Проклятый Бушкен!
Небо было высоким, звездным и безразличным. Тигиль не помнил, сколько он бежал и сколько раз ощущал, что вот-вот рухнет и больше не встанет. Но беззубый оскал Бушкена, мертвенно-бледный свет лезвия его меча гнали вперед — в тьму, в мрак, в самую чащу леса — дальше и дальше. Когда он все-же упал — в какое-то нагромождение колючих веток — мокрый, дрожащий, до смерти перепуганный, то понял, что за ним больше никто не бежит. Бушкен не шёл, не полз, не улыбался своим отвратительным беззубием...
Неужели получилось оторваться? От этого безумца, умеющего в самые разные фокусы. Неужели? О, нет! Тигиль в это не верил...
Впервые Бушкен появился в жизни Тигиля в виде трехлапого бродячего кота, когда Тигиль еще младенцем ползал по двору отцовской кузни. Умывающийся на солнышке рыжий кот тотчас привлек внимание ребенка, которого, как любого ребенка привлекало все мягкое, теплое и пушистое. Но когда мальчик радостно подполз ближе и протянул ручку, чтобы ухватить паскуду за усы, тот взвился, прыгнул, вцепился и так подрал маленького Тигиля, что чудом глаз не выцарапал...
Трехлапый кот. Такие увечья у животных обычно быстро кончаются голодной смертью. Но этот бешеный котяра перемещался на своих трех как будто на колесе.
Паскуда Бушкен! Что ему от него нужно? Пробовал на вкус? Выбирал жертву? Игрушку? Что?
Когда Тигиль был уже вполне быстроногим мальчонкой лет пяти, Бушкен вновь появился. Он принял обличье однорукого грязного попрошайки из табора лесных бродяг. И так же, как у ручья, норовил кидаться в Тигиля комьями грязи, лошадиным навозом и мелкими камнями. Издалека, но очень метко. Своей тощей, едва отличимой от спички единственной рукой. Проклятый Бушкен. Около года издевался, а пожаловаться было некому — никто кроме самого Тигиля этого паскудника почему-то не видел и не знал. В итоге Тигиль привык к тому, что прилетать будет в любой момент и откуда угодно. Стал внимательным и юрким, вертким и быстрым, привык исчезать из поля зрения и вовремя сворачивать за угол. Само по себе это выглядело так, будто он робок и хочет избежать встречи с кем-то или с чем-то. Тигиль никак не мог с этим смириться, его пацанская гордость страдала.
Теперь ему было шестнадцать, и он полз, сжимая зубы от боли, капая в траву кровью, полз в самую густую заросль, в самые плотные нагромождения ветвей и кустов, где дал себе минуту перевести дыхание и ощупать покалеченную, липкую от крови руку. Та пылала огнем. Жгло так, точно к месту, где раньше был палец приложили раскаленный кузнечный лом, или иглу, и там ковыряли. Но страшнее боли было осознание того, что его мизинец валяется теперь там у ручья в траве, его съедят ежи или лисы, найдут и проглотят его палец, с хрустом перекусывая навсегда обездвиженные фаланги, и у него, у Тигиля, больше не будет мизинца, никогда, до самой смерти, которая, впрочем, может наступить очень скоро.
В чаще стояла кромешная темнота, но задерживаться и жалеть себя было смертельно опасно. Страх ныл под ложечкой и отдавал в живот неприятными спазмами. Настоящий животный страх, который требовал немедленных действий, спрятался там — в животе, оставил разум, давая Тигилю возможность думать и принимать решения. Подгоняемый этим, держащим почтительную дистанцию страхом, Тигиль двигался, со всем тщанием, вперед и вперед, как бы нутром ощущая: достаточно остановиться дольше, чем на несколько секунд — и Бушкен будет ближе. На эти же самые несколько секунд ближе будет Бушкен. Проклятый Бушкен!
Оторваться от него было само по себе очень заманчивым, но увы обманчивым мероприятием. От Бушкена невозможно оторваться, он сильнее этого и приходит оттуда, где никогда не теряют следа. Он не знает жалости, и ничего святого для него не существует.
