Окончательный жнец
Страшные дела настали, ребятушки. Жуткие дела. Ни банды, ни лежбища, ни хабара... Лицо — сплошной синяк. Грязное, твердое и будто совсем неживое голое тело, не тело — трухлявая, холодная доска. При этом какая-то гнилая боль в темном, мертвом боку. Будто даже сквозняк оттуда. Как могут быть сквозняки, проходящие через тело, каким образом...
Королевские псы снова шли по следу. Они уже настигли его там, при уходе от Мгалобишской мызы. И захватили. И приволокли в этот их жуткий, пропахший смертью склад трупов. И попытались разрезать его на части. Какая удача, что оттуда удалось ускользнуть! Но куда, куда теперь податься? Обратно в Уздок? В Туон? Или к брату в Кивидское графство? Примет ли? Уж ему-то теперь такое палево точно ни к чему... Сам лично закопает у себя в погребе, возможно, что и живьем... Да и доедет ли он живьем, на нем живого места нет, будто мертвый совсем...
Что именно случилось на этой треклятой Мгалобишской мызе, он так и не смог понять. Слишком уж быстро все произошло, и слишком темно было. В панике он понял только гортанное «Атас» Главного, все прочие детали перемешались в этой свистопляске. Очевидно, это была подстава. Подлая подстава этого склизкого подонка Корнелия. Вместо ценного груза оказался хлам, а мызу плотно пасли. Найти бы мерзавца... срезать ему шкуру с ног и головы за это гнусное предательство... Ведьмы лысой! Какое найти...
Его самого сейчас догонят и добьют, сочтя бродячим мертвецом.
Беглец болезненно всхлипнул, совсем не ощутив собственного дыхания.
Пегая кобылка, которую он украл у своего преследователя, уже тяжело храпела. Сколько он на ней скачет? День? Ночь? Сколько часов подряд? Он не знал. Он ничего не знал.
Жуткий, пляшущий калейдоскоп деревьев, троп, дорог и лесных чащ не давал никаких ответов.
Где-то позади, далеко, но не очень, слышно было двоих преследователей, явно намеренных покончить с ним. Они шли по звуку копыт его лошади и не собирались отставать. Последний выход в таком случае — сойти с лошади и залезть на дерево, спрятаться. Именно этого они от него и ждут. К ним придет подмога, к нему — нет. Банде конец. Айрегасцев, понятно, и след простыл, а те двое недотеп — туонский и каркасский, наверняка уже взяты или убиты. Все кончено.
Он выехал на широкую поляну, прорезанную вечерними солнечными лучами. Пегая, издав мучительный храп, остановилась, дрожа и мотая головой. Измученная, несчастная лошадь, которую он так безжалостно гнал без всякого ума и сноровки, через весь феод, не выбирая дороги, от собственного страха, от собственной никчемности и от ощущения приближающегося конца.
Кто же он такой, мерзавец, загнавший доброе и отзывчивое животное?
Его звали Бэсэми. Бэсэми... А брата его звали Лори. Лори Грюн. Стало быть, он... Бэсэми Грюн. Уроженец села Уздок Туонского князь-кесарства, конюх и возничий. Ну хоть что-то... хоть что-то удалось вытащить из мира живых, перед тем как двое королевских псов настигнут его и прикончат. Слава Солнцу, хоть что-нибудь...
Впереди замаячило что-то, чья-то фигура верхом, вероятно тоже из проклятой банды короля Кавена, теперь и спереди обложили. Надо было удирать, но стоило ли? Да и бедняга лошадь совсем извелась, сколько можно ее мучить?
Да катись оно все, — подумал он. Хотя бы ради того, чтобы не околела несчастная коняга, нося на себе ожившего мертвеца... чтобы мертвое не утянуло за собой живое... хотя бы ради этого. К черту все! Пусть догонят! Пусть добьют! Плевать...
Он свесил голову, устало и с покорностью, которой ему недоставало всю его непутевую, суетливую жизнь. Не отставать от брата, столичного возницы, выбиться в люди, возить господ, подворовывать и доподворовываться до доверенного лакея... завести бабёнку из городских дур, бить ее для порядку и кормить завтраками... копить, копить, копить и купить конную станцию... Солнце пресвятое, какое же это все убогое дермище... и как на самом деле хорошо, что все прямо сейчас кончится, и можно будет не терзаться всеми этими пустяками...
Он поднял голову навстречу приближающемуся всаднику... и теплый ветер подул ему в лицо... Он ощутил этот ветер, хотя почти ничего не ощущал с тех пор, как очнулся на столе уже совсем бесчувственным трупом.
Всадник въехал на поляну, в благодатный солнечный островок, въехал, как посланник солнца... Он был гол и очень высок, золотые кудри лежали на его плечах, а его длинное царственное лицо светилось. И не только лицо. Светилась вся его фигура. Похоже, что он собирал в себя свет луны и солнца и сам испускал его в пространство, «от себя».
Правая рука всадника, вытянутая вертикально вверх, неподвижно держала острием вперед длинный морской кортик.
Бэсэми сначала было показалось, что какой-то сельский косарь залез на лошадь с косой и разъезжает по окрестностям, пугая путников... Вполне законное развлечение на Праздник Урожая.
Но оказалось, что это не коса, а рука — бледная, мосластая, неподвижная рука. Да и сам всадник — вовсе не сельский шутник, а нечто странное и страшное... гораздо страшнее всей королевской банды вместе взятой...
Это, видимо, была сама Смерть. И Она пришла за несчастным Бэсэми Грюном.
Всадник подъехал ближе, острие теперь могло уколоть Бэсэми прямо в макушку или раскроить ему распухшее лицо... или вонзиться в усталое, поникшее плечо и выпустить из него всю кровь, если она еще оставалась в омертвевших членах.
Бесчувственное лицо всадника с белыми без зрачков глазами обратилось к лицу Бэсэми, глазницы задрожали, нижняя челюсть отъехала вниз и из его горла кто-то другой, и не он вовсе, а еще более жуткий произнес медленно, трескучим, жирным басом:
— Так... понял... ты..., что... есть... РАСПЛАТА?
Бэсэми Грюн задрожал всем телом, зажмурился от невыносимого ужаса, понимая, что вот она и есть, она самая, как не понять...
Ему хватило духу открыть мокрые глаза и снова посмотреть в безглазое лицо жуткого всадника. Раз уж все так получилось... Раз уж пришло время платить по счетам...
Руки Бэсэми двумя безжизненными деревяшками поднялись будто бы к вороту рубахи и будто бы резко разорвали ее надвое, подставляя грудь под острие. Никакой рубахи на нем при этом не было. Бэсэми тоже был совершенно гол.
— Да, господин, — сказал он глухо и сухо... как смог, потому что говорить мертвым очень и очень трудно. — Я понял. Я все понял.
И сильно закашлялся, словно не говорил сотню лет.
Лезвие дрогнуло и отклонилось в сторону.
— Иди... и... больше... не... греши... — пробасило невидимое чудовище из горла жуткого всадника.
Рот всадника захлопнулся, лошадь переступила копытами, объехала Бэсэми и, не спеша, повезла свою жуткую, царственную, светящуюся ношу прочь.
Бэсэми Грюн неожиданно скрючился от боли в боку и со стоном сполз с лошади. Он схватился за бок и почувствовал теплую кровь. Схватился за опухшее лицо и застонал, почти закричал — было больно, очень больно.
Он лег в пожухлую, притоптанную траву и вдруг понял, что он живой. По-настоящему живой. Он дышит. Он ощущает. Он провел языком по щербатым своим зубам и заплакал от счастья — он снова все чувствовал. Снова был среди живых. Жуткий кошмар кончился. Его вернули.
Как же это... Как же это... восхитительно. Как же это прекрасно...
Не помня себя от радости, не обращая внимания на боль, он поднялся и, прихрамывая, побежал куда-то вбок, не разбирая, не думая куда, а наслаждаясь каждым шагом, сделанным по этой земле.
Суббота клонилась к вечеру, дорожный пот остывал.
Мошэр после целых суток без отдыха начал портиться, выходить из образа и отпускать желчные замечания. Да и выглядел он уже совсем не безупречно, а помято и неприятно. Как слегка намоченное и толком не высушенное пугало.
Куда более крепкие, чем Мошэр утратили бы душевное равновесие при тех результатах, которых они с Тигилем Талески добились.
Было этих результатов не так чтобы очень много. Строго говоря, не было вообще. Гулькин хрен результатов. Украденная воскресшим из мертвых одним из братьев Грюн пегая лошадь Мошэра. Все. Больше ничего. Так что результат был даже не нулевым, он уходил в минус.
Впрочем, у Тигиля в рукаве был спрятан козырь. Когда девица из Сменовеховского борделя опазнала труп, он мгновенно вспомнил, где видел эту фамилию — Грюн. Лори Грюн. Так звали кучера с ограбленного дилижанса. Того самого дилижанса, чей остов наверняка ещё доламывают на Чергасерунском обхвате. Эмиль Травинский записал фамилии всех потерпевших. В этом списке был Лори Грюн, кучер... и что-то еще про... телосложение плотное... и, кажется, в графе «характер повреждений» (Эмиль все тщательно систематизировал в таблицу в своем альбоме для рисования. Вот это называется системная голова, побольше бы таких), так вот, в этой графе было прямо обозначено — «синяк на лице». Подумать только, профессиональный кучер плотного телосложения получает «синяк на лице» и выведен из игры.
С того момента, как Мошэр отыскал юного практиканта, идущего пешком за сбежавшим трупом, подходящей паузы для предоставления новой информации ждать пришлось долго.
Тигиль долго не решался прекратить поток желчи, а когда все же решился, то рассказал без подробностей относительно «синяка на лице».
Брови Мошэра изогнулись как-то совсем неописуемо, а желчь полилась уже чуть не в три рукава:
— Да что ты говоришь, юный следопыт?! И когда ты, ведьма тебя дери, собирался мне об этом рассказать?!
— Да вот только сейчас вспомнил, — неумело соврал Тигиль. — Это было в отчете нашей дружины... мой друг... Эмиль... Травинский... он все написал, у себя в альбоме... — Лори Грюн, кучер...
— Ох Солнце же пресвятое, — чуть не вскричал Мошэр, порываясь воздеть руки к макушке и одновременно свести их молитвенно возле подбородка. — Отчет дружины... святые воссиятели... отважный малолетний детектив смотрит в блокнот... и что же он там видит?! Лори Грюн, кучер. ЛО-РИ-ГРЮН, КУУУУ-ЧЕЕЕЕЕР... Мы с тобой с этого начали. Не припоминаешь?!
Успокоившись немного, Мошэр, однако, не преминул спросить, «ну и где же этот самый Лори Грюн изволит протирать штаны».
Конечно же, ответить на этот вопрос было нечего. Никто и не подумал на кучера, а Тигиля с его врожденной подозрительностью в тот момент не было рядом. Уже через несколько часов Лори Грюн стал строчкой в блокноте, а на следующее утро о его существовании забыли решительно все.
— Великолепно! — разлился Мошэр желчью. — Гениально, Матсон! Превосходно!
Он несколько раз ударил себя широко раскрытой ладонью по лбу и нервически засмеялся, все громче и громче.
— Я понял... я кажется понял логику ...гм... логику человека, который придумал собрать вас в полицейскую дружину. Это он так анекдоты рассказывает, хахахахаха!!!!
Тигиль густо покраснел.
— Но... как? Как мы могли знать? Мы же не сыскная полиция... Мы просто сторожа... Нас пятеро плюс пятеро, это вообще ни о чем...
— Да-да-да, — прогнусавил Мошэр. — Тысяча и одно дешевое оправдание от интеллектуальной элиты нашего королевства...
— Меня там не было, — повысил голос Тигиль. — Клянусь, если бы я там был, я бы этого кучера вывел на чистую воду, я их хорошо знаю, этих прохвостов! Но друг мой не очень разбирается в простых людях... он больше по книгам да по всякому такому умному, а людишкам в душу заглянуть... это не про него.
— Хохохохохохохо! — картинно, но очень умело рассмеялся Мошэр. — Вот уже и друг у нас дерьмо, и дружина наша сплошь чистоплюи, и сами мы непонятые гении!
Он явно старался быть невыносим, и у него хорошо получалось.
— Да черт бы побрал... — воскликнул Тигиль, придержал свою кобылу и выпалил: — Эта наша дружина вообще только прикрытие... вершина айсберга. Внешнее отражение...
В глазах Мошэра зажегся интерес, обернутый, однако в густопсовейшее лукавство.
— Ого, тайны, — сказал он с видом буржуйского лакомки перед кондитерской лавкой. — Люблю тайны. Давай, умник, вываливай. Я благодарный слушатель...
— ... Мы служим Туону, но мы... наша структура... занимается... саморазвитием...
— И в каких же... областях? — лукаво спросил Мошэр, срывая травинку и суя ее в уголок рта.
Тигиль, вдруг, сообразил, что красноречие с этим человеком может быть опасным... опасным не только лично для него, Тигиля, но и для остальных. Еще недавно готовый убить Эрика Травинского за неумную древнюю шутку, он сам вдруг ни с того ни с сего прямым текстом поет соловьем... вот незадача. Но сказанное уже сказано...
— В областях... борьбы с... врагами Короля.
Мошэр после секундного замешательства истерически захохотал высоким неприятным смехом.
Отсмеявшись, он резко вновь помрачнел и спросил недружелюбно:
— А поконкретнее?
— Ну, например,... фехтование...
Мошэр поджался и окрысился, желчь его, похоже, поиссякла. Он стал серьезен и мрачен.
— Вот этого я от тебя не слышал... и не желаю слышать впредь. Самая пакостная вещь — эти кустарные фехтовальщики, будь моя воля, я бы их сначала прилюдно шлепал их же собственными клинками по голым задам, а после... отрубал бы им большие пальцы на руках...
Взгляд Мошэра сам собой сполз на четырехпалую руку Тигиля, уже привычно держащую повод обезьяньим подхватом, Мошэр помрачнел еще больше, сжал зубы и посмотрел на Тигиля уничтожающе.
— Говорите как Бушкен, — обиженно пробормотал Тигиль.
Мошэр рванул на себя повод, останавливая коня, а другой рукой схватил Тигиля за куртку и притянул поближе.
— Я кажется просил тебя... не произносить вслух это имя... Я просил тебя... по-хорошему...
Лошадь под Тигилем испуганно заперебирала ногами. Это была тихая толстенькая кобылка, которую Мошэр вынужден был купить у Айболона для своего ученика, конечно, за двойную плату. Она всю жизнь возила трупы из Сменовехонцевского морга. Живые всадники не баловали ее визитами.
Что было делать с Мошэром, с совершенно трезвым но слетающим с катушек, Тигиль не знал. Даже попытаться ударить его не приходило в голову. Как можно бить начальника, да еще и трезвого до остекленения...
И тут он что-то увидел вдалеке.
Чуть ниже от них простирался просторный луг, а на лугу кто-то был.
Тигиль вытянул четырехпалую руку в сторону лошади на лугу.
— Смотрите, — сказал он негромко, с легким призвуком удавленника. — Кое-что на горизонте, начальник...
Мошэр на этом моменте тотчас справился с нервическим гневом. Увидел, оценил, быстро вытащил свою трубочку с линзой, раздвинул ее на всю длину, мгновенно рассмотрел цель.
— Моя пегая... — прокомментировал он спокойным повседневным тоном. — Кажется, в порядке... Но где же труп... И почему она там стоит как подсадная козочка. Хоть и без привязи...
— Засада? — встревожился Тигиль.
— Засада на кого? На меня? Зачем? И чья?
— Ну... вам виднее.
— ... И лес далековато от нее, точный выстрел оттуда... маловероятен... ну ладно, юный следопыт. Выведем хотя бы в ноль наши потери. Помимо времени, конечно же. Быстро и вдвоем, галоп, клинки наголо. Может, постесняются стрелять...
Он вытащил свою рапиру, Тигиль тут же рванул бастард здоровой рукой — видимо, придется переучиться на что-то более легкое, или научиться орудовать клевцом, который можно придерживать обрубком пальца.
Они быстро спустились на луг и быстро поскакали к пегой, которая флегматично паслась, совсем не тяготясь ни седлом, ни двумя приближающимися всадниками.
И тут обнаружился жестокий замысел мироздания — прямо на них с той же самой скоростью, но один-одинешенек летел им навстречу странный светящийся всадник. Он не имел в руках факела, его свет проистекал изнутри него самого. Он был совершенно гол, высокий резец торчал над головой острием вперед, в бледном жестоком лице не было ни боли, ни злости, ни жалости...
— Это он? — прошипел Мошэр, поднимая рапиру.
— Он... — прошептал Тигиль и тут же очнулся. — Нет, нет! Это не он! Не труп! Не Грюн! В сторону!
Всадник летел прямо на них, не собираясь сбавить скорость. Глазам было больно смотреть на него. Он светился, как шаровая молния.
Мошэр отвернул вправо сразу, как только перестал понимать, что происходит. Тигиль отвернул в другую сторону.
Уже к вечеру, верстах в семнадцати от этого луга, Тигиль чудом обнаружил начальника. Тот сидел в большом сенном амбаре напротив входа, опершись спиной на большую прессованную копну скошенного сена. Метрах в двадцати горел большой костер, который местные поселяне по традиции зажгли перед уходом на праздник. Мошэр держал рапиру на коленях, лицо у него было озадаченное, глаза широко открыты, все лукавство и весь его столичный форс пропали бесследно.
Тигиль заехал в это маленькое урочище буквально на интуиции, а вернее — просто увидев очередные огни. Надо было уже куда-то доехать в тот день.
— Шеф... — сказал он с ухмылкой. — Засада все-таки была.
— Ты не понимаешь, — коротко произнес Мошэр каким-то чужим голосом.
Тигиль рассмеялся
— Я знаю, кто это был. Знаю лично...
— Ты не можешь этого знать, — отвечал Мошэр по-прежнему мрачно и вчуже.
— Но...
— Это был Окончательный Жнец. Древнейший символ, третья древность. Он последний из жнецов, когда он приходит, кончается все.
Тигиль поостерегся вновь рассмеяться Он узнал в Окончательном Жнеце Травинского, хотя и не мог точно сказать, какой именно то был Травинский.
— И что это значит для нас? — спросил он осторожно.
— Для тебя не знаю, а вот для меня... — Мошэр перевел взгляд в сторону костра, что-то или кого-то там заметив, — для меня, очевидно, скорое завершение службы по уважительнейшей из причин.
Глаза Мошэра приобрели будто даже другой цвет, вобрав зеленоватое сияние Травинского и теплый оранжевый деревенского костра возле сенного амбара. Что-то такое в него вошло особенное, изменив все содержимое его души.
— Ты кстати хорош, юный следопыт. Ты очень хорош. Раскрыл два дела за один выезд. Великолепно. Образцово. Прости, что был к тебе несправедлив...
Мошэр произнес это устало и искренне, встал и направился к костру.
От всего этого анекдота Тигиль чуть не лопнул со смеху. Вот уж Травинский так Травинский, никогда не устает удивлять. Только что чуть не на плаху привел, а теперь вот въехал в поле зрения тигилева начальства и полностью оное переродил. Надо же такому статься. И даже не суть важно, какой именно это Травинский. Все равно — это он.
А Мошэр возле костра тем временем разговаривал с костровой девочкой. Ну, как девочкой — бабёнкой лет двадцати пяти. Опрятно одетой в зеленоватое сверху, черное снизу. Пряничное тонкое личико, добрые смеющиеся глаза. Три пера на ожерелье. Значит, троих мужей похоронила.
Таких на Праздник Урожая, понятное дело, не берут, оставляют при кострах. А буде попытается прийти — бьют до увечий, надо понимать. Гуляй, мразота, если какая чуда-юда забежит к тебе из полей, то балуйся сколько хошь, никто тебе и слова кривого не скажет. А на Праздник Урожая — не моги, он для живых.
— Где мы, добрая женщина? — спросил Мошэр, и глаза его, узревшие все, что нужно было узреть в этой жизни, не мигнули и не подмигнули.
— В Пуздайке, — сказала костровая.
Голос ее напоминал голос собаки, курицы, утки, жабы и канарейки одновременно.
— Что такое Пуздайка? — спросил Мошэр.
— Тут хорошо.
— А что поблизости?
— Каркасса.
— А Уздок где?
— На развилке налево, верст семь-восемь надо будет ехать. Проводить не могу, господин.
Мошэр взял ее за приятное тонкое лицо, погладил по щеке. Просто чтобы прикоснуться к ее коже, увидеть как ее кожа пытается втечь в кожу его грубых пальцев и слиться с ней. Ощутить это, услышать этот запах.
Чего уж там, взял Мошэр ее за лицо и поцеловал в губы. Просто как есть. Не мигая и не изображая на своем лице ничего.
Глаза костровой увлажнились, она проглотила точно бы какой-то комок в горле и сказала Мошэру на прощание:
— Приходите, прекрасный господин. Приезжайте когда удобно. Я вам вся дамся и бесплатно.
— Увы, добрая женщина. Скорее всего этого не случится, — отвечал Мошэр совершенно серьёзно.
Костровая склонила голову, часто-часто дыша. Последовало ее второе предложение:
— Приезжайте, прекрасный господин, я вас съем целиком. У меня и посуда есть, и противень двухметровый, и печь большая как баня. Еще и попаримся.
Мошэр застыл на секунду, а потом сказал не менее серьезно:
— Спасибо, добрая женщина. Интересное предложение. Я его обязательно обдумаю...
Продолжение следует...
Автор: Итта Элиман
Источник: https://litclubbs.ru/articles/60137-belaja-gildija-2-chast-53.html
Содержание:
- Часть 27
Книга 2. Новый порядок капитана Чанова
- Часть 17
- Часть 25
- Часть 48
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: