторожно принял книгу. Герт поднес факел ближе.
Обложка расслоилась по углам и явно была покрыта чем-то, на ощупь похожим на белую скалу или ту трубку для плевания фиолетовыми шариками. Вот же черт! Эмиль сглотнул. Язык, ясное дело, не светиш, но даже приблизительно не был ему знаком. Но самое удивительное, что книга открывалась не так, как все прочие, известные ему древние и новые книги, не справа налево, а наоборот. На обложке золотились четыре закорючки вместо букв, похожие на сдуваемые ветром свечи. И больше ничего.
Зато внутри буквы напоминали даже не свечи, а ноты, — свободные, двойные, тройные, сплетенные между собой, порой помеченные внизу точками и запятыми. Хорошо, хоть цифры были привычные. И вот такое особенное оформление текста, где каждый абзац специально пронумерован и снабжен дополнительными цифровыми пометками на полях... Эмиль уже встречал. Книга несомненно была бесценная... Еще более редкая, чем та, оформленная подобным образом, но написанная на всеобщем древнем, которая хранилась у отца в столе под замком, а для тех, кому замки не помеха — под устным строжайшим запретом даже пальцем трогать... Именно благодаря этой книге девятилетний Эмиль научился пользоваться маленькой флейтовой отверткой не только по ее прямому назначению.
Он вздохнул. Отобрать сокровище у Свифа, у этого бородатого, дурно пахнущего ребенка не представлялось возможным. И оставлять тоже было жаль. Зачем Свифу такая книга... он и на светише-то наверняка читать не умеет. И ведь украдут, украдут как пить дать. Сколько таких гостей сейчас в городе. Эх! Ничего не поделаешь, надо хотя бы довести Свифа до дома, упросить не лезть на рожон.
Эмиль листал и листал страницы, не в силах оторваться от непонятного текста, стараясь запомнить хотя бы стилистику письма, понять принцип написания этих странных букв, чтобы потом поискать схожие в энциклопедиях архива... ну вот разве что это...
Когда Эмиль закрыл книгу и поднял голову, то понял, что стоит на коленях в темном переулке совершенно один. Книга была у него в руках, но как он в таком полумраке видел в подробностях все буквы не представлялось понятным. Не было друзей, не было Свифа. Слышались только копыта переминающегося с ноги на ногу Бубы и очень далекий смех... переходящий в свист, улюлюканье и, наконец, Эмиль разобрал речевку:
— КАРУСЭЛ-КАРУСЭЛ, КТО УСПЭЛ — ТОТ ПРИСЭЛ! КАРУСЭЛ-КАРУСЭЛ, КТО УСПЭЛ — ТОТ ПРИСЭЛ!!!
Эмиль подскочил, сунул книгу за пазуху, вспрыгнул на Бубу и поскакал туда, откуда доносились крики.
Над черепичными крышами что-то очень ярко вспыхнуло. С резким хлопком, как вспыхивает болотный газ, если бросить в него горящую головню.
Пламя взметнулось так высоко, будто подожгли ярмарочный столб. Но «столб» этот плавно сошел со своего места и стал, приближаясь, нарастать в размерах. Пламя на нем поднялось в небо.
Наблюдающие за светопредставлением дружинники сорвались с места.
— Пораааааа бы нааааам... — завопил Рир и, не договорив, рванул на себя поводья.
Левон заорал короткое:
— Атас!
Его конь, заржав, встал на дыбы.
И только Эмиль смотрел на приближающееся огромное пылающее колесо, как на нечто совершенно невозможное. Когда осознание «для чего была сделана канавка» доехало до него, его ум был так возмущен самой возможностью такого, что Эмиль застыл недвижим, рассерженным до глубины своего существа. Буба от ужаса запрокинул голову, но привыкший доверять разумному хозяину, продолжал стоять.
Охваченное огнем колесо приближалось, уже готовясь нависнуть над всеми.
— Берегииииись!! — прокричал Левон со своего коня и, не находя другого способа растормошить растяпу, наотмашь хлестанул бедного Бубу своим хлыстом.
Никогда не знавший подобного обращения, Буба встрепенулся, заржал и галопом понесся прочь.
Продолжение следует...
Автор: Итта Элиман
Источник: https://litclubbs.ru/articles/60242-belaja-gildija-2-chast-56.html
Содержание:
- Часть 27
Книга 2. Новый порядок капитана Чанова
- Часть 17
- Часть 25
- Часть 48
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: