Доппельгангер
Эрик, пятница
Сквозь сомкнутые веки проходило достаточно света, чтобы понимать: день еще в разгаре, ничего не упущено, во всем еще можно принять участие.
Запах чистого лориного гнезда с нотками ароматического талька задавал комфорту Эрика приятную глубину.
Временами он размыкал глаза, протягивал руку в сторону Лоры Шафран, строчащей на швейной машинке очередной заказ-просьбу от подружек, встречал ее ладонь. Пальцы их переплетались, и Эрик соскальзывал обратно в сон.
Он пришел к ней утром, сразу после ночного объезда по феоду, в котором был вовсе не прочь поучаствовать, потешиться над этим паникером Левоном, перекинуться с братом колкостями по поводу Итты Элиман, а заодно всласть наскакаться по туманным полям Девании. Осень уже на пороге. И осень требует таких широкой души заездов, чтобы вдоволь надышаться прелой землей, скошенными полями, холодной лесной пряностью, испытать, устать и замерзнуть, а после — уют и треск дров в камине, ну или даже и без камина. Просто тепло.
Лора шила с самого утра, ей нужно было успеть расставить платье для одной аспирантки в положении. Платье было сложного серого цвета, оно струилось из-под иглы швейной машинки на Лорины колени. Эрик присел у стола, сначала положил щеку в кулак и стал любоваться Лорой. Ее округлыми скулами и кротко поджатыми во время работы губами, прядями мягких волос, плавно спадающими на лицо — всей этой невыносимо чистой, женской гармонией, точно музыка звучащей в каждом ее движении, — в том, как она подгибает под иглу ткань, как крутит колесо швейной машинки, как сдувает эти воздушные пряди... Один раз она подняла на него серые глаза — в них мелькнули теплые солнечные блики.
От этого взгляда он совершенно растаял, прилег на ее чистую постель прямо в ботинках и куртке, устроил руки за голову и подумал, — вот так бы и хорошо жить. Когда-нибудь. Добрая жена, которая всегда рядом, хлопочет, греет... Все у него в кармане, если рассудить, и нет причин для печали. И даже глухой пан Шафран, с его кодовыми замками лоринова целомудрия где-то далеко в столице, ага. А Лора вот тут, рядышком, любит его...
Эрик мысленно показал пану Шафрану длинный нос, сложенный из двух ладоней.
Под мерный стук швейной машинки и шуршания платья он и заснул.
Проснулся и не увидел ее рядом — видимо, ушла на занятие. Огорченный, заснул вновь.
И снова проснулся, когда она уже вернулась и сидела подле, положив руку ему на грудь. Переплел с нею пальцы, поднес ее крепкую, теплую ладонь к глазам, потом к губам, уснул, целуя ее руку.
Спустя какое-то время очнулся снова и не ограничился рукой, погладил непокорную Шафран по щеке, обхватил за шею и склонил ее голову к своей, поцеловал страстно, горя глазами от того, как все прекрасно складывается и совершенно точно сложится... Еще одно-два таких пробуждения рука в руку с ней, и она дрогнет, сама отдастся ему, прямо сегодня, прямо на ее собственной девичьей кроватке...
Его везение рано или поздно должно было свести их в такой ситуации... Он верил.
И вот... сгустилась тьма.
Видимо, он доспал до сумерек, и уж теперь-то, под их покровом Лора точно решится сломать эту стену меж ними, давно не дающую ей ничего, кроме мучительного, стыдного, неисполнимого желания.
Эрик открыл глаза и стал бледен: ничего это были не сумерки, ни разу. Просто лиц над ним стало больше, и ни одно из них не было лорино. Лора стояла в углу, красная от стыда и ужаса, с платком у губ, дрожащая. А над Эриком нависали три фактурных мужских лица, очень неприятных.
Он вскочил на постели, две тяжелые руки мгновенно легли ему на плечи справа и слева.
— Эрик Травинский? — спросило его бородатое, дышащее перегаром лицо. — Гляди-ка! Художник! Вот так встреча!
— А... кто... А что? — забормотал Эрик в полной прострации. — Какой художник?
— Ну как какой? Ясно, почему тебя так занимали подробности ограбления преподавателей. Выспрашивал, рисовал. Клоун!
— Эээ... Я не... — замотал головой Эрик. — Да вы. Вы это... С братом меня попутали, наверное. Я вообще вас в первый раз вижу...
