263,3 тыс подписчиков

Белая Гильдия 2. Часть 60

10 ноября 202410 ноя 2024

25 мин

Кранч Злость, страшная, животная злость на этих подонков, которые пытались утопить моего Эмиля вытеснила из души все трусливое человеческое, сомнения и рассуждения о людях и нелюдях, вытеснило и страх того, что кто-то меня заметит. Посадят на вилы! Кто? Жалкие людишки, убивающие ради забавы? Ну-ну! Пусть только попробуют! Я стану водой, стеку по этим вилам в землю, а потом вырасту из земли, переловлю этих подонков и перекусаю. Аккуратно, каждого в сонную артерию. Чтобы они уже больше никогда... Никто не узнает меня, моего имени, никому и в голову не придет, что я студентка. Зато какой начнется кавардак, паника, крики. Вы же так хотели повеселиться. Заигрывая с Подтемьем, взывая к нему. Вот оно и придет. Каждому по вере своей! Так я думала, пока помогала Эрлу тащить из воды бесчувственного Эмиля, пока держала его мокрую, безвольно болтающуюся голову, а Эрл лупил его ладонью между лопаток. Злость, отчаяние и паника так хлестали из меня, что Эрл не выдержал, вызверился: — Прекрати немедле

Кранч

Злость, страшная, животная злость на этих подонков, которые пытались утопить моего Эмиля вытеснила из души все трусливое человеческое, сомнения и рассуждения о людях и нелюдях, вытеснило и страх того, что кто-то меня заметит. Посадят на вилы! Кто? Жалкие людишки, убивающие ради забавы? Ну-ну! Пусть только попробуют! Я стану водой, стеку по этим вилам в землю, а потом вырасту из земли, переловлю этих подонков и перекусаю. Аккуратно, каждого в сонную артерию. Чтобы они уже больше никогда...

Никто не узнает меня, моего имени, никому и в голову не придет, что я студентка. Зато какой начнется кавардак, паника, крики. Вы же так хотели повеселиться. Заигрывая с Подтемьем, взывая к нему. Вот оно и придет. Каждому по вере своей!

Так я думала, пока помогала Эрлу тащить из воды бесчувственного Эмиля, пока держала его мокрую, безвольно болтающуюся голову, а Эрл лупил его ладонью между лопаток. Злость, отчаяние и паника так хлестали из меня, что Эрл не выдержал, вызверился:

— Прекрати немедленно! Отвлекаешь. Лучше смотри и запоминай. Тебе НУЖНО это уметь.

Ничего мне не нужно было, кроме одного вздоха Эмиля, вернувшего бы мне надежду. И когда, наконец, он принялся кашлять, хватать воздух и снова кашлять, все сразу отступило — и гнев и страх. Слава Солнцу... Слава Всемилостивому, прекрасному, светлому Солнцу, что так добро к своим детям.

«Слава дяде Эдмонду ... — услышав мои мысли, фыркнул Эрл. — Который научил меня всему, что должен знать и уметь иттиит. Поднимаем. Раз, два...»

Вдвоем мы оттащили полуживого Эмиля под куст орешника, где нас не было видно с дороги.

Он был без чувств и не владел своим телом. Как длинная, угловатая тряпичная кукла на свободно двигающихся шарнирах. Грязная вода лилась по его одежде. Меча при нем не было. Подонки украли, содрали ножны с ремня, вырвали с мясом.

«Я так и знал.... так и знал... — шипел в моей голове Эрл, снимая с Эмиля куртку. — Несмышленый детеныш. Чем же ты насолил Подтемью... На, — куртка полетела в меня. — Выжимай!»

Из куртки на траву упала насквозь промокшая толстая книга. Эрл поднял ее, на мгновение задержал взгляд на обложке и, удивившись, — я отчетливо слышал это мелькнувшее в нем искреннее удивление, — быстро запихал книгу Эмилю понадежнее под ремень брюк.

Выжатую, но грязную и все равно мокрую куртку надели на Эмиля, усадили его, прислонив к стволу орешника боком, так, чтобы грудная клетка оставалась раскрытой, и он мог дышать глубоко и ровно, и так, чтобы он «не захлебнулся собственной блевотиной».

Эмиль что-то бормотал про жреца и книгу. Сначала неразличимо. Потом произнес — «Свиф». Он не был испуган и видимо совсем не понял, что с ним случилось, его дух беспокоился о совершенно других, каких-то сложных, высоких материях. В этом был весь Эмиль, и за это я его любила еще больше. Настолько, что готова была простить все, даже Ричку.

Синими перепончатыми руками я нежно стерла с его волос и лица грязные полосы тины и ила. Погладила по щеке. Что? Что тут произошло? Что он сделал, что его решили утопить прямо в запруде? Милый... любимый мой мальчик...

Эмиль сначала поморщился, а потом улыбнулся. Пьяно, криво, доверчиво.

— Итта... — одними губами прошептал он.

Я отпрянула. За всем случившимся я как-то позабыла, что нахожусь в полном иттиитском обличье. Да еще и там, где по представлениям Эмиля мне нельзя находиться. Сейчас, сейчас он откроет глаза. Увидит меня. И тогда либо испугается, либо мне влетит. Влетит в любом случае, даже если он испугается... Но глаза Эмиля оставались закрытыми. Только улыбка теплилась на лице, прислоненная к стволу орешника щека дернулась. Эмиль снова провалился в забытье.

«Все, — строго проговорил в моей голове Эрл. — Он скоро очнется. И лучше бы ему тебя сейчас не видеть. Идем!»

«Я его не оставлю!» — ужаснулась я.

«Ты обещала слушаться, — Эрл выпрямился, хрустнул пальцами, повел изящными белыми плечами. — И не разводить сопли. Да успокойся ты. Через шесть минут здесь будут Левон и Герт. Они ему помогут. Похоже придурок Левон сожрал какую-то дрянь. У него живот прихватило. Так что он направляется прямиком в эти кусты. Надо идти, девочка».

Он положил руку мне на плечо, призывая подняться, оторваться от спящего Эмиля, призывая бросить его, во имя того, чтобы сохранить нашу тайну, и чтобы продолжить охоту, которая нас ожидала.

Девочка во мне хотела одного — сидеть рядом со своим возлюбленным, вот тут, прямо на земле, обнимать за плечи, греть, охранять, ждать его пробуждения.

Девочка — да, но не иттиитка. Иттиитка понимала, что Эрл прав. Она слышала, Герт и Левон совсем близко. Нельзя показываться им на глаза — ни синей, ни тем более голой. Надо спешить.

Я поднялась, оглядела берег.

Совсем стемнело. Там, на той стороне запруды один за другим воспламенились пугала. Огненные цветы тянулись вверх, к черному небу, но наши особое зрение растягивало их в гибкие живые хороводы, опоясывающие город. Точно бы это был лесной пожар или кольцо надвигающегося врага.

— Пора! — нетерпеливо повторил Эрл вслух.

И мы нырнули во тьму.

Все изменилось. Улицы враз опустели.

Здесь, в черноте ночи, свет фонарей и факелов обтекал нас как вода.

Мы проходили по Уздоку как истинные хозяева и выгодополучатели всего, что есть в этой земле, и нам нравилось это ощущение. Для нас больше не существовало внезапных встреч. Внутренняя карта вела иттиитов по безопасным дорогам.

С наступлением темноты рыбы покинули запруду и теперь бродили по переулкам, натыкались на углы заборов и зданий, собирались в группы и с серьезностью священнослужителей качали хвостами, пили нечто светлое, текущее вдоль улицы по длинному желобу.

Огромные не то свиньи, не то кошки с усталыми человеческими глазами тоже лезли к желобу напиться, но рыбы гнали их прочь, топая толстыми короткими ногами и размахивая плавниками.

Несколько свиней-кошек увязались за нами. Они крались поодаль, басовито мяукая, и мне даже показалось, что одна из них мысленно произнесла странно знакомое слово «кранч».

Мы относились к происходящему с равнодушным вниманием. Отмечая детали и ничему не удивляясь. Мы шли по чутью, по тому животному нюху, который не признавал сторонних эмоций.

Оно привело нас почти на окраину, во двор какого-то двухэтажного бунгало, где стояли две телеги. Одна грузовая, другая крытая ярко раскрашенным пологом, как телега бродячего цирка. В окнах бунгало трепетал тусклый свечной отсвет.

Обычное пристанище уздовчан встретило двух иттиитов полной шкатулкой с секретами.

Внутри него находилось с десяток людей и только одно сознание, которое спало и грезило. Сон был больной.

«А вот и наша козочка...» — прошептал-прошипел Эрл. К его привычному пренебрежению добавилось нечто новое, сосредоточенный азарт животного, идущего по следу врага.

Уцепившись за карниз, Эрл невесомой белой тенью вспрыгнул на окно первого этажа, потом перебрался по стене через водосток и подтянулся за основание балкона второго и перетек на балкон. Я сразу последовала за ним, с наслаждением ощущая легкость и ловкость своих движений.

Мне, девочке, ни за что бы не преодолеть такую стену. Я бы испугалась, да и наверное не справилась физически. Но для меня-иттиитки путь от земли до балкона занял не больше минуты. Вот поэтому Кит Масар бредил идеей высшей расы. Понимал разницу, подонок.

Все было проще и легче. Лишние страхи и чувства не мучили. Тело слушалось беспрекословно. Да и мир, сам мир складывал нам с Эрлом под ноги свои тайны. Мы слышали все.

Одурманенную Дамину и находящуюся рядом с ней бабу. И других, ожидающих где-то внутри дома. Слышали лошадей, мышей и слоняющихся по двору неприкаянных свиней-кошечек.

Наши особые глаза, хоть и разворачивали привычный мир в сферу, давали большой обзор и не требовали много света.

Через неплотно задернутые шторы была видна комната, где происходило приготовление Дамины к тому страшному ритуалу, о котором рассказывал Эрл, и от которого нам предстояло ее спасти.

К дальней стене мастерской было представлено большое ростовое деревянное колесо. На нем, распластав руки в стороны, лежала бесчувственная Дамина. Прекрасная в своей стройности и хрупкой женственности, нарядная, обвешанная украшениями и цветами Дамина была такая бледная, что ее лицо просто-таки светилось в темноте. Ее едва слышное дыхание и редкие-редкие удары сердца немного успокоили меня.

Рядом с Даминой крутилась все та же крупная бочкообразная баба с орлиным носом. Вот только теперь баба была не в мужской одежде, а завернута в домотканое полотно, перевязанная какими-то ремешками на руках и широкой талии, и лысая ее голова тоже скрывалась под импровизированным капюшоном. Баба трепетно, чуть ли не дрожа, поправляла корсет белого платья Дамины, и эмоция от нее шла настолько пронзительные, что я невольно вспомнила морриганок из Дасницского форта и саму ведьму Ханку, ту, которую я возможно убила. Женская похоть, женская трепетная любовь... Эти чувства выбили из меня весь хладнокровный настрой. Отвращение волной поднялось в моей иттиитской душе, вызвав порыв вылезти из укрытия, ринуться туда, вцепиться в глотку этой возрастной девахе, отобрать у нее несчастную Дамину, укрыть одеялком и отвезти как можно дальше от этого мерзкого праздника...

Я дернулась, чтобы лезть в окно. Никаких рассуждений. Только животный инстинкт, «волкалачий нюх». Напасть сзади. Обездвижить, забрать Дамину. Вся эта последовательность уже нарисовалась в моем воображении, как проложенный чутьем пунктир. По нему лишь следовало идти.

«Куда?! Эээ... — Эрл буквально стащил меня с подоконника за лодыжку, обхватил поперек туловища, склонив над моим плечом свои зубы. — Дура! Дернешься, ухо тебе откушу! — и добавил уже язвительно. — Кажется, я начинаю понимать, что мальчуганы Травинские в тебе нашли... Экая импульсивная цыпочка.»

«Отпусти! — ощетинилась я. — Тебе смешно! А мне противно. Мы пришли спасать Дамину. Разве нет?»

«Да святая Неринга! Ну не так же! Если сейчас себя обнаружить, Вассу придется убить. А убивать племянницу старосты Уздока путем нападения нечисти — это глупо даже по твоим меркам. У нас же ни алиби, ни доказательств. И вообще, нельзя же грызть всех, кого хочется загрызть. Ты же культурный человек, цыпочка».

«Что ты предлагаешь? Смотреть?»

«Ждать момента, — все так же нависая зубами над моим ухом, проговорил Эрл. — И, если уж извлекать из ситуации пользу, то тут есть на что поглядеть. Одна ритуальная икебана чего стоит...»

Ироничный голос Эрла стал чуточку мягче, вкрадчивее, передаваемая мысль потекла медленнее. Я успокоилась и сосредоточилась на разглядывании праздничного убора Дамины.

Украсили ее весьма интересно, помимо богатейшего деванского узора на ее платье, змеящихся по плечам и рукам плетеных фенечек с бисером, маленьких кожаных кармашков, надетых на пальцы ее ног, уважение вызывали также колосья, гроздья и плоды, на которых Дамина возлежала, крепко-накрепко привязанная. Талантливый художник-декоратор сделал из Дамины Фок настоящее праздничное панно.

«Впечатляет, — согласился с моими мыслями Эрл. — Не хватает только птичьих гнезд, из которых на зрителя станут выпадать молодые птенцы. Но это я уже придираюсь...»

Я не могла отвести взгляда от зрелища, которое хоть и было ужасным, однако несло в себе некое настоящее, больное в своем проявлении и пронзительное в сути.

Васса Марцони тоскливо подвывала, как потерявшая волчат волчица, даже не подвывала, а выла, будто расставалась с Даминой навсегда. Горе ее было совершенно неподдельно. Она целовала Дамину, как священный кубок, прикусывая в лебединую шею, плечи и грудь, которую тут же на наших глазах извлекла из расшнурованного декольте. Эти долгие, вдумчивые поцелуи несли, пожалуй, самую заповедную нежность, на которую вообще может быть способна одинокая человеческая особь.

От этой жуткой картины со спящей принцессой, возле которой умирала от любви возрастная деваха, несло эмоцией высочайшего накала. Здесь явно зрело нечто, Некое Событие, после которого, вероятно, любое подобное чувство умрет в Вассе навсегда...

«Рано или поздно каждому находится своя роль в этом спектакле жизни... — чуть грустно и при этом изысканно иронично заговорил Эрл. — И ваша девушка-шаблон обрела достойную роль. Стала последней игрушкой великовозрастной некрасивой девочки. Но и Васса Марцуни, по всей видимости, тоже пешка, чья-то игрушка, взятая за вымя собственной слабости. Вот это, цыпочка, и есть игры людей людьми. И не только людей. Такой нерастраченный кувшин страсти... Невыпитый кувшин, амфора с вином, превратившимся в уксус, в горькую воду для истечения из глаз. Большая некрасивая девочка, не нашедшая в себе ума сотворить из себя вещь в себе. И потому играющая в те же самые куклы, только теперь живыми девицами. Целое озеро свободной энергии, источник мощнейших возможностей для любых сил. Вот оно что — эта убогая с виду Васса. А мы тут в разбойников играем, как не стыдно!»

Я удивленно посмотрела на Эрла, мы встретились темными, бездонными взглядами. Черные глаза на его белом лице были печальны, очень печальны. Так, что человеческое внутри меня невольно поежилось.

Мы сидели в засаде и смотрели, как Васса прощается со своей несчастной, прекрасной игрушкой. Обнимая и целуя ее везде, только не в губы. Невеста Красного Короля должна оставаться нецелованной, — объяснил Эрл.

Красный Король. Трудно было всерьез относиться к этому фольклорному персонажу. Плоский, безликий персонаж детских сказочек. Злодей из древнего мира, заточенный собственным братом в Подтемье. Предмет страха и поклонения первых диких людей Нового Мира, забывшего старый мир и испуганных перед стихией. Равно как и страх перед послекатаклизменными ураганами, затяжными грозами и радужными сферами, парящими в небесах. «Языческая дикость, антинаучный вздор, — как говорил Эмиль. — Все, чему человек не может дать объяснение, вызывает у него интерес вкупе со страхом и раболепным ужасом. Беда в том, что современный человек знает ничтожно мало, в сущности почти ничего».

И вот теперь Дамина Фок предназначалась этому «антинаучному вздору» в невесты.

Эрл, который наверняка слышал мои мысли, не добавил ни слова. Ни да, ни нет. Он наблюдал, как Васса мужественно заставляет себя зашнуровать декольте Дамины, в последний раз поправить ее короткие волосы и вплетенные в них розочки, а потом — взять со стола свечу и выйти за двери, дав команду тем, кто все это время скрывался в темноте и ждал.

Девушки, одинаковой девчачье-мальчишеской стати, восемь человек, в одеяниях совершенно монашеских, перевязанные до глаз. Они пришли за колесом, приняли его и аккуратно покатили прочь из комнаты к лестничному пролету. Они не зажгли свечей, не зажгли фонарь. Им не нужен был свет. Они прекрасно ориентировались в этом доме, вероятно зная в нем каждый квадратный дюйм.

Дамина равнодушно и не спеша, а также не приходя в сознание, вращалась по вертикальной оси, уходя по лестнице вниз.

Пора было действовать.

Синхронно, точными ударами ног, мы вскрыли балконную дверь и проникли в комнату. Осмотрелись. Комната напоминала швейную мастерскую. Ткани, ножницы, лезвия и линейки, клей и проволока, живые и искусственные цветы. Повсюду, на столах, на полу, на стульях. Нам нужны были ткани, и еще ремни... А, возможно, и ножи. Острые портняжные бритвы...

Эрл справился с моей маскировкой быстро и ловко. Его галантерейные таланты проявились в спором превращении большой синей тряпки в платье, накрывшее меня до самых глаз.

Себя он тоже принарядил сам. Не дав мне даже прикоснуться «корявыми ручками» к создаваемому им шедевру. Эрл что-то там примотал, обернул, что-то подтянул, выпустил на грудь складки, и передо мной уже стояла изящная девушка с тонкой талией и узкими плечами, в весьма стильных, соблазнительных обмотках до пола, чтобы скрывать его белые, щупальцаобразные ноги. Преображение заняло не больше трех минут.

— Верни себе белую кожу, — придирчиво оглядев меня, вслух велел Эрл. — Руки и прорези для глаз все-равно на виду.

— А ты?

— А я причем? Я альбинос.

— Ну, и какой у тебя план?

— Вынести преступление на народный суд, разумеется.

— Что это значит?

— Дерьмо творят тайно. Но если сделать тайное явным... можно на этом сыграть.

— Хочешь обратиться к толпе?

— В случае, если дело дойдет до дерьма — да. Я же дипломированный адвокат, цыпочка. А твое дело — лицо вниз. И тише мыши. Вот, спрячь. На всякий случай.

Эрл стянул со стола длинное портняжное лезвие для резки ткани и мишуры, передал мне, я не без сожаления вернулась в человеческое обличье, и мы бросились догонять колесо.

И вот так мы оказались среди странных личностей, кативших Дамину сначала по лестнице, а потом сумрачным подвалом длиной в хороший тоннель. С колесом они справлялись вполне ловко, будто проделывали эту процедуру далеко не первый раз. Колесо было довольно большое, личности весьма субтильны и очень скудны в эмоциях. Они даже и на ткачих были не особенно-то похожи, скорее на маленьких человечков-паучков из какого-нибудь колледжа на отдаленном полуострове. Но вот поди ж ты, не только оказывается, что ткачихи, но и умудряются довольно споро толкать вперед это безумное колесо, обвешанное помимо бедняжки Дамины Фок еще и огромным ворохом церемониальных веников, ленточек и розеток с узорами в обрамлении ржаных колосьев, метелок, хмеля и конопляных елок. Зафиксирована Дамина была очень крепко, веревки ее фиксирующие были продеты в сквозные отверстия в колесе. Она буквально влилась в эту фольклорную инсталляцию как проткнутое иглой насекомое, стала частью фактуры. Сама жуть от того, как равномерно мимо меня снизу вверх проезжала ее голова и бледные, восковые просящие ладони, подстегнула мое воображение.

Как? Как вообще такое возможно в наш просвещенный век? В приступе детской наивности, я, было, вознадеялась, будто кто-то в этом праздничном городке сможет осознать, что неизвестная им девица, привязанная к колесу в бессознательном состоянии — это ненормальное положение вещей, а преступление. Это, в конце концов, похищение, это... доведение до... опасного состояния. Даже с животными так нельзя, я даже, помнится, читала королевский Декрет о запрете жестокости к животным 317 года ОВ. А с людьми, получается, можно??

В тот момент я совершенно без всякой задней мысли осознавала человеком не только бедную Дамину, но и себя, мерзкую тварь, непонятный гибрид, безмятежно просидевший в человеческой форме, как в колыбели больше пятнадцати лет. Я не была человеком в полном смысле слова, но будучи человеком даже условно, я искренне возмутилась, что кто-то и во имя чего угодно позволяет превратить живое существо в часть ритуальной икебаны, а потом катать эту икебану по дорогам. Какой закон может разрешить такое, если не заведомо преступный? Какая мораль может смотреть на это спокойно, если не в корне испорченная и больная?

Где же наша доблестная дружина, где в конце концов Тигиль, мрачный странник странник Тигиль... вспыльчивый и решительный. Где Рир, где Пауль, где Левон? Где все эти прекрасные люди, которые разделили бы мой гнев, которые поняли бы и вступились?

Я нащупала языком острие собственного клыка, он снова стал тоньше и немного длиннее, обратная трансформация, всегда приходившая во время опасности, буквально стояла перед дверью, готовая войти в любой момент.

«Всегда рассчитывай на себя, цыпочка! — услышав мои мысли, сказал в моей голове Эрл. — Ни за кого другого ты не отвечаешь.»

О, как он был прав, как печально прав.

Моя наивная надежда совершенно погасла, когда мы торжественно выкатили злосчастное колесо под бесчисленные фонари главной улицы Уздока.

Здесь, от площади Трех Углов до самого Большого Амбара яблоку некуда было упасть. Весь Уздок, все его многочисленные гости с окрестных хуторов и все поселяне Чергасенского феода толпились и ожидали нас.

Тут уж небеса разверзлись по полной. Обезумевшие от алкоголя и дыма люди побежали, понеслись, пошли неверными шагами, поползли, полетели, попрыгали или просто очень-очень тоскливо посмотрели в сторону колеса с Даминой... Вся эта одурманенная толпа, каждый со всем, что было в руках в момент нашего появления, в том числе дымящимися кальянами, пенящимися пуншем кувшинами и горящими факелами — все ринулись к нам. Я испугалась, что они бегут поджигать колесо, испугалась по-настоящему.

Я была совершенно беззащитна в человеческом обличье, хотя и понимала, что никакой иттиитской ловкостью дело тут не спасти. Дамина бы погибла неминуемо, а вместе с ней и мне было бы несдобровать — когда все эти полубессознательные люди накинутся на меня. От меня остался бы только жуткий анекдот про уздокские празднества.

Удержать трансформацию было невероятно трудно. На счастье, меня отвлекли три больших ритуальных колеса, загоревшихся на ближайшем пригорке — мне случалось бывать на нем ранее, наслаждаясь полупрозрачной структурой тамошних камней, странно тяжеловатых. Теперь там установили три столба с горизонтальными колесами на вершинах, и подожгли их именно в этот знаменательный момент.

Напряжение толпы немного схлынуло, а потом оказалось, что все огнеопасные предметы потонули и погасли в людских телах. Слишком многие хотели коснуться праздничного колеса и получить согласие сил природы на долю в следующем урожае — таков, видимо, был этот странный ритуал в течение столетий. Люди уже слабо напоминали честных сознательных хлеборобов и ремесленников, животноводов и мастеровых, они походили на сомнамбул, слюна капала с их коротеньких безопасных пеньков-клыков, носовые платки, шейные медальоны-солнышки, пуговицы, монеты и курительные трубки падали из их рук, карманов ртов и башмаков. Теперь оставалось только выжить, уцелеть в этом море хтонической человечности, не стать такими как они, но также и не перейти в свою оригинальную форму, после которой только тишина.

Грань была очень тонка и тянулась она в неведомую даль. Колеса вращались, жаждущие людские уста срывали орехи, виноградины, шишки, елки и семенные коробочки с нашего колеса и жевали, жевали, жевали, и славили Солнце Прещедрое Над Нами и Мать Безбрежную Деву Под Нами. Переубедить их в чем-либо, а также что-нибудь им внушить не представлялось возможным.

В этот момент я ощутила то странное сгущение пространства, которое мне случилось чувствовать совсем недавно в комнате мадам инспектрисы, ровно перед моим путешествием на кладбище звездочетов и его же я чувствовала на площади перед административным корпусом, когда избивали Колича, а я думала, что могу помочь, но не помогла. То жуткое ощущение, что кто-то шепчет тебе — сейчас что-то случится, и ты в силах это остановить.
Васса... была где-то здесь, рядом, в толпе. Я слышала ее черный, грузный от перекисшей боли мир, он точно был где-то рядом. Вместе со всем тем, что зрело в ее душе, с тем коварным, неотвратимым действием, к которому она готовила свою больную душу. Зубы мои заострились все до единого. Но руки, руки все еще оставались белыми. Нельзя, Итта, нельзя допустить обнаружения! Она вооружена и не портняжным ножом, а чем-то посерьезнее, и значит может пустить это в ход прямо здесь, в толпе. Я просто упаду, как будто споткнулась, а в следующее мгновение празднующие затопчут меня своими неверными ногами.

«Держи колесо и как можно ниже опусти лицо... — раздраженно проговорил в моей голове Эрл. — Нечего ныть, ты сама этого хотела. А вот я...»

«Тебя вообще-то тоже никто не звал!»

«И то верно, — хмыкнул тот. — Сам дурак!»

Он нервничал, я это чуяла. Беседа с Эрлом слегка отвлекла меня, мои зубы снова стали человеческими.

Васса нарисовалась где-то впереди по ходу движения нашей уродской икебаны. Она уже орудовала своими ручищами, распихивая самых дерзких и безобразно пьяных гостей праздника с дороги, где мы должны были прокатить наше колесо. Васса не пряталась, не опасалась, вообще никак не отражала на себе ту страшную вещь, которую я в ней чуяла. Похожая на оживший чугунный памятник, сопоставимая по размерам, она всего лишь вела свою обычную борьбу со своими драконами. И пока одерживала победу.

Настоящая опасность шла не от нее. Опасность накатывала волнами со всех сторон, как в открытом море в лунную ночь, вспыхивая диковинными искрами на гребнях волн. Что-то нехорошее было во всем этом празднике, что-то жуткое таилось под всеми названиями и всеми предметами, включая живых людей, это что-то было готово разжаться как старая ржавая пружина прямо с минуты на минуту, прямо в наши глупые розовые лица.

Но кто, кто же нес ее, эту опасность. Кто?

Из моей груди уже готов был вырваться стон, стон не усталости, но раздражения и нервного надрыва. Я знала, сердцем своим океанским ощущала, что самый жуткий козырь неприятеля еще не на столе.

«Кранч», — услышала я голос Эрла.

И снова мне показалось, что все замедлилось и успокоилось. Знакомое какое, приятное слово, точно из детства. «Кранч...» — повторила я мысленно и взяла себя в руки.

Большой Амбар, в который наша запеленанная в сектантские обмотки группа вкатила колесо, был полон веселыми, пьяными людьми. Нас встретили воплями десятков глоток и стуком кружек по столу. Кто-то крикнул: «Ура!» Другие подхватили, но, впрочем, быстро успокоились.

Здесь было много ламп, по периметру стояли длинные деревянные столы, явно сколоченные специально ради праздника. Староста Уздока расстарался на славу. Посреди амбара было оставлено место для танцев и выступлений, а у дальней стены высился помост, на котором стояла огромная круглая емкость.

Туда мы и вкатили Дамину Фок.

Емкость оказалась заполненной пивным суслом, с двумя прорезями по бокам, аккурат по толщине колеса. По заранее прикинутой траектории Васса чуть подкрутила колесо, а потом взялась за его обод одна, своими медвежьими ручищами, с силой подняв, установила его в эти прорези так, что ноги Дамины оказались по щиколотку в пивном сусле. Убедившись, что все сделано правильно, Васса встала позади колеса, охранять. Ткачихи-паучихи выстроились вокруг лохани, как какой-нибудь воскресный паучиный хор. И мы с Эрлом тоже встали, как бы со всеми, и как бы немного позади. Так, чтобы не попадаться на глаза Вассе.

«Зачем это?» — удивилась я.

«Все по старинному деванскому свадебному ритуалу, — хмыкнул Эрл. — Стой в пиве ногами лицом ко всему народу и не вздумай соскользнуть вниз, если хочешь быть честной женщиной».

За одним из дальних столов вспыхнул громкий смех с поздравлениями, некто не очень симпатичный вылез на стол, и выглотал целую бутылку в ходе тоста о долгой счастливой семейной жизни, все вокруг кричали здравицы, бросались едой и наливали... картина начала проясняться.

«Так это что же? Реальная свадьба? Дамину не понарошку замуж выдают?

«Понарошку, — ответил Эрл. — Но, поверь, это совсем не утешает.»

«Мама» — прошептала Дамина Фок еле слышно, никто не обратил внимания на этот шелест, но я услышала и преисполнилась настоящим гневом на всё происходящее.

Через гнев и никому не слышное мое внутреннее рычание в моей голове сам собой сложился безумный план произвести трансформацию у всех на виду, так чтобы от испуга бдительность душегубов ослабла, и потом... как-нибудь... с помощью чего угодно... унести бедняжку Дамину Фок из этого... из этого чертова сарая, унести публично и тем самым привлечь максимальное внимание к ее судьбе... после чего замолчать всё что с ней произошло попросту не получится... только так возможно сделать хоть что-нибудь... О Солнце пресвятое, если удастся незаметно перерезать веревки, которые как назло привязали так скрупулезно и крепко...

Я была в отчаянии, Эрл устал меня утешать и принялся думать над речью, а я осматривала гостей Амбара. Гости все прибывали и прибывали. Я увидела рыжую голову Ларика, а рядом с ним его дружков. За дальним столом в компании каких-то двоих незнакомых аспирантов крутился Колич. Ну хоть кто-то из наших здесь. Рассчитывать на его помощь не стоило, но там, где Колич — там всегда чуть больше света для бедных, усталых душ.

И тут я увидела Тигиля.

Вернее, Тигиль первый увидел меня. И узнал. Это узнавание жуткой ударной волной охватило мое дыхание — и я тут же нашла его в толпе. Он стоял неподалеку от свадебного стола, при полном своем кожаном обмундировании и колко смотрел мне в глаза. Его четырехпалая рука медленно переместилась на рукоять бастарда из трофейного арсенала славного кавалериста Феодора Травинского.

О, Светлое Солнце! Талески! Что ты возомнил? О чем подумал?

Двери Амбара распахнулись. Еще шире, чем были распахнуты, и толпа улюлюкающих уздовчан внесла в центр амбара ряженых комедиантов. И расступилась, давая им сцену. За гостями хлынули новые и новые лица, но все уже смотрели на ряженых.

Белочка и собачка, человек в костюме Желтого Короля, укротительница тигров с большим толстым хвостом, трое дрыщеватых крылатых младенцев с игрушечными топориками.

Белочка раскланялась на все три стороны и прокричала хрипло:

Гиркундо!

Укротительница тигров тоже раскланялась и тоже представилась:

Метастаза.

Младенцы замахали топориками, а белочка начала декламировать что-то ужасное...

Гиркундо: Я победю, клянусь судьбою!

Над всем, тобою и собою,

А также этою весною,

Большой хмельною торжествою,

Вопрос ответами закрою!

Метастаза:

Зову летучих обезьян