Даже та... даже та одноглазая ойёллька, та работница у скорняка на соседнем хуторе. Ему уже было одиннадцать, и флиртовала она отчаянно, теряя всякое приличие. Затащила на сеновал, и там задрала подол, под которым не было исподнего. Но, когда Тигиль, преодолев робость, все же решился сблизиться с ней, одноглазая там или нет, черт бы с этим, — мерзавка попыталась убить его заточкой в бок. Будучи прямо под ним, в самый момент, который бывает в жизни только раз — распрямила лежащую на сене руку и едва не вогнала ему в бок заточку из чугунного гвоздя.
Проклятая мразь. И ведь это тоже был Бушкен! Подонок Бушкен!
Даже это он забрал у Тигиля бестрепетной своей единственной рукой. Надолго отвадил Тигиля от женщин. И, если бы ни Дина... опытная, горячая девица, подарившая ему веру в его мужскую полноценность, он бы так и ходил в девственниках... Дина, которую он в итоге потерял из трусости, из больного самолюбия... И если разобраться, в этом тоже был виноват чертов Бушкен!
Тигиль почувствовал злобу, яростную, изжигающую злобу. Что угодно у него было в применение к Бушкену, страх в смеси со стыдом, — ведь явно это именно с ним что-то всерьез не так, что к нему захаживает такое существо. Но злобы не бывало. А вот теперь появилась именно злоба. Зажглась, как язычок на керосиновой лампе, и не погасла.
Злоба. Подонок Бушкен... Изгадил ему детство, в каждую дыру влез, тварь!
— Хэ-хэ-хэ-хэ-хэ-хэ, — раздалось откуда-то сверху.
Тигиль в ужасе отскочил и задрал голову. Стариковские сандалии упирались в ствол дерева, а единственная рука небрежно держалась за одну из ветвей. Свой меч он придерживал подбородком, да так, что выглядел этот меч как огромная сменная улыбка, сияющая лунным светом в ожидании своего танца. И полная луна висела над головой мерзавца и подлеца Бушкена таким же точно покачивающимся фонариком.
— Не меня ли ты ищешь, о юный следопыт? — с гнусненькой издевкой спросил Бушкен. — Меня не бывает внизу. Я всегда выше.
Он разжал пальцы единственной руки и сбежал по вертикальному стволу дерева точно вниз, где только что находился Тигиль.
На этот раз сработали мышцы — спины, рук и ног, сработали глаза, сработал весь организм. Тигиль бежал, уже теперь без всяких эмоций. Первый раз в жизни он вообще от кого-то бежал. Эта мысль пришла ему в голову и сразу же выветрилась без следа. К черту все лишние мысли!
Бушкен больше не собирался играть с ним в прятки. Топот его сандалей раздавался совсем близко, то слева, то справа, то сверху — с деревянным хрустом, то есть мерзавец бежал по ветвям. Гнусненькое прихихикивание донеслось до ушей Тигиля и совершенно его взбесило.
Но это бешенство, холодное и колючее, перешло почему-то сразу в ноги, в руки, в бока, в ступни, в голову, в плечи. Тигиль рванул быстрее и неожиданно для самого себя начал делать странное — резкие повороты, пируэты, скачки, подныривания, зигзаги, прыжки и рывки. Он запрыгивал на поваленные высохшие стволы, буквально пролетал по ним, пикируя в то, что еще недавно могло ему показаться кромешной чернотой. Но теперь все многообразие густого дикого леса вытянулось перед ним диковинным, полным полутонов и запахов тоннелем, с фактурой и множеством важных подробностей, благодаря которым можно было увеличить отрыв от Бушкена.
Обычная ночная слепота отступила. Сами ноги, сами руки, плечи, колени могли видеть помехи, чувствовать расстояния, вовремя правильно группироваться и совершать взрывные нагрузки между препятствиями. Это было нечто совершенно необъяснимое, и если вдуматься, — потрясающее, не хватало только возрадоваться на бегу и торжествующе ухать.
С разбегу он ухватился последовательно за три толстые ветки, перелетая под ними как обезьяна и удивляясь, почему раньше он не пробовал совершить ничего подобного. Не догадался проверить свои возможности? Не знал, что так можно? Или тут нечто другое? Бушкен? Чертов дрессировщик людей!
Топот сандалей Бушкена не ослабевал, а к нему добавился свист и хруст — Бушкен срубал мечом ветки, под которыми пробегал. Мотивировал, стало быть. Проклятый подонок!
Ему, видно, нравилось раз за разом убивать Тигиля. В этом, возможно, была его единственная забава, единственный смысл изобретать чужие личины...
Однажды явился на кузню в виде солнечного монаха, толстого, одноглазого, благостного путешественника... ну-ну! видали мы таких путешественников. Глаз слезиться, щеки лоснятся. Грязный извращенец! Начал проповедь о праведном пути и солнечном благе, а, оставшись с мальчиком наедине повел себя странно, и после совсем непонятных Тигилю приставаний, (ведь не мог же он в свои неполных тринадцать в самом деле поверить, что монахи способны интересоваться мальчиками) зажал на заднем дворе родной кузни и, тряся потными щеками, попытался накинуть ему на шею шнур, которым подпоясывал сутану.
Тигиль укусил тогда монаха за палец, вот да, за палец, благодаря чему смог вырваться и убежать. А монах просто исчез, и никто после этого его не видел, кого Тигиль ни спрашивал...
Лес наконец-то начал редеть, деревья расступились и мутное лунное зарево забрезжило впереди. Теперь можно было бежать по прямой. Тигиль припустил вперед, на обманчивый лунный свет...
И тут мерзкий хохот и топот раздался слева. Почти наперерез бежало чудовище Бушкен, а воздетый над головой меч его сиял серебром.
Тигиль резко метнулся в сторону, не успел распознать особенности ландшафта и полетел под гору. Он перекатился несколько раз колбасой, вновь вернулся на четвереньки, совершил несколько обезьяньих прыжков и перешел на кувырок.
Фить-хрум...
Фить-хрум...
Фить-хрум....
Проклятый Бушкен не отставал и не собирался оставлять свой черный замысел.
Пытаясь слиться с лесной чернотой, Тигиль по-тараканьи поднырнул в низину, заваленную буреломом, где оказался посередине лежбище сверебов. Лето только клонилось к концу, сверебы еще жили семьями, и подросшие их детишки кинулись на Тигиля, как на игрушку, вцепились крошечнымии зубками ему в сапоги. Тигиль на бегу оторвал от себя сверебят — крупных, уже поросших серой шерстью везде, кроме розовых совершенно человечьих попок, из которых росли тоже пока голые крысиные хвостики. Под их возмущенный визг и шипенье мамаш Тигиль выпростался из низины, прыжком поднялся на ноги, и, разогнавшись в сторону группы старых толстых елей, вспорхнул по-кошачьи на один из стволов. Не меняя темпа, немедленно перепрыгнул на соседний.
Внизу, под самыми ногами послышался свист меча Бушкена. Бушкен мог в любую секунду рубануть по ступне, и тогда все.... славная его охота будет успешно завершена. Допускать такого Тигиль не собирался. Резко подтянув ноги, он немедленно перепрыгнул на следующую ель, прямо в ее пышную хвою и полез на верхушку. Хвататься за колючие ветки приходилось в мясо ободранными ладонями, а правый рукав его куртки давно пропитался кровью из отрубленного мизинца. Но Тигиль уже почти не чувствовал боли. Боль была как бы отдельно, а задача выжить — отдельно.
Бушкен с нескрываемым удовольствием ходил теперь внизу, помахивал мечом, выкрикивал какие-то нелепицы, пел по-роански какую-то похабную песню.
С вершины ели Тигиль вгляделся в открывающееся впереди свободное, серебренное от лунного света пространство. Лес закончился! Начинались луга! Он чуть не захлебнулся от горечи — это же Марцониевы луга! Личные заливные луга старосты Уздока Савла Марцони. От них до околиц Уздока было совсем рукой подать — буквально пять минут здоровым шагом, минута здоровым бегом...
Было очень обидно проиграть в двух шагах от спасения... но и на самих лугах вполне могли ночевать сторожа с собаками... они бы спугнули убийцу...
Неожиданно для самого себя Тигиль закричал во всё горло:
— ПАМАГИТЕЕЕЕЕ!!!! СПАСИТЕЕЕЕЕ! КАРАУУУУЛ!!!!!!!!
— Ц-ц-ц-ц, — послышалось снизу с досадой и даже будто бы с разочарованием. — Нет, дружочек, не то. Совсем не то.
И тут же послышалось знакомое ФФФИТЬ и дерево заметно дрогнуло. Безжалостное клеймо луны прожгло в сердце юного Талески тоннель отчаяния и ужаса. Погоня была, очевидно, закончена. Ничто не могло уберечь его от мерзавца Бушкена.
ФФФИТЬ. Дерево дрогнуло вновь.
Он что, рубит дерево мечом?
— УБИВААААЮЮЮЮТ!!!! НА ПООООМАААЩЬ!!!!!! — вновь проорал Тигиль, не в силах изобрести ничего лучше.
ФФФФИТЬ.
Тигиль вцепился в пошатнувшийся еловый ствол руками и ногами. К горлу подступили съеденные за обедом свиные котлеты.
А был ведь еще заезжий дуэлянт, раскрутивший Тигиля на дуэль на кнутах. У дуэлянта не хватало одного пальца на руке, увечье, прямо скажем, не того уровня, чтобы узнать в нём уже известного визитера. И Тигиль поначалу его не узнал. Не догадался. Потом уже, когда гость в ответ на невинный вопрос «Куда палец дел, дядя?» полез в бутылку, наговорил слов недопустимых, и в итоге... У Тигиля не было тогда опыта в таких делах, и получил он крепко....
ФФФФИТЬ.
Зато сейчас этот дуэлянт хорошо узнавался в расхаживающем под деревом Бушкене.
Такая же стать, такая же небрежная наглость. Так же, как ловил он тогда Тигиля на кончик кнута, с таким же пренебрежением рубил теперь дерево.
ФФФФИТЬ.
ФФФФИТЬ. Дерево опасно пошатнулось.
ААААААА! — снова благим матом заорал Тигиль.
Сколько же личин этот проклятый не то человек, не то дух принял, перед тем как придти к нему одноруким стариком.... Сколько боли, ужаса и страха он ему причинил. Сколько стыда... невыносимого стыда...
ФФФФИТЬ....
Дерево треснуло и начало клониться в сторону.
Надо было прыгать!
Вывернувшись вперед ногами, Тигиль скользнул в просвет между двумя стволами и выпал на прогалину.
Резкая боль пронзила ступню. Он попытался быстро вскочить, получил новый сильный прострел боли. На коленях, потом подскоком, потом ревя от боли, потом просто быстро ковыляя, Тигиль побежал в сторону лугов, к Уздоку. В Уздоке люди, они спугнут чертова психопата.
Уздок... Уздок, где же... Да, вот туда. Где торчит макушка колокольни, точно туда. Немного в гору, за запрудой, через которую переброшены добротные мостки. Уже не важно, всё равно Бушкен его сейчас нагонит и сделает последний надрез.
Проклятый Бушкен!
Бушкен тем временем не торопясь, как на прогулке, шел позади, помахивая мечом, словно прутиком от слепней. Выглядел он теперь по-настоящему жутко, но при этом и как-то... благородно, величественно. Как выглядел бы ученый или философ, да и не в нашем Университете, а прямо в столичном Коллегиуме, совмещенном с Королевским Советом. Вот там бы он как родной был, дать ему только камзол подороже...
Силы Тигиля иссякали. Он едва-едва смог заковылять на мостки, но, чересчур понадеявшись на перила, проломил их и сверзился в запруду. Запруда была поглубже, чем лесной ручей, вода охватила Тигиля по горло. Вместе с водой пришло что-то вроде облегчения и безразличия — он уже порядочно набегался.
Бушкен подошел к запруде со своей фирменной улыбкой, по-философски спокойный. Он совсем не устал.
— Мы там же, где начинали, — сказал он, усмехнувшись. Ну, ты готов? — Спросил он, как о чём-то совершенно рядовом и банальном.