Бородач сурово встряхнул перед его глазами гвардейским жетоном.
— Спокойно. Ты же Эрик Травинский? Девушка подтвердила.
Эрик растерянно покосился на Лору.
— Я... да... я Эрик Травинский, да... Я случайно сюда зашел... после ночной вахты... спросонья ошибся дверью... я не должен здесь быть, — залопотал он вполголоса.
— Это нам без разницы, — сказал бородатый. — Ты у нас по делу. Лошадку белую помнишь?
— Лошадку? — Эрик покраснел, не зная что сказать.
История с лошадкой была уже достаточно давно и закончилась совершенно по-идиотски. Соврать что-то на эту тему не представлялось возможным — он не знал, что именно.
— Лошадку, ага, — кивнул бородатый с некоторой досадой и сказал своим подручным: — Принимайте.
Эрика подняли с лориной постели и туго связали ему руки. Одутловатый гвардеец, которого Эрик частенько видел на посту у ворот, взялся за его рукав и бесцеремонно сорвал зеленую повязку.
— Еще и при исполнении, — проворчал он.
Эрик похолодел и совершенно лишился своего обычного красноречия. Он посмотрел на Лору, но Лора, отшатнувшись в полуобмороке, не сводила глаз с окна. Лишь бы там не было нежданных свидетелей... пусть они будут не там, а где-нибудь на лекции... пусть вообще никто не видит, как младшего Травинского выводят из ее комнаты, и не сделает неизбежных выводов...
Невидимая стена пролегла теперь меж ними. То, что обязательно должно было случиться между ними сегодня, в густых пряных сентябрьских сумерках, видимо, было им не суждено, и суждено ли будет вообще?
Вывели его споро и гуманно, через кастелянскую каморку мадам Минчевой, мимо больших деревянных лоханей для стирки и верениц веревок с сохнущим бельем и платьем.
Бородатый подсадил Эрика на ту саму белую лошадку, зафиксировал его связанные руки на седле.
— Я капитан гвардии Савва Годэр, — сказал он Эрику. — Не пытайся мне соврать, сразу тебя предупреждаю.
Он оседлал своего вороного, не выпуская повод Эриковой лошади, и тронул. Двое гвардосов сели на своих лошадей и поехали слева и справа от арестованного Эрика.
Без особой спешки, маленькими улочками Клячкиного Посада, минуя знаменитый поворот к пролому в стене, они добрались до Северных ворот, и пустились галопом.
Эрик, в непроходящей прострации, с трудом соображал, что происходит.
Лошадка, которую он в начале войны подрезал в больнице святой Теломеразы, чтобы скакать к Итте в Озерье, аукнулась ему совершенно неожиданно.
— Ну, рассказывай, — царственно повелел капитан Годэр, доставая из кармана яблоко и перочинный нож.
Они остановились на лесной поляне недалеко от северной дороги, под большим дубом, которых тут, в этой части пути росло великое множество. Двое подручных Годэра расположились полукругом, руки их лежали на эфесах. Все было серьезно.
Руки Эрика Травинского оставались связаны, едва разношенные им башмаки сбросили с его ног, чтобы не вздумал ударить лошадь в бока каблуками и ускакать.
— Я знать не знал, что эта лошадь гвардейская. Я только потом увидел клеймо, — сказал Эрик, искренне не желая злить этих людей.
— Потом... Когда?
— Когда доехал до дома...
Годэр переглянулся со своими подручными, мордатым и вторым, болотисто-бесцветным. Этот второй даже выглядел как-то опаснее самого Годэра и его мордатого бойца.
— Так ты что, конокрад? — спросил этот второй шелестящим змеиным голоском.
— Не-е-ет... нет, — смешался Эрик и как-то жалко хохотнул. — Нет, просто очень была нужна лошадь... очень сильно, вопрос жизни и смерти...
— Зачем тебе лошадь? — спросил Годэр и откусил кусочек яблока.
— На фронт я хотел сбежать, — вытащил Эрик свой единственный козырь. — На войну... Еще не было военного положения, но все уже знали, что война. И я решил — сделаю что-нибудь полезное на каникулах... может, в гвардию запишусь...
— Как-то это все неубедительно, — покачал мордатый мордатой головой. — Ты лучше скажи, куда вы хабар дели?
— Какой хабар? — Эрик широко раскрыл глаза.
— Да вот такой, — капитан Годэр извлек из походной сумы свиток желтоватой бумаги, развернул его на чуть ли не метровую длину. — На пятнадцать тысяч уже наработали, карапузы. Мелочевка конечно в основном, но время-то военное...
— Да подождите... — упавшим голосом отвечал Эрик.
— Чего же ждать, — неприятно улыбался Годэр. — Все же понятно, идеальное прикрытие, дружина, сторожа порядка и покоя. Кто из вас, стервецы, еще в этом деле?
— Да вы с ума сошли! — воскликнул Эрик, не веря своим ушам. — Вы что... считаете меня... считаете, что я...?
— У нас улика, — скучно ответил Годэр. — Та самая лошадь, на которой ты теперь сидишь. Прошлой ночью она возила одного из грабителей, из-под него эту лошадь и вынули. А ведь это твоя бывшая лошадь. Ты на ней ездил.
— Да что вы мне голову морочите, — разозлился Эрик, переминая связанные руки. — Спросите у этого грабителя, где он взял эту лошадь, при чем здесь я?! Я ее в глаза не видел черт знает сколько времени. Чановские молодцы увели ее из Туона вместе со всем остальным своим имуществом. Это же гвардейская лошадь... Вот у них и спрашивайте.
— Ровно лепишь, кудрявый, но не ты первый, — пророкотал мордатый стражник. — Мы спрашивали у тебя в общаге, кто тебя видел в ночи когда случились ограбления. Ни в одну из этих ночей ты не ночевал у себя в комнате. Ночная птица, значит?
— И в прошлую ночь тебя тоже ни сном ни духом, — заметил Годэр. — Где ты был прошлой ночью?
— Да мы же... черт побери, да развяжите же меня! Мы всю ночь искали похищенную... пропавшую... студентку. Дамину Фок. Все мы, целой дежурной сменой... Облазили весь феод...
— Кто «мы»? — прошелестел тот, второй, цвета болота. — Давай поименно.
— Баба в деле, — присвистнул мордатый. — Будет попроще.
— Ну, не знаю, не знаю, — пробормотал Годэр. — Наглотаемся пыли.
— Знаете что... — сказал Эрик, что-то совсем неприятное поняв об этих людях, — подите-ка к ведьмам, все вы! Поименно выясняйте в нашем ректорате, мы — университетская дружина и вам не подчиняемся!
— Вот как? — Годэр недобро сощурился. — Напрасно ты так с нами, у нас ведь тоже нервы. Мы можем к ректору твоему так зайти, такого понарассказывать, что тебя выпнут с университета через пять минут...
— Не бери на понт, начальник, — осклабился Эрик и заговорил совсем иначе. — Я общий любимец, честный малый. Я однажды снял шляпу с короля. У меня три дамы в прикупе. Скажи, на кой хрен мне отнимать цацки у пожилых людей?
Мордатый и болотистый рассмеялись, каждый по-своему гадко, а Годэр просиял, улыбаясь исподлобья.
— Ладно, отложим пока... Занавес артисту, погнали на базу.
На голову Эрика мордатый стражник набросил черный шелковый мешок — четким натренированным движением.
Эрик выругался и задергал головой. Получил увесистый подзатыльник ручищей мордатого и затих. Повод его злосчастной белой кобылы все еще был у Годэра, руки крепко привязаны к луке седла. Но теперь было совсем, совсем ничего не видно.
Ехали они довольно долго. Эрик, ничего не видевший через черный шелк, вероятно впервые не мог найти тему для шутки — как-то ничего не располагало. Никогда еще родное королевство, мишень острот и уничижительной критики во всякое иное время, не держало его так крепко за самое горло. Это было довольно неприятно, непривычно и тревожно. Артистическое нутро не срабатывало, находя более умным заткнуться и не обострять.
Главное, конечно, было — куда они едут? Куда? По ощущениям прошло уже не менее получаса, позади, будто в прошлой жизни, должны были остаться Туон и Уздок, весь грандиозный замысел подземного братства тайных фехтовальщиков, лазателей по лесным могилам, прыгунов по таинственным камням, вся эта заманчивая юношеская ерунда. Совсем, совершенно позади, как в какой-нибудь розентулевской книжке. Ничуть не ближе чем перепревшие страницы книжного хлама из рук бродячего отставного провокатора. А теперь сама реальность в виде троих неприятнейших гвардейцев, больше похожих на бандитов с большой дороги, изъяла Эрика из всех этих младенческих садов и тащит, и тащит его черт знает куда, и черт знает куда утащит. О Солнце всемилостивое...
Липкий страх вполз Эрику в душу... Это было совсем не то приключение, на которое он рассчитывал. Белая гвардейская лошадь, его Неженка, уносящая его к неизвестно какому финалу... Что у них полагается за кражу гвардейских лошадей — имущество короля, интересно? Поруки... скидка на несовершеннолетие, позор, отчисление и дисциплинарная коммуна по общественным работам? Отсыпка дорог, ремонт мостков... несколько лет бурной деятельности и спущенные в выгребную яму виды на образование, на карьеру, на достойную жизнь...
Отлично погуляли.
Он ощутил нечто, чего ранее ещё никогда не ощущал — большое пустое пространство внутри своего разума, пространство абсолютной свободы, именуемое некоторыми словом «отчаяние». Странное, совсем ещё не познанное чувство. Видимо, одно из таких чувств, какие нужно встречать с поднятым забралом.
И вот послышались чьи-то отдаленные голоса, заскрипели, приближаясь, какие-то деревянные предметы на чугунных креплениях — очевидно, ворота. Галоп замедлился и перешел на шаг.
Они куда-то приехали, в какое-то огороженное воротами пространство, по ощущениям довольно пыльное и неприветливое.
Мешок с головы Эрика резко сдернули, и его глаза получили сильный световой удар от большого закатного солнца. И солнечно здесь было как-то по-особенному, не так, как в Туоне. Так оно и оказалось — за невысоким частоколом простиралась широкая равнина, заросшая травами и кустарниками, перемежаемыми изящными пирамидальными тополями. Лето здесь явно прошло суше и теплее, в общем, по всей видимости, трое законников вывезли его хорошенечко на Юг. Вероятно, за пределы Туонского князь-кесарства... куда-нибудь, например, во владения баронов Байрохонти. Или в Аагарь, хотя нет, Аагарь далековато. Где-то поближе. Чертова экономическая география, мы недооценили ее.
Эрик осмотрелся, это было что-то вроде форта. Небольшой, полностью деревянный городок с частоколом.
Впрочем, хотя и небольшой, но слишком просторный, слишком пустой. В таких местах, наверное, полагалось повсюду стоять палаткам и высоким шатрам для отдыха уставших бойцов доблестной нашей Гвардии. Тут такого не было. Форт был почти что пуст. Всего два его каменных здания, очевидно штаб и арсенал, давали кров всем, кто тут находился. Часовой возле штаба, в развязной позе присевший на коновязь, и еще один на стене, тоже сидящий, свесив ноги вниз — вот и вся стража военного объекта. Со стороны штаба тянуло сивухой — там явно, не теряя даром времени, варили горячительные напитки. Чуть поодаль, за стоящими кое-как без всякого порядка телегами с неизвестным барахлом видно было высокую просторную деревянную клетку, а в ней — несколько человек самого прискорбного вида, очевидно какие-нибудь преступники.
Годэр довольно бесцеремонно потянул Эрика за одежду, стаскивая его с лошади.
— Идемте, юноша, идемте... Время подводить печальные итоги.
Эрик, со связанными руками, беспомощно повис на его плече, разбросав длинные ноги.
— Черт бы вас побрал, что вы творите?! — воскликнул он в отчаянии. — Кто вам дал право...
Годэр легко приподнял Эрика на ноги и доброжелательно посмотрел ему в глаза, улыбаясь. Его глазки будто бы опасливо выглядывали из-под низко нависших алкоголических век.
— Право? Хе-хе-хе... Права у меня сейчас хоть жопой ешь. Военное время все-таки. Но и без войны у нас с правами все в порядке. Кого нужно в любой момент поставим буквой «зю». Имейте это в виду, юноша.
Его слова звучали спокойно, даже игриво. Ответить на них было вовсе нечего.
Оставалось идти за ним туда, куда он поведет. А повел он Эрика не к клетке с заключенными и не к штабу, а к дальней стене, где сколочен был длинный узкий закуток для солдатских латрин, и там возле этого, попахивающего дерьмом закутка стояла на простой деревенской телеге еще одна клетка, вероятно, передвижная тюрьма. Поначалу клетка показалась пустой, но это впечатление было ошибочно. Некто забился в ее угол так, что его было не видно.
— Арестованный, встать! — рявкнул Годэр, и арестованный, разогнувшись, выполз из своего угла.
Эрик рассмотрел мятую, мешковатую фигуру и обалдело захлопал ресницами. Да ну нет! Только этого сейчас не хватало!
Арестованный уставился на Эрика так, будто увидел привидение и, вдруг, упал на колени и забился о грубые доски клетки, пытаясь отстраниться и приблизиться одновременно.
— Человек-петух!!! — завыл-закричал он, глядя на Эрика налитыми чем-то красным глазами. — Человек-петух!!!! Человек-петууууух!!!!!! — Он бился в своей клетке, как настоящий петух, маша руками, как крыльями и царапая доски боевыми ногами сверху вниз. — Кококококококококококо...
— Что это за спектакль? — флегматично спросил Годэр у подошедшего мордатого.
— Хрен его знает, что-то ритуальное должно быть, — сказал мордатый безразлично.
— Что-то знакомое, — возразил Годэр. — Петух, петухи... петушня... Гильдия петухов. Что-то такое...
— Дело петухов, — подсказал его второй подручный, субъект с лицом цвета болота. — Летом гремело.
— Ага, точно. Что там было, напомни.
— Бродячие скоморохи. Вроде четверо, по показаниям. В итоге один труп на мосту через Клячку, остальные исчезли.
— Ограбление? Сами поди грохнули товарища и хабар поделили.
— Да вот ни разу. Лежал этот труп чуть ли не в куче золотых монет. Целую ночь пролежал посреди Туона.
— И что, никто ничего не взял из... мимо идущих?
— Никто... Побоялись. Нечистая, мол.
— ...Человек-петууууух!!! — доносилось из клетки. — Человек-петууууууууууух!!!!!..
Годэр опасливо посмотрел на Эрика.
— А петухи причем? — продолжил он спрашивать своего болотного сотрудника.
— Они одевались как петухи, в костюмы петухов, — ответил тот. — А потом местная баба в Уздоке, которая в тот вечер была в Туоне, рассказывала, что бродячих музыкантов заклевал-де огромный петух. Огромный, говорила, как мифический динозавр-слон.
Годэр хохотнул себе в бороду и покачал головой.
— Ох уж этот женский алкоголизм, — сказал он, рассчитывая на хорошую шутку.
Но болотный отреагировал иначе, — он приглушенно зашептал:
— Ага. Ага. А потом донесение из Чергасеруно три дня спустя... с нашими... дорожными... друзьями... над лесом-де летает ги-гант-ский пееее-туууух.
Годэр помрачнел и присвистнул. Наклонив голову, косо окинул острым взглядом все два метра растерявшегося конокрада.
— Петух, значит? Человек-петух?
Эрик пожал плечами.
— Ты его знаешь? — Годэр показал Эрику пальцем в сторону страдальца в клетке.
Эрик, конечно, сразу узнал Божко, узнал и в лицо и по фигуре. Все-таки знатно они тогда накурились, на первый день пути из довоенного беззаботного Алъеря в такой же довоенный сонный Туон без комендантов, конвоиров и дорожных разбойников. Эрик хорошо запомнил Божко. Но теперь, пожав плечами уже во второй раз, сказал невинно:
— Первый раз вижу.
— ...Человек-Петууууух!!! Человек-Петууууууух!!!!! — бедняга Божко продолжал концерт, пытаясь просунуть сквозь доски руки-крылья. Он совершенно обезумел. Его попытки пробить лбом толстые доски клетки страшно и больно было наблюдать.
— Может, не нужно беспокоить бедолагу, — сказал Эрик неуверенно, тая страх и беспокойство о том, не распоётся ли двинутый наглухо Божко на какие-нибудь подробности помимо впечатлившего его превращения человека в петуха. Чего-чего, а еще одна идиотская история в нагрузку к теперешней была Эрику совсем не к спеху.
Но Савва Годэр был иного мнения.
Он кивнул своим ребятам, чтобы те смотрели в оба, а сам подошел к Эрику вплотную, слегка напрягаясь от того, что парень выше его почти на голову. Поднял руку вверх.
— На мой большой палец смотри. Не мигай.
Эрик побледнел, а если бы знал, что сокровенная мечта Саввы Годэра только что привела этого скучающего гвардоса к решающей точке карьеры, то побледнел бы еще сильнее.
Савва Годэр ждал этот день, и если не точил осиновый кол, и не читал книги в темном переплете, то только потому что давно уже все прочитал и все наточил. Девять лет в неофициальном отряде зачистки, действующей по негласному распоряжению Димира, девять полных пота, крови и адреналина лет охоты на роанскую нечисть приучили его к внимательному анализу обстоятельств.
И пусть эта служба осталось в прошлом, но чуткое нутро охотника за аномальными явлениями, за непонятными событиями реагировало профессионально привычно. Тем более, что мечта поймать доппеля преследовала его с того самого дня, как доппель его наставника — охотника с большой буквы, наводящего ужас на всю нечисть трёх королевств одним своим именем и где-то в Песках Перепусков подхватившего эту доппель-заразу, его доппельгангер, оборотень-гриф, ушел в ту по-роански лютую зимнюю ночь из-под носа... прямо вот из-под самого что ни на есть чуткого носа Саввы Годэра.
Наставник исчез, тайный отряд распался, и Годэр вернулся на сыскную службу в Северное, припрятав незаконченное дело в карман.
Последние годы службы оказались совсем скучны, все было пресно, без былого драйва, дух его почти уснул, и тут — подарок.
Его измученное скукой естество приняло боевую стойку, сопоставило того серьезного, вдумчивого мальчика, наивного художника-натуралиста с этим не по годам борзым, хитрожопым конокрадом, от которого за версту пахнет пороком и темными делишками. К тому же вдвоем этих Травинских Годэр не видел... Зато внимательно наблюдал внезапную истерику тихого арестанта, пришедшего в ужас от одного вида этого верзилы-прохвоста.
Значицца, гигантский петух... Там гриф, а здесь — петух. Птичник просто!
Ясное дело, все доппельгангеры скажут «я не я, жопа не моя, мой брат-близнец и прочее». На такое Годэр не поведется. И в этот раз шанс не упустит.
Он поводил рукой с выставленным вверх большим пальцем направо-налево, пристально рассматривая зрачки Эрика. В свете заката они были красными.
Савва улыбнулся довольно и коварно и велел:
— Подойди к клетке. Давай-давай, ближе! Поприветствуй приятеля. Ты его, якобы не знаешь, а вот он тебя, кажется, знает неплохо...
Эрик, совершенно уже раздавленный подозрительным поведения Годэра, сделал шаг вперед.
— Человек-петух!!!!!! Человек-петууууух!!!!! Бегите!!! Спасааааааайтеееесь!!!!!!! — снова забился в истерике Божко.
Его голос срывался уже на плач, на мольбу, на искренние слезы ужаса.
Не желая продолжать это издевательство, Эрик отступил назад, уперевшись спиной в мордатого. Дернулся, отмахиваясь связанными руками от последовавшего тут же толчка в спину.
— Прекратите! — гневно воскликнул он. — Чего вам от меня нужно?! Зачем вы меня сюда привезли?
— Самому интересно, — как-то странно сказал Годэр, задумчиво почесывая бороду и очень пристально, очень по-новому разглядывая Эрика. — Есть кое-какие подозрения на твой счет. Видишь ли, я профессионал. И таких, как ты встречал за свою карьеру дважды. Последний раз мне не понравился...
— Да черт бы вас побрал, — теряя выдержку, завопил Эрик. — Да, взял я эту лошадь. Да, взял. Лошадь была нужна...
— А лошадь тут уже не причем! — Годэр брезгливо скривился, сделал знак, и мордатый легонько, но точно ударил Эрика сзади под колено. Эрик упал на четвереньки и тихо застонал от боли.
— И агрессивный ты не по годам, и не по темпераменту, — заключил Годэр. — Ты же художник, интеллигент-скромняга. Такие лошадей не воруют и в драку не лезут. Они тоньше, нежнее. Тут ты явно недорабатываешь. Переигрываешь свой оригинал.
— Ээээ... — прошептал Эрик, ничего не понимая и окончательно теряясь от боли и подозрения в том, что с каждой минутой летит все глубже в тартарары.
Годэр присел на корточки, щурясь на Эрика с явным отвращением.
— Или это ты оригинал? А тот, которого ты называешь своим братом — он твой доппельгангер? Ты... это хотел сказать?
— Что за... безумную хрень... вы несете, господин капитан? — выдавил Эрик, голос его сорвался.
Прищур Годэра пополз вширь и вверх, превращаясь в злорадную ухмылку. Он в притворном сочувствии похлопал Эрика по спине.
— Поплачь, поплачь... — сказал он гнусненько. — Жизнь вообще печальна. И лучше это принять. Как-то я прочитал в одной книге мудрость, которая запомнилась мне на всю жизнь. «Всякий человек, считающий себя свободным, на самом деле служит страшной игре тёмных сил, и бесполезно с этим бороться, лучше смиренно покориться воле судьбы».*
Годэр закончил, почесал переносицу и махнул своим ребятам, мол, забирайте.
Мордатый и болотный споро подхватили Эрика под руки, вонзив большие пальцы в его подмышечные впадины. Волей-неволей Эрик заподскакивал вместе с ними на одной здоровой и второй — онемевшей, непослушной ноге.
Позади Божко все еще выкрикивал свое «человек-петух».
Эрик, в полном ужасе впервые осознал, что он как-то не удосужился обдумать ту странную необъяснимую трансформацию в петуха. Для него это было приключение, игра безумий, психотический опыт, галлюцинация, смешной сон — развлечение, одним словом, вздор, детская маячня...
Но если Жижка умер, и это установили службы, значит — все это правда... Тогда, в июле...
Он действительно был гигантским петухом... С ним на самом деле случилось чудовищное, магическое превращение. Но почему? Почему он?
И что за чушь несет этот гвардейский капитан... о каких-то «доппелях»? Доппель... гангерах... Почему брат — не брат? Что это за безумие??
Эрика втащили в большую клетку с арестованными, ту самую большую клетку посередине форта. Втащили и не особенно аккуратно сбросили к стеночке.
Здесь, в атмосфере запаха мочи, нечистых тел, прелых досок и пыли, Эрика осенило, где он встречал это странное слово. Тогда слово показалось ему смешным, забавно звучащим. Словно леденец катаешь на языке — доппель... пель... доппель... пель..
И история, в которой это слово упоминалось... всего лишь жуткая фантасмагория, как и все истории из той книги. Сказки для взрослых приятно пугали, щекотали воображение. Мрачные судьбы выдуманных людей — родился и сразу вступил в болото гнилого общества, где на каждом шагу обман и порождения тьмы. Ни любви, ни света. Кругом только тени. Тени! Да!
Эрик вспомнил и это. Вспомнил, что доппельгангеры не отбрасывают тени...
Ему стало не просто страшно. Ему показалось, что он — неживая кукла-марионетка. Клоун, который больше не нужен, и тот, кто дергал его судьбу за веревочки — ушел, бросив надоевшую игрушку в угол.
История Песочного человека, подробнее и подробнее всплывающая в феноменальной памяти несчастного Эрика, подтверждала очевидное. Все, так и есть, если разобраться... Близнецы не бывают разные. Вон, посмотреть на роанцев. Разные близнецы могут быть только если один доппельгангер — пособник тьмы и черной магии. А Эмиль вряд-ли когда-либо превращался в петуха... Да и вообще в их дуэте все понятно и без петухов. Но с петухами, конечно, нагляднее. Ведьма! Вот же!
Липкий, холодный ужас взял его за горло.
Эрик приложил связанные руки к шее, нашел сонную артерию, прислушался. Сердце билось.
Тогда он стал осторожно перемещать свой зад вдоль стенки к освещенному участку клетки, чтобы убедиться, что тень у него есть...
Не дыша и уже практически молясь, Эрик медленно высунул ноги под последние лучи заходящего солнца...
Тень от его ноги была совершенно такая же, как обычно. Даже ярче, чем обычно. Потому что в вечернем свете тени всегда контрастнее и ярче. Случается, правда, они приобретают причудливые формы зайцев, волков или крыльев, ну или лап с когтями, например. Но такие игры света — дело десятое. Главное, тень была.
— Какой же ты дебил, Эрик Травинский! — сказал он себе и бросил тоскливый взгляд за решетку, куда-то за пределы тюрьмы и забора.
Там, мнилось ему, разгуливала его потерянная свобода — белая лошадка, которая так ему нравилась, и которой раньше так нравился он.
* Гофман «Песочный человек»
Продолжение следует...
Автор: Итта Элиман
Источник: https://litclubbs.ru/articles/59562-belaja-gildija-2-chast-44.html
Содержание:
- Часть 27
Книга 2. Новый порядок капитана Чанова
- Часть 17
- Часть 25
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: