263,3 тыс подписчиков

Белая Гильдия 2. Часть 49

29 октября 202429 окт 2024

13 мин

Эрик в тумане Эрик, пятница-суббота — Лошадка... Ло-шад-ка... Лошадкаааа... Повторял он. Он очень старался, но получалось одно лишь: Ко-ко-ко-ко... Грозное, хриплое, жуткое кококо... Сам рач ужаснулся бы, заметь он летящего низко над лугами Девании всклокоченного огромного петуха. Петух летел за лошадкой, которую когда-то ласково звал Неженкой, девочкой, подругой, милой, обжорой, большеухой... А теперь не помнил ни единого из этих слов. «Лошадка...» — силился прокукарекать он. Его пернатое брюхо щекотали вершины елей, его крылья блестели в свете щербатой луны, а гребень походил на корону... Ветер задувал туман в ночные поля, густой осенний туман клубился. Удирающей от чудовища испуганной лошадке туман был очень кстати. В нем она легко могла затеряться, спрятаться, поменять направление, а то и вовсе затаиться — замереть, стоять и надеяться, что петух пролетит мимо. Лошадка отлично знала, кем был этот петух на самом деле — животные знают все. Но от этого ей было еще страшнее. Петух летел

Эрик в тумане

Эрик, пятница-суббота

— Лошадка... Ло-шад-ка... Лошадкаааа...

Повторял он. Он очень старался, но получалось одно лишь: Ко-ко-ко-ко...

Грозное, хриплое, жуткое кококо...

Сам рач ужаснулся бы, заметь он летящего низко над лугами Девании всклокоченного огромного петуха.

Петух летел за лошадкой, которую когда-то ласково звал Неженкой, девочкой, подругой, милой, обжорой, большеухой... А теперь не помнил ни единого из этих слов.

«Лошадка...» — силился прокукарекать он.

Его пернатое брюхо щекотали вершины елей, его крылья блестели в свете щербатой луны, а гребень походил на корону...

Ветер задувал туман в ночные поля, густой осенний туман клубился. Удирающей от чудовища испуганной лошадке туман был очень кстати. В нем она легко могла затеряться, спрятаться, поменять направление, а то и вовсе затаиться — замереть, стоять и надеяться, что петух пролетит мимо.

Лошадка отлично знала, кем был этот петух на самом деле — животные знают все. Но от этого ей было еще страшнее.

Петух летел медленно, внимательно вглядываясь в белое молоко тумана. Он слышал стук её копыт по полям и камням, плеск по лужам и ручьям, слышал ее усталое испуганное ржание...

«Лошадкааа! Лошаааааадка!» — молил он про себя.

— Ко-ко-ко... — хрипело над лесами...

Лошадка была единственным знакомым ему живым существом на всей земле, никого кроме неё он не мог отыскать в своей голове и наделить узнаваемыми чертами и качествами. А вот лошадка — да... С ней они столько пережили, столько проскакали...

Лошадка белая, со странным фигурным ожогом на ноге, безобразным как загноившийся укус. Эта лошадка могла помочь ему — она наверняка кого-то знала, к кому-то могла его привести, кто знал его... Кто-то, кто назвал бы ему его имя... Тому, кто бы ему помог... Объяснил, почему у него теперь огромные исполинские когтистые лапы, чернопёрое с широкой грудью исполинское тело, ужасающе чудовищная голова с острым клювом и кожаное пупырчатое нечто на голове...

И почему он сделал то, что сделал...

И куда делся голос, который велел ему это сделать...

И кто это был... Кто... Черт возьми...

Лошадка...

Он кружил, бесшумно взмахивая крыльями, как сова, парил над затуманенной землей, не зная, куда ему лететь, но понимая, что точно знает только Лошадка.

— Лошааааадкааааааа! Лошааааааааадкаааааа!!!

Опять жуткое, сорванное, хриплое кукареку...

Испуганная лошадка встрепенулась, выскочила из зарослей кулиягоды и поскакала со всех копыт... на север.

Он, осторожно снижаясь, последовал за ней.

Рассвет приближался, редкие огни окрестных мыз и хуторов, как светляки, проявлялись со всех сторон. Оттуда тревожным заполошным лаем заходились сторожевые псы. Они чуяли его, чуяли его птичье существо и предупреждали не приближаться. Они боялись... Но не больше, чем он... и не больше, чем боялась его лошадка...

Туман тек и клубился по большому выпасу с редкими дубами-колдунами, где усталая лошадка оставила бег, спряталась, затаилась...

Здесь следовало попытаться ее задобрить.

Попробовать...

Не спугнуть...

Он спикировал на луг по длинной, плоской траектории. Но, с непривычки пикировать столь внезапно, зацепился когтистой лапой за стог, потерял равновесие и, перекувырнувшись дважды, подрал дерн пернатым пузом и остался лежать в мокрой от росы траве большой тяжело дышащей петушиной тушкой.

Поднялся на колени он уже голым четырёхпалым существом, таким как был раньше... совсем голым, совсем беззащитным, бессмысленно тощим и хрупким. Он сразу почувствовал холод и сырость, ненавистную пробирающую до мозга холодную сырость, саднящие суставы, ушибленные конечности, судороги мускулов, резь глаз, дрожь на губах... — ну почти все прелести двуногого существа, безрогого козла, беспёрого петуха.

— Лошадка... — прошептал он вполне членораздельно. — Лошадка...

Вместе с телом вернулась память и вернулись слова, — сила и проклятие человеческой формы существования.

А с памятью вернулись и страшные, чудовищные картины того, что случилось...

Факелы, горящая виселица, перевернутые телеги, растерзанные клетки с арестованными, трупы заклеванных им до смерти людей. Кровь, крики, бегущие гвардейцы. Теперь он видел все не со стороны, а так, как будто бы это действительно он, Эрик Травинский, на лету обрушивает свой, размером с секиру клюв на голову Саввы Гадэра...

Череп того трескается... Тело неловкой куклой падает в грязь...

Эрик дрожал от холода и ужаса, слезы катились по лицу... Желудок прилип к позвоночнику, дернулся в спазмах, вывернулся желчью.

Теперь он знал, что это никакая не экзистенциальная микстура, не морка и даже не гашка упоротых красных гильдейцев... Что все, все это взаправду. В самую, вдребезги разбивающую его жизнь правду...

Что эта за сила такая, которая снова, уже во второй раз, превратила его в гигантского петуха, и которая вела его дорогой убийства, командовала в его голове... Сила, что являлась к нему. Именно к нему. Отдала этот страшный приказ... Почему? За что?

Что такого он натворил?

— Лошадка... — застонал он, роняя совершенно искренние слёзы и переступая на четвереньках в тумане.

Где-то тут Лошадка и пряталась, но теперь стояла не шелохнувшись, не пытаясь убежать.

Что можно было ей сказать?

Что вообще он мог теперь сказать? Да имело ли смысл говорить, после всего того, что случилось?

На месте Лошадки он бы и сам бежал от такого чудо-мальчика куда глаза глядят.

Он всхлипнул ещё раз, более протяжно, набрал воздуху в грудь и заплакал как ребёнок. Вспомнил давно позабытое соленое детское чувство — «жалко себя», и заревел, как заблудившийся в лесу малыш, знающий, что никто не придет, что мамы и папы нет... А есть только он и большая пребольшая жизнь впереди, в которой никто, никто не придет к нему на помощь... Только он сам... Такой маленький, такой глупый ребенок, ничего не понимающий, ничего не знающий не о себе, ни о мире...

Его привели в чувство мягкий свист выпускающих воздух лошадиных ноздрей, и прикосновение теплой бархатной морды, погладившей его по голове губами.

Лошадка пришла.

Эрик обнял её морду, поплакал ещё, — теперь уже в приступе благодарности, от избытка всего страшного, с чем ему теперь придется мириться... Но теперь не одному, а напару с Лошадкой...

Дрожа от холода и слёз, он неумело вполз на спину Лошадке и лег, обняв ее за шею, вжимаясь в ее теплую добрую мохнатую шкуру своим насквозь продрогшим голым длинным телом.

«Лошадка, — думалось ему. — Не бросила, не забыла. Пришла. Какая хорошая, какая добрая, теплая Лошадка...»

Так он и уснул, довольно быстро, и совсем не заметил, как Лошадка неспешно пошла куда-то, переставляя ноги в тумане, как в неглубокой реке.

За Либцихом пришли. Он встрепенулся, как обычно после дурного сна, в котором за ним тоже приходили. Встрепенулся, как мокрый кот. Но теперь пришли по-настоящему. Стучали в ставни. Ах вот оно как.

Либцихь встал, развернул скомканный, брошенный вчера халат, накинул его небрежно на плечи, как мантию и подошел к окну. Раз уж эти подлецы решили окончательно поставить, а следовательно решить либцихский вопрос, то встречать их нужно максимально пренебрежительно и небожительно. В халате на голое тело… Мда-с…

Еще бы трубочку закурить для полноты впечатления... но нет, пауза затянется, могут не утерпеть и начать ломать дверь. Тогда вообще все впечатление псу под хвост.

Либцихь распахнул неструганые, дешевые ставни жестом почти королевским и, впервые за сегодня, разразился своим фирменным, нездоровым хохотом, известным на все графство:

- Хахахахахахахахаха, хахахахахахахаха, девочка моя, хахахахахахахахаха! Ну, что случилось? Что стряслось? Гусыня родила котенка? Эпидемия триппера у молочных коз? Нечто такое, ради чего меня в этот п-п-прекрасный....гм... п-п-полдень решено разбудить? Хахахахахахахаха...

Под окном стояла смутно знакомая служанка с почти религиозным благоговением на лице, каким-то странным, будто сдвоенным, отраженным от чего-то или от кого-то.

Было ясно, что под окна Либциху она определенно пришла, как пред алтарь, и это было хорошо и правильно, особенно если учитывать, в каком дезабилье он перед ней предстал.

Служанка, впрочем, была знакома с Енского подворья, у того, неприметного поворота на большак, куда ездят все местные, хорошее подворье с камином из завозного чудо-кирпича, зимой там Либцих засиживался по нескольку дней, а то и недель. Служанка с тревогой указывала рукой куда-то туда, приблизительно в сторону этого подворья. Значит, какие-то гости. Опять, поди, какое-нибудь чиновное хамьё не хочет платить по счетам.

- Ну ладушки, дитя моё, дай мне минутку-другую, я одену своё... хаха… седомудое существо в подобие обёртки... хахахаха... дабы не смущать тебя, ангел мой...

Либцихь, приученный военной службой одеваться быстро, не заставил себя долго ждать. Через две минуты он распахнул дверь своего небольшого домика, доставшегося ему от местного егеря, старинного знакомого, осевшего в столице, и показался на свет в обыкновенном зеленом сюртуке, сорочке с шейным платком, кюлотах и добротных, совершенно выцветших кавалерийских сапогах, оставшихся со службы. И переметная сума с лекарскими принадлежностям – сурово на плече. Вполне приемлемый в этих местах стиль, читаемый как «бывший городской, а теперь ваш, да-да».

Служаночка, - её звали Жанна, да, он теперь вспомнил – Жанна, - посеменила в сторону своего подворья, путано отвечая на расспросы Либциха, мол-де «пьють и не плотють», а также «голые сидять и молчать».

Либцихь довольно хохотнул, представляя себе персонажа во всех подробностях, и как это вообще соответствовало духу времени – прийти в питейное, молча нажраться в сопли и уйти, не заплатив.

Жанночка, существо нрава вольного в смысле Великого Декрета о вольности нравов, раскрепостилась, разрумянилась и разговорилась на дальнейшие подробности, де-высок как каланча их странный пассажир, светловолос и кудряв, а уд мужской у него по колено.

- Хахахахахахахахаха! – отвечал Либцихь.

Это ему положительно нравилось. Туземцы, видимо, настолько в восторге, что вскоре примутся разрезать гостя на сувениры. Следует поспешить.

Жанночка... а что Жанночка. Жанночка в своем праве так рассуждать, - философски подумал Либцихь. Великий Декрет – быть может, самое разумное, что сочинил этот беспутный король. Сколько драк, сколько дуэлей, сколько идиотских членовредительств удалось предотвратить. Мы ведь за это и сражались, разве не так? Чтобы не убивать друг друга из-за чепухи. И не краснеть, глядя друг другу в глаза. Получается, конечно, сомнительно, но... почин-то хороший… хехехе…

Молчаливые, высокие парни с удами по колено тихо пьют наш алкоголь, не платят нам денег и не обращают внимания на наших девок… мде, гармонично.

Вскоре добрались до подворья, обошли флигеля и амбары, и подошли к широкому приземистому крыльцу таверны. Жанна задержалась, со всем очарованием своей притворной скромности. Глаза Либциха налились кровью, он громко произнес свое фирменное «хехе» и решительным толчком распахнул дверь.

Первое письмо Эрика Лошадке.

"Здравствуйте, государыня Лошадка.

С того страшного дня когда вы, увлекшись тягою страстей, ушли на Юг с теми дерзкими чернобровыми людьми, я многое переосмыслил. Не во всем и не всегда согласье меж нами было полным. Теперь я вижу, что большую часть своей жизни потратил на химеры, на вздор и игру теней, которые меня ослепляли и вывели на ошибочный путь компромиссов и умолчаний. В сущности, я всю жизнь молчал, как молчу теперь, глядя в это темное, скупо освещенное оконце питейного заведения. Но молчал я только внутри, а наружу безостановочно изрыгал ложь и преувеличения. Именно это и погубило наш союз, дорогая моя, несравненная государыня Лошадка. И осознание данного факта не оставит меня, по ощущениям, до конца моих дней, каковой уже приближается хорошим галопом, и свист лезвия Жнеца в прохладном ночном воздухе составляет мне музыкальный аккомпанемент, чем далее, тем более приятный. Без вас, государыня Лошадка, без вашего мелодичного храпа над моею макушкою, нет и не может быть иной музыки.

Любящий вас всем своим существом...

Непомнящий себя"

День постепенно склонялся к вечеру. Сидящие в таверне Енского подворья редкие посетители – один вислоусый бочар и двое местных работяг, наблюдали трагедию Хрена-по-колено, так они его меж собою назвали. Голый, молодой, совершенно невменяемый парень всасывал стакан за стаканом хозяйскую сивуху. А хозяин с крокодильей улыбкой подливал, задумывая завтра запрячь дурака в работу, пока все прочие дураки отлеживаются после Праздника Урожая. Мудр был хозяин подворья, мудр и хитер. Так с ними, дураками, и надо – иначе их станет слишком много.

Потом явился ветеринар, еще один выдающийся кадр: врун болтун и хохотун, бабник и пьяница. Хозяин частенько за ним посылал, когда заносило разного рода важных птиц – этот умел заговорить зубы каждому, умел по зубам и врезать. Культурный человек, одно слово.

И с Хреном-по-колено они друг друга, понятное дело, нашли.

Через полчаса ветеринар проиграл Хрену-по-колену в шахматы. Тот поставил ему «самый бессовестный мат», по его же собственным словам. Еще полчаса – и ветеринар, расчувствовавшись, накидался хозяйской сивухой до восторга. И огша ему пришла в голову мудрая мысль - повезти Хрена-по-колено в Туон, к знакомому доктору на медицинский факультет.

- Там тебя починят, малой, - бормотал ветеринар, прихохатывая. – Починят, клянусь Святой Теломеразой! У них там такие микстуры, я те отвечаю... Случалось распробовать...хахахахаха... Все снимало как рукой...

А Хрен-по-колено произносил только одно связное слово – «лошадка». Одно-единственное слово. И все-равно, вот поди ж ты, душевное согласие между ветеринаром и этим дурачком не нарушалось.

- К черту! К дьяволу! – воскликнул ветеринар и опять неприятно, болезненно захохотал. – Всю эту сраную деревню надо оставить за плечами! Едем, дружище, едем! Где твоя лошадка?

- Лошадка, - сказал Хрен-по-колено.

Тут ветеринару и объяснили, что нет никакой лошадки и, наверное, не было никогда. И везти беднягу придется на своей, возможно сложив пополам.

- Чучельнику продай этого страшилу, - мрачно пошутил бочар. - Пущай сделает пугало.

Ветеринар обругал всех присутствующих бесчувственным быдлом и деревенщиной, подхватил Хрена-по-колено под локоть и потащил его прочь, к хозяйской конюшне, где на хозяйском фураже жил его мерин.

- Влюбился, никак, - пошутил один из работяг.

- В такой-то хрен еще бы не влюбиться, - отвечал хозяин, сорвав дружный смех.

И правда, что-то с этим ветеринаром было не так... вроде фельдшер, а работает коновалом, клистиры ставит коровам. На войну не пошел, хотя фельдшеры на войне нужны. Нет, говорит, «в войнах этой династии я больше не участвую». Ишь ты цаца какая. Неуютно поди на войне-то... И рассказывал какую-то странную небылицу, что-де служил дивизионным фельдшером на роанской границе и спас от петли какого-то дезертира. И за это его-де вышибли со службы без пенсии. Разве такое можно представить? Разве бы наш справедливый король допустил такое??

- Нёёёёёёёёёт... Нёёёёёёёёёёёёёёёёёёёёт, - понеслось в ответ.

Бочар, впрочем, промолчал.

Хозяин тут же налил всем троим и самому себе по стакану – от щедрот…

Продолжение следует...