— Готов ли я? — Тигиль чуть не засмеялся.
Три года назад однорукий старик на полудохлой кляче на редкость прытко поколотил Тигиля узловатой клюкой, якобы за нерасторопность. Отец тогда вмешался и отогнал старика. Слава Солнцу! В тот день Тигиль убедился, что Бушкен — не галлюцинация. Но с тех пор Бушкен приходил регулярно в разных обличьях увечных людей, со все более странными выходками, в результате которых у Тигиля всякий раз появлялась в руке палка, а позже — печная кочерга, и его драки с Бушкеном из раза в раз все больше напоминали уроки фехтования. Откуда тот приходил и чем он на самом деле был, давно Тигиля волновать перестало. Лишь бы все это закончилось.
Это была школа, которую он не просил и не хотел. Школа, из которой оказалось невозможно сбежать.
Он же специально уехал в Туон, в том числе и затем, чтобы потерять этого психопата, найти фехтовальщика из гвардейских и заниматься частным порядком. Но Бушкен снова его нашел, приняв личину кладбищенского однорукого сторожа...
— Готов ли я? — повторил Тигиль. — Ты же убивать меня собрался, как можно быть к этому готовым?
— Вот ты мне и скажи, как. Бегаешь от смерти ты довольно сносно. Не чета другим «мастерам», прямо сразу сообразил, что в ногах есть своя сермяжная правда... Значит, готов.
— Старик... — сказал Тигиль, ощущая усталостью всего тела какой-то бугорок под ягодицей. — Давай ты либо убьешь меня, либо катись к ведьмам... Да вообще, катись к ведьмам в любом случае. Со всей своей школой для инвалидов умственного труда.
Бушкен тепло улыбнулся.
— А, значит и школа моя не нравится, — сказал он, совсем не сердясь.
— Да было бы чему нравиться, — отозвался Тигиль, нащупывая рукой круглый булыжник, явно из туонской мостовой, брошенный в эту запруду кем-то давным-давно. — Это не школа, это дурка. Психическое... заведение. Я видеть тебя не могу, старый ты поехавший придурок. Убей меня, если хочешь, только уберись с глаз долой, пожалуйста!
— Муахахахахахахаха! — захохотал Бушкен так жутко, как еще никогда не хохотал, огромным щербатым ртом, отвалившимся, как портал в само Подтемье, и вдруг мерзко прогнусавил: — НееееееЕЕЕеееееееЕЕЕЕЕЕЕЕеееееТ! Не бывать тому! В твоих глазах, юноша, я на веки вечные, до следующего Катаклизьма, как минимум! И не только до смерти, а вообще навсегда, и не только...кхм... в глазах, хехехехехееее....
Разложился Бушкен на тысячу Бушкенов, одинаковых с лица, все они вынули мечи, окружили запруду, и синхронно вступили в воду, чтобы Тигиля наконец-то зарезать. Ясно, что в этот примитивный сказочный маскарад Тигиль не очень-то поверил, но ему вообще было не до того. Он вдруг понял смысл слов Бушкена, и понял, что возможной мучительной смертью прямо сейчас ничего не закончится, — Бушкен не оставит его в покое, сколько не переезжай, сколько ни беги, сколько ни кричи на него обидными и даже самыми обидными словами — обучение будет продолжаться. Так, видимо, работали старые мастера до Катаклизма, так работают и теперь — тот из них, который нашел путь из долины смерти сюда, в мир живых, очевидно работает именно так. И конца-края этому не будет никогда.
Все это так обозлило Тигиля, неожиданно и резко, что он просто, без прелюдий, схватился за нащупанный в запруде булыжник и рывком бросился на Бушкена — на того самого, центрального из тысячи Бушкенов, которого по-прежнему видел безошибочно. Странно, но Бушкена получилось захватить врасплох — видимо, в воде он чувствовал себя не так уверенно, но увернуться от камня в голову он не успел. Тигиль повалил старика в воду, взгромоздился на него сверху и добавил несколько штрафных ударов по до смерти надоевшей ему щербатой гримасе, впрочем, ничуть от этого не меняющейся.
— Сволочь!...Мерзавец!!... Старый содомит!!! — хрипел Тигиль вполголоса, топя старика в запруде. — Как же ты меня измучил! Как ты мне надоел!! Сколько ты мне крови выпил, паскуда!!! Отвали от меня! Отвали, гнида!!!!...
Он выпустил камень и попытался удержать старика под водой, чтобы избавиться от него раз и навсегда. Если вдуматься, никакой силы убеждения на этого выдающегося педагога по фехтованию не хватит, а вот покончить с ним — такое могло бы помочь.
Словно услышав эту его мысль, Бушкен выполз из запруды на бережок, буквально шевеля спиной, выполз вместе с сидящем на нем и держащим его за горло Тигилем. Меча при Бушкене уже не было. Тигиль сполз обратно в воду, пошарил там в поисках меча, но нашел только свой булыжник и решил, что тот вполне хорош.
Бушкен, взъерошенный, мокрый, с окровавленным лбом и шальными ведьмовскими глазами, потерявшими всякую разумность, с дергающимися руками, счел уместным броситься наутек. «Э нет!» — подумал Тигиль и пустился за ним в погоню, примеряясь ударить его булыжником в затылок.
— Не уйдешь!! — рычал Тигиль в убегающую спину мерзкого старика.
— Ах вот ты как, молодое поколение, — бормотал Бушкен испуганным голосом, сматываясь от своего молодого ученика. — Ах вот ты значицца как, да... Мастер-ломастер, вот твое мастерство, значицца... На детей, на стариков... на немощных, на беззащитных... с камнями кидаешься, значит, да??... Ах какой же ты же змей одноглазый... Ах какая гадюка...
— Убьюууууу!!! УбьюююУУУУУУУУ!!! — ревел Тигиль и бежал за ним, слегка прихрамывая. Возможность догнать и убить невыносимого старика вдруг расцвела перед его мысленным взором прекраснейшей из картин... Мир без Бушкена, о Всемилостивое солнце, какой же это будет прекрасный мир!
Бушкен улепетывал, как немолодой подагрический павиан, сбежавший из зоологического сада, такой немолодой, что будто бежать ему лениво, но приходится... И все это Тигиль тоже принял за чистую монету, как и всегда принимал за чистую монету все бушкенские пантомимы и прочее бушкенское вранье. Старые мастера потому и старые, и потому и мастера, что не поверить им невозможно.
И только, уже забравшись на крышу сарайного флигеля, а с нее на сам сарай, преследуя Бушкена, полезшего туда же несколькими мгновениями ранее, Тигиль понял, что очередное бесстыдное притворство Бушкена подошло к концу.
Бушкен стоял теперь на другой крыше — через улицу, примерно в двадцати метрах от Тигиля, куда за такое короткое время не смог бы переместиться человеческим способом, но только Своим.
Меч, который он якобы потерял в запруде, снова сверкал в его руке. Бушкен ухмылялся той же самой покойницкой улыбкой, и над головой его сияла лютым мертвенным фонарем та же самая луна.
Тигиль понял, что готов бессильно опуститься на колени, но прожигающая все его измученное, исполосованное и покалеченное тело ярость заставила удержаться прямо, балансируя на широко расставленных ногах.
Так они и стояли на крышах Уздока с полминуты. Однорукий старик с мечом и мальчик с булыжником в покалеченной руке.
Тигиль видел, что Бушкен готовиться прыгнуть, что тот более не намерен играть с ним в потешные поддавки ни в воде, ни и в грязи. С водой у старого мастера отношения не сложились, но крыши Бушкену явно благоволили. Именно тут он и сделает то, что хотел.
Если только....
Тигиль прыгнул сам. Прыгнул первым.
Сделав скользкий грязный булыжник центром тяжести всего своего существа, спружинил с крыши сарая и перелетел на ту самую крышу, где только что щерился беззубой ухмылкою Бушкен.
Однако Бушкена там уже не было. Проклятый мерзавец гнусно ухмылялся теперь с крыши лесопильной мастерской, до которой было как минимум метров пятьдесят по диагонали.
Тигиль не дал себе права замешкаться — прыгнул вновь, высоко, с двумя переворотами в воздухе, даже не задумываясь, как он вообще это делает — к черту все эти удивления, старика надо выпроводить из своей жизни, а ради такого можно и попрыгать. Раз уж у него получается...
Сжимающая булыжник рука Тигиля неслась точнехонько в череп старика, но снова пришла в пустоту. Старик опять переместился, на сей раз чуть ближе, на приземистую крышу «Рогатого фея», и оттуда показывал единственной рукой длинный нос, возбужденно перепрыгивая с одной мерзкой тощей ножонки на другую мерзкую тощую ножонку.
Проклятый Бушкен!
Тут уж Тигиль не удержался — подпрыгнул почти до самых небес, весь Уздок уменьшился до размеров городка в табакерке, а потом вернулся к своим нормальным размерам, но достаточно плавно, чтобы Тигиль успел заметить, как Бушкен точно таким же прыжком меняет позицию, перемещаясь на крышу большого сарая на скотном дворе. Тигиль в полете запустил в Бушкена булыжником, но к несчастью промахнулся. Булыжник, срикошетил о единственный в Уздоке вымощенный участок городского тротуара возле колокольни и угодил в окно конторы старосты.
Вот ему радость будет поутру, Савлу Марцони. Узнает он, какие масштабные вещи могут твориться в его Солнцем занюханной деревне.
Очутившись на крыше «Рогатого фея» Тигиль не сразу нашарил глазами Бушкена — тот, будучи против луны, становился менее заметен. А когда он разглядел своего противника, то понял, что старик вырос раза в два и роковой безликой тенью замер далеко на марцониевом свинарнике, как Фалерс перед ректоратом, только что свитка в руке не хватало. Но вместо свитка у Бушкена был меч.
Не думать, главное не думать. Просто делать. Теперь или никогда.
В этот прыжок Тигиль вложил все силы, — не тела, но духа, горячего намерения покончить с этой унизительной, кровавой школой, которую он не просил.
Он летел как стрела и сарай приблизился слишком быстро. Тигиль не рассчитал — со всего размаху врезался в старые доски, проломив собой крышу сарая. Ноги его повисли над проснувшимися, испуганными свиньями, поднявшими истерический хрюк и хлюпающий гвалт внизу.
Свиньи ему никогда не нравились, в отличие от кошек. Свиньи жили в говне. Более того, они жили в собственном говне, находя в этом явное изощренное удовольствие.
В ярости и омерзении Тигиль попытался вывернуться из пролома, чтобы поскорее вылезти на крышу. Но грудная клетка крепко застряла между досками, ухватиться руками оказалось не за что, дотянуться до ближайших стропил не выходило. Свинский визг и толкотня под свисающими тигилевыми ногами нарастали.
Тигиль выхватил взглядом далекий силуэт своего личного безумца... Тот стоял на вершине колокольни, в позе не только развязной, но и исключающей любое возможное равновесие. Фиолетовый балахон превратился в ливрею, небрежно наброшенную на голое старческое тело...
Та самая ливрея... Которую Тигиль несколько лет назад испачкал брызнувшей износа юшкой.
Сколько ему тогда было? Девять? Бушкен повадился являться в образе однорукого ливрейного конюха при больших господах, что ночевали на станции. Находил Тигиля на кузне и, не дав мальчику опомниться, бил по лицу — молча, раз или два, после чего исчезал. Господа менялись, у них были разные кареты, разные лошади, они приезжали в разное время суток, но конюх при них всегда был в этой же самой фиолетовой ливрее, и всегда находил Тигиля, где бы тот ни был...
Так продолжалось до тех пор, пока однажды Тигиль не увернулся и не бросился на конюха с кулаками. Этого-то Бушкен и добивался, ловко подсунув разъяренному мальчику в руки палку. Палку... вот да!
Тигиль вспомнил тот свой первый поединок с Бушкеным и вместо того, чтобы обозлиться, почему-то усмехнулся. Искренне и беззлобно усмехнулся, нависая над свиньями из проломленной крыше, как вор, пока еще не пойманный, но уже скоро... еще мгновение...
Вот он! Уже группируется! Бушкен!
Проделав мечом ослепительно красивые карусели, чем многократно разрезал на крупные осколки свой личный фонарь в мире том и в мире этом, Бушкен вдруг прокричал Тигилю через густую августовскую ночь странное:
— НАРЕКАЮ ТЕБЯ ПАРЦИФАЛЕМ!
И прыгнул.
На сей раз без всякой клоунады, ровно на мальчика, острием меча вперед.
«Мои останки упадут вниз, и их сожрут Свиньи», — успел подумать Тигиль, перед тем как меч Мастера Мечей раскроил его от макушки до задницы. Точно пополам...
Тигиль ощутил каждый миллиметр своей плоти, разрезаемой по вертикальной оси. Каждый микрон своего мира, разрезанного в одно мгновение, как яичная скорлупа, но без всякого утомительного проклевывания, а вот так, одним безразмерно щедрым движением...
Когда сознание вернулось к нему, стоял полдень. Испуганные лица уздокских жителей, мрачное лицо лично старого Марцони, которому навели столько убытку в хозяйстве.... Запахи Диниса и Ваниса, побывавших возле него, пока он был в беспамятстве, но теперь куда-то ушедших — впрочем, понятно, куда. И еще один важный аромат слабо витал в свинарнике... Тот, молодой, кузнечный, — запах, который Тигиль искал.
Уздокские жители расщедрились на кружку квасу, но ничего так и не добились от мертвенно бледного студента с покалеченной рукой и распухшей ногой, в глазах которого застыло выражение, будто он только что выпал из Подтемья... Если бы Тигиля Талески не опознали приятели, случайно заночевавшие в «Рогатом фее», то местные могли бы с чистой совестью заковать его в оковы да отвезти в гвардейский каземат. А так — послали за Туонским проректором для разбирательства...
Прибывший в Уздок на карете проректор Брешер ворвался в сарай, решительно закатывая рукава, чтобы тут же прямо бить опозорившегося студента, хватать, трясти за грудки, грозить отчислением, но увидев, что сталось с Тигилем передумал и заметно сбледнул с лица. Алоиз Брешер был не из пугливых и многое повидал, а потому понял, что дело нечисто.
Покалеченный мальчик не был пьян. Синяки, порезы, опухшие, ободранные локти, ладони, исцарапанное колючими кустарниками лицо, распухшая толчковая — минимум месяц без тренировок, как пить дать, и главное — пустые, мертвые глаза без всякой мысли. Просто стеклянные шарики, а не глаза.
— ... чтобы до ТАКОГО допиваться! — гремел над ухом староста. — Чтобы ТАК себя не беречь! Чтобы НАСТОЛЬКО не иметь стыда!! Ужас! Позор!
— Разберемся... — отстраненно ответил Брешер, жестом веля приехавшим с ним братьям Травинским грузить Тигиля в карету.
— Со всяким может случиться, товарищи, — басил Комарович, обращаясь к местным. — Все бывают юны и безрассудны, даже такие толковые как он. Прошу, не судите его строго. Вино, женщины — научиться этому правильно не так просто, а как без этого?
Брешер напряженно жевал усы. Сидящий в карете напротив него Тигиль оставался в удобной прострации. Пусть говорят там что хотят... что они могут знать? Входило ли когда-нибудь в их макушки лезвие меча? Проходило ли по всему телу до самого низа? Нет, такого с ними не случалось, это видно по глазам. Следовательно — «что вы можете понимать?»
По бокам кареты, слева и справа, ехали капитаныши Травинские, одинаковые с лица. Они заглядывались на Тигиля с одинаковыми ухмылками на ничего не знающих физиономиях. Только у Эрика ухмылка была почти торжествующая, а у Эмиля — несколько смущенная.
Продолжение следует...
Автор: Итта Элиман
Источник: https://litclubbs.ru/articles/59338-belaja-gildija-2-chast-32.html
Содержание:
- Часть 27
Книга 2. Новый порядок капитана Чанова
- Часть 17
- Часть 25
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: