Если бы ты согласилась
По возвращению из Уздока Эмиль проводил меня до общежития и сказал слегка неуверенно:
— По уму надо бы подуть хоть часик... Но так неохота. Погода хорошая... Давай к озеру сходим, а? Если ты не устала... Завтра позанимаюсь. И мечи завтра... Все завтра...
Мы стояли перед крыльцом. Эмиль держал мои пакеты и не хотел их отдавать. Его серый свитер с горлом, тот который был на нем в день нашего знакомства, заметно натянулся на раздавшихся от ежедневных тренировок плечах.
Большие уши одиноко топорщились по сторонам, а длинная шея сиротливо торчала из толстого воротника свитера. От кудрей осталось совсем чуть-чуть, жалкие три сантиметра красоты. Как новобранец гвардеец, высоченный и очень худой.
Ох как же мне было жалко его кудри. Так жалко, что когда он первый раз пришел ко мне подстриженный, я не смогла скрыть огорчения. Конечно, так он выглядел мужественнее и наверное старше, и видимо гордился этим, но мне... мне так нравилась закапываться пальцами в его отросшие за лето волосы... Жесткие колечки гладили мою кожу, когда он меня целовал, красиво лежали на его лбу и шее... И вдруг он пришел, как ни в чем не бывало, совершенно неузнаваемый. Вот такой, какой стоял теперь передо мной.
Но почему от этого его непривычного вида во мне было еще больше нежности, я себе объяснить не могла. Столько же нежности, сколько тихой, сладко ноющей боли от всего, что происходило с нами двумя...
— Итта... Что не так?
— Все хорошо. Задумалась. У меня завтра рисунок. Весь день в мастерской. На выходных буду анатомию учить. Так что сегодня можно хоть до звезд. Давай только пакеты занесем.
— Конечно, давай! — обрадовался Эмиль.
Мы занесли пакеты. Я не удержалась, тут же их распаковала и, попросив Эмиля отвернуться, переоделась во все новое. Ему очень понравилась длинная юбка в сочетании с дублетом.
— Ты прямо барышня, — улыбнулся он.
— Барышня... — я вздохнула. — Знаешь, этим словом меня назвал Кит... Столько в нем было презрения, ты бы видел... Хотелось его ударить... Я ведь поэтому с Китом тогда и поплыла на слабо... А сейчас никакой злости... Просто думаю, жив ли он...
Эмиль молча убрал в мусорное ведро тонкую упаковочную бумагу, повернулся ко мне и сказал тихо:
— Это очень непростой вопрос, Итта. Имеют ли подонки право на жизнь... — потом он провел рукой по волосам и добавил: — Если честно, меня больше волнует, как там дед... Как его вообще искать. Я написал письмо в генеральный штаб. Должны же быть списки, кто где воюет. К какому гарнизону его приписали... но пока конечно ни ответа, ни привета. Я понимаю, им не до меня. Но статистика должна быть, родственники должны знать... — он снова провел рукой по волосам, сглотнул свою горечь и боль и обнял меня за плечи. — Ты точно не устала гулять?
— Точно, Эм. Идем. Я прямо в юбке пойду. Побуду барышней...
Мы погуляли недолго, побродили по парку и в итоге пришли на наше любимое место на мостках за питомником и просидели там до заката.
Вернее, Эмиль сидел, свесив ботинки к самой воде, а я лежала, устроив голову на его коленях. Мостки были теплые, от дублета пахло свежей кожей и мехом, от озера — озером, от Эмиля — Эмилем.
Эмиль наматывал на пальцы мои волосы, он очень любил это делать, и я очень любила, когда он так делал.
Мы говорили о военных новостях, о том, что письма идут слишком долго, и о том, как сильно печалит сердца неизвестность. Говорили о родных, о друзьях и об истории.
— Каждое новое поколение надеется, что ему повезет прожить мирную счастливую жизнь, что вот теперь-то мир поумнел... — рассуждал Эмиль грустно. — И каждое поколение ошибается... Не важно, в древнем ли мире, в нашем ли... Фалерс прав, история водит хороводы вокруг природы человека...
— Получается, ты совсем не веришь в людей?
— Только в отдельных. А в человечество — не очень. Нет повода. Человек слаб, он живет инстинктами, не хочет и не может контролировать свои желания, мысли и чувства... Не может и не хочет...
Словно бы подтверждая свои слова, Эмиль провел ладонью по моему лицу, шее и жабрам, расстегнул на дублете пару крючков, забрался рукой под ворот и положил ее мне на грудь, чуть поглаживая.
Я прикрыла глаза, чтобы ничего не мешало мне чувствовать его ласки, и прошептала:
— Люди трусливее животных, Эм. Самые прекрасные, добрые и милосердные чувства они прячут даже от себя самих... Зато ... холят и лелеют... обиду и зависть, мелочные недовольства другими... Да и собой тоже... Им от этого бывает очень тяжело, они от этого становятся злыми. Несчастными...
— Люди не доверяют друг другу... Их можно понять... Они боятся, что им станет еще больнее...
— Но это же замкнутый круг. Трусость.
— Не так все просто. — Эмиль высвободил свою руку из ворота дублета, положил ее мне на живот, глубоко вздохнул, а потом медленно выдохнул и посмотрел вдаль, на тот, тающий в тенях берег Черного озера. — А что, если ты бессилен? Помочь деду... Остановить войну... Пообещать девушке счастье... Ты ничего не можешь сделать... Куда тогда девать эти чувства? Какой в них толк? Получается, они бесполезны, их надо прятать.
— Не говори так, — горячо возразила я. — Ты многое можешь и многое делаешь. Я так тобой горжусь, ты даже не представляешь...
— Нечем особенно гордиться... Я бы хотел, хотел сделать гораздо больше... Пообещать тебе, что все будет хорошо... но... — он запнулся на полуслове. — Спасибо тебе. Ты очень добрая, очень...
— Не надо ничего обещать, Эм... Пожалуйста. Мне не нужны никакие твои обещания. Никто, совсем никто не может знать будущее. Даже Таллиган, и тот от нас скрылся. И к лучшему. Не зная будущее, можно просто быть счастливым сегодня... сейчас...
— Сейчас я счастлив... — он улыбнулся, голос его стал хриплым и сбился от избытка чувств, от противоречивых переживаний. — А ты? Ты счастлива?
— Рядом с тобой — очень...
— Мне все-время хочется тебя целовать... — признался он тихо. В голосе послышалось нетерпение.
— Знаю. Мне нравится ждать, когда ты, наконец, начнёшь это делать.
Я потянулась к нему, он взял меня за плечи, перекладывая со своих колен на еще теплые доски мостков, и сам сполз, ложась рядом, склоняясь к моему лицу.
Желанные, теплые губы тронули, обняли мои, и нежность, трепетная и пугливая вытеснила все прочие чувства из наших душ, наполнив весь окружающий мир, как музыка наполняет собой огромный концертный зал, вытесняя все прочие звуки.
Мои пальцы закопались в его короткие кудри, ощутили жесткие, щекочущие касания.
«Милый... — думала я .. — любимый. Как же печален твой дух, и как же много в тебе любви... ко всем живущим... ко мне...»
В каждом прикосновении к моей коже, волосам и одежде, в запахе твоего дыхания, в ласковых, страстных губах...
Моих губ ему было мало. Незаметно для меня, а может даже для себя самого, он расстегнул все до единого крючки на дублете, потом расстегнул блузку, но так и не добравшись до груди, поднял меня в положение сидя и занялся застежками на новом, уже не мамином лифе.
Я любовалась его обманчиво спокойным лицом, опущеными короткими густыми ресницами, чуть улыбающимися губами, красными от поцелуев. Моих поцелуев... Я хотела видеть его широкие плечи, — худые, только кости и мышцы, его грудь с темными сосками, его белый живот с той соблазнительной дорожкой из темных волос, уходящей под ремень брюк. Хотела видеть, гладить, прикасаться губами. Хотела расстегнуть его брюки. Там... — я только скользнула взглядом, и в животе затянуло еще сильнее... — невозможно притягательно натянулась грубая парусиновая ткань. Я помнила, что обещала себе ждать, не торопить Эмиля. Как же это было трудно, как трудно. «Люди вынуждены прятать свои чувства, — подумала я. — Не только потому что они трусливы. А еще и потому, что они должны считаться с чувствами и желаниями других...»
Пусть будет только торс. Я обняла Эмиля, подхватила его колючий свитер и майку разом и протянула со спины через голову, снимая.
— Погоди... Уши... — свитер застрял на ушах. Эмиль помог мне. Сам снял сначала отдельно свитер, а потом желтую майку.
Мы обнялись, прижались друг к другу кожей и снова легли на мостки.
Нас могли увидеть, кто угодно мог оказаться в питомнике. И хотя мостки прятались в зарослях орешника, тропинка к хозблоку шла как раз рядом. Но я знала, даже если я услышу кого-то, то не остановлю Эмиля, нет... Просто не смогу.
Мне было так, так хорошо. Я словно бы плыла в его ласках, как в чистой, теплой воде...
Я обнимала его за плечи, гладила его голову, подставляя под поцелуи шею и грудь. Дрожь возбуждения бежала по нашим телам, точно рябь по беспокойной глади озера, когда легкий ветерок лишь слегка дует на воду, тоже верно целуя ее и желая.
— Эта юбка... — прошептал Эмиль куда-то мне в плечо. — Такая... с ума можно сойти...
— Как у барышни... — улыбнулась я, чувствуя, как его ладонь гладит мое бедро поверх ткани и сразу оказывается на голой лодыжке, нетерпеливо поднимается вверх — туда, где собралось все мое возбуждение... Поднимается опасно быстро, обжигая кожу, задирая юбку и обнажая мои ножки до самых трусиков...
Я слышала, как колотится сердце Эмиля, подошедшего к опасной черте.
Обычно он останавливался как раз на этом моменте. Останавливался, обнимал меня очень крепко и так замирал, дыша и успокаиваясь...
Снова целовал, уже не страстно, а нежно. Мы застегивали все расстегнутые пуговицы и крючки и шли домой, взявшись за руки, неся каждый свой огонь возбуждения, убаюкивая его до поры...
Но сегодня он не остановился, и не остановилась я. Возможно, потому что на мне была эта юбка — красивая, длинная, соблазнительная... А возможно потому, что всему рано или поздно наступает предел.
Эмиль поднял лицо, посмотрел мне в глаза, точно бы спрашивая, не делает ли он что-то плохое. Желваки под его скулами вздулись. Глаза стали темными от напряжения.
От того, как он отчаянно боролся с собой, чтобы сдерживаться, я возбуждалась еще сильнее, теряла этот ненавистный контроль. Мои древние гены требовали поддаться инстинктам, не прятать такие сильные, горячие желания, которые не было причин прятать. Я обещала себе не торопить Эмиля, да, но он торопился сам, - жадно гладил мои бедра, подбираясь к моим трусикам.
Я не выдержала. Просто не утерпела. Моя рука скользнула между шрамами от чановской плети, — вниз, а потом оказалась на животе Эмиля и... опустилась ниже. Коснулась, провела по всей длине и сжала через ткань то, что мне нестерпимо хотелось ласкать и трогать. Он был такой большой, твердый, словно бы каменный, но при этом живой, тотчас вздрогнувший в моей руке...
Желание хлынуло по телу Эмиля. Я слышала, как мой возлюбленный наполняется им, как русло реки водой из лопнувшей плотины, и как оно увлекает нас двоих бурлящим потоком.
Эмиль подхватил меня одной рукой под спину, прижал к себе, все еще держа вторую руку на моих трусиках и часто-часто дыша мне в шею... обжигая дыханием, обжигая словами...
— Итта, Итта, Итта... Что ты делаешь... чо-о-орт... сожми... крепче... пожалуйста...
Я закрыла ему рот поцелуем и сделала все, о чем он попросил...
— Оооо... Итта... — снова вырвалось у него вместе со стоном.
Я почувствовала, как он торопливо забирается пальцами в мои мокрые от желания трусики. Прямо туда! Он только лишь тронул там, только задел, погладил... но все мое двуединое существо пронзило таким многомерным и многоликим ударом, что спина прогнулась навстречу любимому, жабры раскрылись не только на шее, но и под грудью, зрение стало острее и объемнее. Мощное, незнакомое удовольствие разлетелось по каждой клеточке моего тела. Во мне что-то лопнуло, сорвалась какая-то пружина, сломался какой-то механизм, меня забило дрожью, и это было самое приятное, что я когда-либо ощущала...
И тотчас лопнул, сломался и взорвался Эмиль. Мы вцепились друг в друга, извиваясь от наслаждения, сдерживая неприличные стоны, дрожа... Несколько секунд или вечность. Эмиль все еще ласкал меня там, но теперь ощущения от его прикосновений стали болезненно острыми. Я тоже продолжала гладить его. Даже через ткань стало понятно, что у него там теперь все мокро... что он извергся в моей руке, и что вот это тяжелое с присвистом сдерживающего стона дыхание мне в жабры — его попытка что-то произнести...
— Итта...
Он хотел что-то добавить, хотел сказать что-то извиняющееся, я слышала, хотел. Но не мог... Он обнял меня крепко под спину и молчал.
Мы дышали друг другу в шеи... мы оба были потрясены, смущены и, конечно, счастливы. Я знала — мы будем повторять это снова и снова. Назад дороги не было...
— Скажи что-нибудь, Эм... — шепотом попросила я. — Не то мне станет стыдно...
Я чувствовала, что стыдно ему, поэтому так сказала, чтобы немедленно принять это чувство на себя. Но Эмиль понял мою уловку, догадался. Он поднял лицо, запоздало оглядел берег, нет ли кого из подсматривающих, а потом хрипло сказал:
— Перестань притворяться. Ты же чувствуешь, чего я хочу. Ты знаешь, что я для этого тебя сюда привел. Ты просто очень добрая... Очень... А я... — Он поднялся, сел на колени и посмотрел в сторону. В его глазах отражалась я, кусочек вечернего неба и отчаянное упрямство. — Я не должен тебя провоцировать... Я... не справляюсь...
Провоцировать? Ооо! Я с удивлением смотрела в него, пытаясь понять, почему он не замечает, что его девушка только что испытала свой первый в жизни оргазм, и что ему, вместо того, чтобы ругать себя, следует обнять ее и продолжить целовать и ласкать, а, может, даже сделать ей приятно еще раз.
— А что, если это я тебя провоцирую? — я тоже села, взяла брошенную на мостки блузку, надела ее в рукава и принялась застегивать пуговицы. Сразу блузку, без лифа. — Купила красивую юбку, новенький лиф... Вдруг, это я тебя соблазняю?
— Ну что ты! — он не почуял в моем голосе обиды, а испугался этого предположения. — Ты и в моих старых брюках мне нравилась. И в подштанниках Эрика. И в концертном платье... синем. Ты знаешь, как я к тебе отношусь... Чувствуешь, как срываюсь. Ты просто очень добрая... А я... — он запнулся, сглотнул. Голос его стал совершенно несчастный, а оттого очень низкий. — Если бы нам было хотя бы восемнадцать, я бы женился на тебе прямо сейчас... Вот сегодня же... Если бы ты согласилась... Ты бы согласилась?
Воздух встал у меня в груди. Слова, которые прозвучали, эхом забились в душе, не давая себя поймать. Несколько секунд я смотрела на голого по пояс, сидящего на коленях Эмиля Травинского, с его короткими кудрявыми вихрами, с его сложным взглядом и сдержанной полуулыбкой. Белые плечи покрылись мурашками. Жилистые, длинные руки нескладно лежали на коленях. Я так его любила, что мне казалось — он вот-вот пропадет, растает, и я останусь на мостках одна.
— Да... — тихо, одними губами произнесла я, протягивая к нему руки, обнимая. — Конечно... С радостью...
Он зарылся носом мне в макушку и почему-то сказал:
— Спасибо...
В сумерках у берега что-то громко плюхнулось. Разбуженные утки с кряканьем прыснули во все стороны.
— Выдра, — объяснила я.
Эмиль молча обнял меня покрепче. Его голая спина под моими ладонями была совсем холодная...
От озера мы возвращались долго, по черной-черной тропинке что пряталась вдоль кромки воды.
Идти по ней приходилось почти вслепую, так же, как и тогда в декабре, когда братья впервые вытащили меня на студенческий костер. И хотя теперь мы знали на этой тропе каждый ветку и кочку, Эмиль все-равно крепко держал меня за руку и вел за собой, как маленькую.
Он молчал всю обратную дорогу. Не то чтобы замкнулся в себе, просто думал. И я, до самого края переполненная новыми эмоциями, не решалась спросить, о чем его мысли.
Мы дошли до пожарной лестницы уже в полной темноте. Здесь Эмиль отпустил мою руку и повернулся ко мне лицом. Все, что я видела — тени, тени, тени и застывший передо мной высокий силуэт, и все, что я слышала — чувства, чувства, чувства и недосказанность. Прохладный воздух пах сырой, усталой листвой, последними цветами. Немыслимо, несправедливо, глупо, что надо расставаться.
— Люблю сентябрь... — сказала я, в надежде смягчить напряжение. — ... Первые алые листья на кленах. Острые запахи... Не такие, как летом — гораздо сильнее. А еще мне нравится, что днем жарко, а ночью холодно. И... в воздухе точно бы слышится покой. Немного грустный, конечно. Но покой, умиротворение...
— Я не хочу уходить... — проговорил Эмиль вместо ответа. — Не хочу расставаться...
Он не пошевелился, не сделал шаг вперед, чтобы меня обнять, но очевидно что, это было именно то признание, которое он нес с собой всю дорогу.
