263,3 тыс подписчиков

Белая Гильдия 2. Часть 65

15 ноября 202415 ноя 2024

15 мин

Заботы Василя Комаровича У Василя Комаровича осень проходила в умиротворении, — чистый воздух, обливание дождевой водой, утренний моцион, чашечка кофе, чтение книг, лестные обязанности по приему посетителей и, разумеется, посетительниц. Прекрасная работа — временный хозяйственный проректор, особенно в эпоху подступающих перемен: войн, катаклизмов, эвакуаций, комендантских часов и тому подобного безумия. И никаких тебе подвигов на передовой, с необходимостью пачкать руки и душу кровью, да еще кровью женщин. Вот уж истинная карьерная удача. И кто бы мог подумать, что она улыбнется ему не на чужбине, а здесь, в столь горячо любимом университете. Воистину, пути судьбы неисповедимы. Осталось только удачно жениться, родить сына и вырастить дерево, а то и не одно... Разумеется, никаких праздников Урожая у Василя не было даже в планах, он только отмахивался, когда ему намекали, что там интересно. Субботним утром, аккурат накануне праздника, Василь пришел к себе в кабинет задолго до часа приема

Заботы Василя Комаровича

У Василя Комаровича осень проходила в умиротворении, — чистый воздух, обливание дождевой водой, утренний моцион, чашечка кофе, чтение книг, лестные обязанности по приему посетителей и, разумеется, посетительниц. Прекрасная работа — временный хозяйственный проректор, особенно в эпоху подступающих перемен: войн, катаклизмов, эвакуаций, комендантских часов и тому подобного безумия. И никаких тебе подвигов на передовой, с необходимостью пачкать руки и душу кровью, да еще кровью женщин. Вот уж истинная карьерная удача. И кто бы мог подумать, что она улыбнется ему не на чужбине, а здесь, в столь горячо любимом университете. Воистину, пути судьбы неисповедимы. Осталось только удачно жениться, родить сына и вырастить дерево, а то и не одно...

Разумеется, никаких праздников Урожая у Василя не было даже в планах, он только отмахивался, когда ему намекали, что там интересно.

Субботним утром, аккурат накануне праздника, Василь пришел к себе в кабинет задолго до часа приема, рассчитывая за сигарой почитать свежие газеты. Их доставляли раз в неделю по пятницам, однако на этот раз почтовая карета задержалась и прибыла только наутро.

День обещал быть теплым, солнечным, хотя и хлопотливым. Приготовление апартаментов для жреца Стробондо и его свиты, завершение генеральной уборки храма. Следовало во всем поучаствовать и обо всем доложить старику.

Такие дни... да помилуйте, не только такие, любые дни полезно начинать с чего-то приятного.

У себя в кабинете Василь сунул в рот дешевенькую сигару, пробежался по газете взглядом и подошел к открытому окну, чтобы закрыть глаза и полной грудью вдохнуть утренний сентябрьский воздух. Военные новости волновали, кружили голову и радовали тем, что происходили где-то там, за сотни верст от него, лучшего студента всех времен и народов.

Позади скрипнула дверь.

Василь развернулся и увидел самое приятное, что только мог мечтать увидеть в своем кабинете — девицу Шафран.

Ах, девица Шафран.

Она всегда ему нравилась, всегда. С самого первого дня.

Теперь, с бледным личиком, с голосом проплаканным и измученным, просила она за своего следопыта. Просила помощи, рассказывая, что вчера часов около пяти трое гвардейцев явились в ее комнату, арестовали находившегося там (ай как неловко) Эрика Травинского... и куда-то увели. И ничего с тех пор о нем не слышно.

Милая девушка кротко расплакалась, сделавшись еще тише и милее.

Василь и не подумал сменить свой скульптурно-участливый профиль на какой-нибудь еще, но внутренне подобрался и «привелся... к ветру», как говорят моряки. Именно так, привелся к ветру.

Черт бы побрал этого охламона Травинского, везунчика не по заслугам. Брат его юноша дельный, с ним всегда интересно, а вот он, охламон, не то чтобы противен, но... как-то ошибочен, по сути своей. Особенно в пересчете на девиц... Его полудетская мужественность почему-то оказывалась более востребованным кушаньем...

А ведь как знать, если его арестовали по заслугам и постигла нас тяжелая утрата, то девица Шафран прямо очень кстати пришла. Да даже если и не постигла, то тоже — весьма и весьма своевременно пришла девица к проректору. Василь понимал такие вещи.

«Пришла девица к проректору», звучит как увертюра к скабрезнейшему анекдоту. Черт бы вас побрал, Комарович, вы дурак и пошляк, тьфу на вас.

— Ну что же вы, милочка, так убиваетесь, — Комарович подал ей бокал воды, нарочно вместо стакана взял бокал, наполнил его водою из графина и подал.

Глупо, смешно, но любовная игра из такого вздора и состоит.

Но нет, девица Шафран и впрямь сильно сокрушалась. Начала перечислять, насколько Э.Травинский смел, умен и талантлив, объяснять, что все это конечно какое-то ужасное недоразумение, ошибка властей, и надо немедленно что-то делать.

— Бывает, бывает, — участливо покивал проректор Комарович, присаживаясь рядом с девицей Шафран и подавая ей шелковый морриганский платочек.

Такими платочками мускулистые дамы-воины обычно утирают своим куре первые слезы страсти, по крайней мере ему так рассказали. Тончайшая и при этом довольно плотная ткань, с рисунком как на молитвенном коврике, — умеют же на Юге, канальи, придумывать и делать интересные уму вещи. Только посмотрев на такой платочек, уже пустишь мысль по другой колее...

А девица Шафран разрыдалась совсем жалко и искренне. Комарович, борясь с желанием прижать ее просто-напросто к груди, провел рукой по ее душистым волосам, касанием легчайшим, но все-таки ощутимым. Вроде как пожалел, ну да.

Накормил ее искренними заверениями, что к вечеру все должно проясниться, и что он постарается разузнать подробности, немедля отправится к проректору Брешеру, который возможно подписывал бумагу об аресте, потому как любая бумага, касаемая судеб студентов непременно проходят через него. И указ сей именуется «Указом доверенной ответственности» и номер имеет не то 782, не то 738.

Нет, Лора Шафран не была простушка, но к хорошо построенной речи не привыкла, и теперь широко распахнутыми, прекрасными, заплаканными глазами смотрела то на Василя, то в сторону подоконника.

Наконец Комарович иссяк и велел Лоре зайти к нему вечерком, после ужина, мол, к этому часу он постарается все узнать.

Когда Лора ушла, Комарович долго быстро ходил по кабинету к окну и обратно к двери, падал на софу, спрыгивал с нее и вновь несся к окну, высматривая проходящих людей, ища среди них девицу Шафран.

Стоило бы конечно поговорить с ней не так — рассуждал он. Стоило бы надавать ей отрезвляющих пощечин, объяснить, что ее парень — бабник, пройдоха и конокрад, и что он, Василь, самолично видел подписанную Брешером бумагу об аресте Э. Травинского. И что такой благовоспитанной и юной особе весьма неосмотрительно не то что с таким встречаться, но даже на порог комнаты пускать. Василь вполне мог сказать Лоре правду. Но он недаром слыл лучшим студентом всех времен и народов, а потому знал, что с девушками так дела не делаются.

Вечером он ждал ее слегка грустный, задумчивый, и когда Лора пришла, то тотчас взял со стола шляпу и сказал повелительным, не предполагающим отказа тоном:

— Давайте прогуляемся, милочка. Весь день в духоте и суете. Хочется воздуха. Хочется простора.

Лора кротко кивнула и они пошли. Временный проректор учтиво открывал двери, спускался по лестнице чуть впереди дамы, как его учили в классе хороших манер мадам Симон, а когда они вышли на улицу, Василь, ни сколько не смутившись, предложил девице Шафран взять его под руку. Та кротко, но в то же время уверенно взяла его за рукав пальто. В этой крепкой руке Василь безошибочно угадал желание девушки довериться, утешиться и успокоиться, разделив свою тревогу с кем-то сильным. Василю это очень понравилось. И ее сговорчивость и гордая отстраненность. Не было сомнения, что сердечко прелестной девицы по-прежнему болит за пропавшего Травинского, однако и не такие крепости покорялись изысканными манерами и велеречивым разговором.

Вечерело. Осенняя прохлада росой ложилась на мир. Руки зябли. Они шли по парку к воде неспешным прогулочным шагом. Василь с удовольствием дышал густым чистым воздухом, срывал с увядающих клумб крошечные фиолетовые цветочки, тотчас выбрасывал и отпускал замечания, что де стоит на следующий год рассадить флоксы и удобрять их щедро. Ну когда же! когда же! закончится эта ужасная война, и можно будет посвятить все свои дни наведению красоты и порядка в университете, по сути королевство внутри королевства, которое Василь любит всем сердцем вот уже десять лет...

Что же касается Травинского, голубушка, то вынужден вас расстроить. Вести печальные. Арестовали его действительно за кражу гвардейской лошади, которую он совершил еще в начале войны, и увезли его куда-то на дознание, и скорее всего посадят или отправят на исправительные работы.

А вам, конечно, стоит поскорее понять, как вовремя судьба отвела этого прохвоста от вашего юного, нежного сердца. Потому как он бы несомненно вас погубил. Намучились бы вы с ним, голубушка, все глаза проплакали. Но, правда ваша, все это крайне печально... обидно... да-с... обидно, когда молодые люди так неразумны...

На самом проникновенном месте своего монолога Василь Комарович снова достал из нагрудного кармана морриганский платок, но на этот раз для себя.

Лорочка, бедная и гордая, выплакала все слезу еще ночью, и теперь шла молча, и молча слушала Комаровича. Все, что он ей говорил, не было для нее новостью, однако из его уст звучало как приговор и истина, а потому доставляло особую боль. Незаметно они оказались на лесной тропинке и пошли по ней уже довольно тесно соприкасаясь локтями, а когда вышли к мосткам за питомником, Василь остановился, оглядывая открывшееся над озером небо и прекрасный розовый закат.

— Полно печалиться, дорогуша. Жизнь прекрасна. Ее следует жить с умом, и при этом радоваться каждому дню.

Лора совсем не имела, что на это ответить. Ей вовсе не хотелось говорить Комаровичу, что с рождения знает эту жизнь с самой изнанки и понимает многие вещи на всю глубину. Она видела, как болеют и рано старятся рабочие, голодают бездомные, и каких усилий стоит беднякам выжить и вырастить детей, не потому что жизнь прекрасна, а потому что просто надо жить ради близких. И тем более ей не хотелось говорить, как ей стыдно и страшно, что она позволила себе простую девичью мечту — влюбиться в парня, олицетворяющего радость и праздник, и довериться ему только потому, что он один из всех друзей по университету видел ее настоящую жизнь и не струсил. Ничего этого не было предназначено для ушей этого взрослого, воспитанного молодого мужчины. Она слушала, опустив ресницы, бледная, с болезненным румянцем и чуть рассыпавшимися у лба волосами.

«Ей бы шляпку с пером и дорогое платье...» — подумал Василь, сдерживая порыв тотчас поцеловать эти плотно поджатые губы. Почему-то он был уверен, что они чрезвычайно вкусны.

Василь улыбнулся своим мыслям и только по отечески приобнял девицу за плечи, чтобы повернуть к закату. Она уклонилась от его руки и сдержанно произнесла:

— Спасибо за наставления, господин Комарович. Но не скажете ли вы, как мне узнать, куда его увезли на дознание? Как мне его найти?

— Ох, голубушка... Вы так ничего и не поняли. Впрочем, быстро такое и не случается. Хорошо. Я узнаю. Так уж и быть, ради вас...

— Благодарю, вы очень любезны... — произнесла Лора Шафран, и тут ее взгляд упал на закат и она воскликнула: — Взгляните. На мостках чья-то одежда. Неужели кто-то купается в такую прохладу...

— Всякие есть в мире чудаки. Но, воля ваша, давайте проверим... — И Василь, сам взяв девушку под руку устремился на залитые закатным солнцем мостки.

Брошенная на теплые доски одежда оказалась женская. Нарядная, новенькая... Юбка, белье и дорогой теплый дублет. А еще ботинки. Желтоватые, мужские ботинки. Странно. Лоре показалось, что она видела их на ком-то. Вот только никак не могла вспомнить на ком.

Тяжелая гладь Черного озера хранила молчание. Купальщицу видно не было. Василь покричал. Потом подождал и покричал еще. Озеро не отвечало.

Так никого и не дождавшись, уже в смятении и тревоге от осознания очевидности происшедшего, оба бросились обратно в Туон, уже не чинно, а очень взволнованно.

Сначала пригласили на место трагедии дежурных дружинников.

Полуживой от затянувшегося дежурства Дрош Левич опознал новый дублет Итты Элиман.

Итта Элиман, которую Василь помнил очень хорошо. Красивая, статная девица с каштановыми волосами, которая встречалась с командиром добровольной дружины — близнецом пропавшего конокрада. Как такую не помнить. Вот ужас то!

- Срочно к Брешеру! — велел всем Комарович.

Брешер рвал и метал. Еще одна девица пропала. А то и утонула. Наверняка сдуру. Наверняка из-за любви. Ну надо же! Перед самым приездом Стробондо. Перед праздником Урожая.

Брешер мысленно материл предателя Чанова, что предпочел схватить белую горячку, чем и дальше тянуть на себе всех этих пубертатных засранцев. Скандал! Позор! Трагедия. Две пропавшие девицы и один конокрад только за пятницу и субботу.

— Мы никому не скажем! — рявкнул Брешер на столпившихся в его кабинете — бледных Василя, Лору, Дроша и Пауля. — Всем молчать!

— Но как же! — возмутился Дрош. — Как же! Надо же искать Итту.

— Как? Как ты собираешься ее искать? В озеро полезешь? — Алоиз Брешер с гаденькой улыбкой оглядел мешковатую фигуру Дроша.

— Я... — растерянно заикал Дрош. — Я..., господин проректор, плавать не умею.

— Вот то то же! Найдется труп — тогда и поговорим. А пока. Не разглашать о происшествии до понедельника. Под страхом отчисления. Это приказ.

Воскресенье пережили в тихой, напряженной, как натянутая тетива, тишине. Вечером встретили кареты главного жреца Максимилиана Стробондо, заселили его и его свиту в гостевой левый флигель, что располагался напротив мадам инспектрисы.

Наступил хмурый, зябкий понедельник, и еще до рассвета с егерями, дровосеками и возничими полетели первые слухи о том, что праздничный погром в этом году из ряда вон, что нечисть явилась прямо на праздник и порвала-пожгла немало народу.

В десять утра из Сменовехонца вернулся от любимой тетушки господин Миминор. Явился в ректорат и с испуганным взглядом рассказал, что на дорогах полно гвардии, всех допрашивают, ищут диверсантов. А на повороте на Уздок, мол, стоит застава со шлагбаумом, и никого не пускают.

Ректор Фельц объявил срочное совещание, на котором строго поинтересовался у Василя Комаровича, в порядке ли годовая отчетность и каково состояние припасов. Видимо, и до него дошло, что феод на ушах и что-то случилось, то есть возможен большой комплексный визит с обысками, дознанием и незапланированным банкетом.

Комарович отчитался почти равнодушно. Отчетность он свел через три дня после вступления в должность, а свежие припасы привезли только неделю назад. Часть из них он лично разгружал в ночь на предыдущий понедельник.

После совещания Василь вернулся в свой кабинет, сел в кресло, покрутил в руке свою проректорскую шапочку.

Он не забыл о юных следопытах, приходивших в пятницу, и не сомневался, что они попрутся в своих идиотских поисках именно в Уздок... Да и здраво рассуждая, таким поискам негде было бы окончиться, кроме как в Уздоке на Дне Урожая. Ну что ж... если все так серьезно, то голова за это должна болеть ... отнюдь не у него, а у

проректора по воспитательной работе Алоиза Брешера, это он недоглядел, это он проморгал. Пропавших барышень ему, конечно, предъявлять не будут. А вот если цвет прогрессивной молодежи, они же по совместительству еще и городская полицейская дружина, в полном составе поехали на День Урожая и попали там под нечисть... у-у-у, тут уж Лозе Брешеру точно несдобровать. Печально, печально... Умф, умф...

Василь искренне посочувствовал старшему Травинскому (инициативный, серьезный парень так упрямо искал чужую девицу, что похоже потерял свою), а потом откинулся на спинку кресла и захрапел губами как конь.

Его разбудило возникшее и нарастающее конское ржанье, звон сбруй, грохот тележных колес и многоголосое «ура-а-а-а-а-а» орущих студентов.

— Ну начинается, — сказал себе Комарович с досадой.

Он поднялся из кресла, поправил воротник, накинул пальто, вышел из кабинета, спустился к дешевеньким дверям главного корпуса и выступил наружу.

Там уже были приехавшие из Уздока... Герои! И встречали их именно как героев. О Солнце пресвятое...

Это была туонская дружина. Смазливый блондинчик Рир, наследник папенькиной типографии Дрош, два роанских брата-акробата, розовощекий здоровяк Борей, и с ними все прочие — рыжий задира Ларик, смурной чемпион Дамас. И даже сверкающий голым пузом капрал Бабуля в изрядно порванном мундире. И... кони! Солнце пресвятое, сколько коней! И какие кони! Откуда столько! Десятка три, не меньше! Бедняги всю дорогу ездили на кабыздохах и битюгах, да еще по двое, а теперь у них лошадей на целый эскадрон!

Студенческое воодушевление подхватило Комаровича всерьез, он понял, что парни пришли, похоже, не только с трофеями, но и с победой. Что-то у них получилось, видимо-таки нашли свою Дамину Фок и теперь возгордятся выше крыш.

И уж конечно, им нужна будет конюшня под весь этот превосходный табун. А вот куда, интересно. Хм... Только одно место — зимняя оранжерея, в той части, где зимой замерзли георгины из-за плохого утепления. Там сейчас свободно, и только там... на время, конечно же, хотя стёкла они быстро поразбивают, тогда куда их? В старую баню? В картофельный сарай?

Триумфаторы проехали мимо Василя Комаровича, отпуская салюты и улыбаясь всем без разбора. Лошадки послушно процокали им вослед. И только потом шла обычная сенная телега, телегой управлял обыкновенный уздокский работяга, пухлый с похмелья и со взглядом злобным. А в телеге лежали двое совсем плохих здоровьем людей. Один из них, имени Василь не помнил, но тоже дружинник, тот невысокий толстяк, что прибежал вместе с сынком типографического магната на опознание одежды утопленницы и не произнес ни слова, — теперь избитый весьма и весьма. А второй... второй был знаменитый Травинский, которого потеряла Лора Шафран. Тот самый лютнист Травинский, арестованный конокрад, со свалявшимся хвостом кудрявых волос, похожий на сброшенную с постамента статую, мраморно бледный, даже серый, с огромным на пол лица фингалом и взглядом отрешенно-безразличным, царственным, чуть презрительным даже.

Вернулся, значит! Василь Комарович молча выругался и, даже не упрекнув себя за малодушие, вернулся в здание администрации, громко хлопнув новенькими дверями. Пусть делают, что хотят!

Продолжение следует...