— Так не уходи... — как можно беспечнее предложила я. — Можем всю ночь гулять по парку... Или пойти к белой скале. Костер, печеные яблоки... Уж яблок-то в преподавательских садах полно.
— Было бы здорово, — ответил Эмиль тихо. — Но... тебе надо поспать... У тебя завтра учеба.
— И у тебя тоже... Тренировка, флейта. Господин Меллис будет недоволен.
Голос мой был игрив и беспечен, но если бы Эмиль хоть на каплю был иттиитом, он услышал бы, как моя душа просит и молит: «Не уходи. Все что угодно. Любые глупости, любые приключения, любые разговоры или даже молчание, пусть, если хочешь. Только не уходи. Не уходи...»
Я чуть не сказала: «Пожалуйста, давай сбежим к Зубу. Мы можем лечь прямо в мокрую от росы траву, в туман. А если будет холодно, я согрею тебя в своих объятьях. Или можно попросить Ванду пойти ночевать к Ами... или вообще забраться на чердак, или в старую душевую. Будто бы мало мест в Туоне, где можно уединиться, пока ещё не зима. Эрик же находит... Эмиль! Оставайся со мной в эту ночь. Пусть все случится. Я не боюсь. Я тоже очень этого хочу...»
Рука уже потянулась к его руке, чтобы взять ее, а заодно набраться смелости и сказать эти слова и все другие важные слова, которые хотелось сказать, но в этот момент в окне на первом этаже зажглась коптилка, и тусклый свет упал на лицо Эмиля. Он смотрел на меня, не улыбаясь. Весь как оголенный нерв, как острый, опасный меч, убранный в ножны чьей-то нерешительной или же, напротив, решительной рукой.
И я поняла — он знает, что именно ему сейчас предложат, и ждет, надеется и боится...
Стало неловко, даже стыдно. Мои древние гены, что всегда просыпались в минуты высоких эмоциональных переживаний, шепнули — молчи.
Это должен сделать он. Сказать и сделать. Сам.
Но Эмиль ничего не говорил и ничего не делал.
— Мы увидимся завтра, — сказала я за него. — Все хорошо...
— В столовой... — разочарованная улыбка тронула его губы.
— За завтраком, — я будто бы уговаривала его. — Перед тренировкой.
— Да...
— В восемь...
— Итта...
Он положил ладони на мои щеки и склонился. Поцелуй был нежнее и трепетнее всех жарких поцелуев, подаренных мне на мостках. Настолько обезоруживающий и настолько понятный... Поцелуй как бы говорил — Иди! Иди, не то я сорвусь.
Эмиль не мог заставить себя попрощаться, и поэтому этот шаг оставил за мной. Вот так. На самом острие моего доверия... и моей надежды...
И я, чтобы не портить все то прекрасное, что уже случилось, мягко выбралась из его рук и сказала:
— Пора! Спокойной ночи!
Поцеловала его в щеку и стала подниматься по лестнице. Юбка мешала. Вслед летели сильные, растрепанные чувства Эмиля, который так и стоял внизу, ждал, пока я доберусь до своей комнаты...
Потом он помахал рукой и ушел.
Не помню, как я разделась, не помню, как забралась в постель. Вроде бы Ванда даже проснулась, вроде бы спросила: «Как прошло свидание? Что-то вы долго». И вроде бы я даже что-то ответила.
Я была так взволнована, так возбуждена и озадачена, что не знала, что думать.
Я смотрела в потолок, на котором лежали белые прямоугольники лунного света, падающие от окна и слегка колыхалась тень от занавески. С моей кровати был виден крошечный фрагмент неба, а на нем три звезды — на одной линии, на одинаковом расстоянии друг от друга.
Он сказал: «Ты знаешь, как я к тебе отношусь...» Почти тоже самое, как «Я тебя люблю». Почти...
Я знала, как он ко мне относится, но услышать это от него было совсем, совсем другое.
«Милый, — думала я. — Любимый, такой нежный, такой горячий и такой смущенный, мой Эмиль. Зачем ты себя мучаешь? Ты разве не видишь? Я твоя. Я тебе доверяю. Полностью и безоговорочно. С первой нашей встречи. Навсегда».
Я лишь на секунду закрыла глаза, а когда открыла, звёзд в окне больше не было, а было нежное голубое небо, по которому плыли легкие, светло-желтые облака.
Продолжение следует...
Автор: Итта Элиман
Источник: https://litclubbs.ru/articles/59556-belaja-gildija-2-chast-38.html
Содержание:
- Часть 27
Книга 2. Новый порядок капитана Чанова
- Часть 17
- Часть 25
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: