263,3 тыс подписчиков

Белая Гильдия 2. Часть 64

14 ноября 202414 ноя 2024

17 мин

Рыцарь Ажидай Двадцать Четвертый ткнул в бок задремавшего Двадцать Третьего и встал из-за стола. За секунду до этого он точно помнил, что в голове его был простой как все гениальное, последовательный алгоритм вставания и дальнейших каких-то действий с целью того-то или этого. Но теперь ничего не было, пустота. Он просто оказался одиноко стоящим в пиршественной зале, полной совершенно чуждых для него существ на совершенно чуждой для него стадии развития и организации. «Кого мы пытаемся обмануть, — сказал сам себе Двадцать Четвертый каким-то новым, более печальным голосом. — Пришли сюда надышаться и надышались. И прямо на глазах сбрасываем с себя столетия и парсеки, яко не быша. Именно ведь за этим все сюда и прилетают, только за этим и ни за чем другим. Кой черт искусственно экспериментировать историю, если любой дурак делает ее во всякую минуту даже каждым поворотом пальца в собственной ноздре. В прокопченной уже прогоревшими свечами уходящей в полутьму пиршественной зале закипала безо

Рыцарь Ажидай

Двадцать Четвертый ткнул в бок задремавшего Двадцать Третьего и встал из-за стола. За секунду до этого он точно помнил, что в голове его был простой как все гениальное, последовательный алгоритм вставания и дальнейших каких-то действий с целью того-то или этого.

Но теперь ничего не было, пустота.

Он просто оказался одиноко стоящим в пиршественной зале, полной совершенно чуждых для него существ на совершенно чуждой для него стадии развития и организации.

«Кого мы пытаемся обмануть, — сказал сам себе Двадцать Четвертый каким-то новым, более печальным голосом. — Пришли сюда надышаться и надышались. И прямо на глазах сбрасываем с себя столетия и парсеки, яко не быша. Именно ведь за этим все сюда и прилетают, только за этим и ни за чем другим. Кой черт искусственно экспериментировать историю, если любой дурак делает ее во всякую минуту даже каждым поворотом пальца в собственной ноздре.

В прокопченной уже прогоревшими свечами уходящей в полутьму пиршественной зале закипала безобразная драка, какая бывает только в сельской местности — бьют насмерть, не жалея ни сил ни противника.

Возле колеса с привязанной к нему девицей (очень любопытные культовые обряды в этой части планеты) катались по полу два подростка — голый Маланец и еще какой-то чернявый усачок.

Жреческая баба, насмерть покусанная представителями местной гибридной расы плавала в чане с пивным суслом.

Какие-то парни с лицами относительно трезвыми и даже слегка обезображенными интеллектом, устроив крысиные бега, гонялись за гибридами по всему амбару и называли их оборотнями.

Местные мужики во главе с хозяином праздника забивали насмерть однорукого старика.

Двадцать Четвертый смотрел на все происходящее, как на живое ретро-кино, думая единственную самую правильную мысль: найти этого Друга и тщательно узнать, где он такую хорошую траву берет. Нет, ну нельзя же не спросить... Просто стыдно не спросить.

Друг, как почуял, появился сразу, дожевывая чего-то неопределенное и вытирая бороду рукавом белой хламиды.

— Слышишь... друг! Друг... — сказал Двадцать Четвертый громко, чтобы Друг услышал его через грохот и крики празднующих. — Ты ведь наверное... мудрец. Много знаешь. Научи чему-нибудь... Пожалуйста. Ведь пиздец же... Так нельзя... Так просто нельзя дальше. Это какой-то... позор.... Это какой-то замкнутый круг.

— Хм, — Друг лучезарно улыбнулся, и весь шум сразу отдалился, а Друг, напротив, приблизился, и его стало слышно и видно без всякого лишнего напряжения. — Научить можно, но чему? Я умею только две вещи.

— Не... озаботишься ли... их... перечислением... дорогой... друг...

— Изволь, — расплескивая совершенно солнечное обаяние, кивнул Друг. — Один мой учитель, его звали Франциск, он говорил — возлюби птиц небесных. Вот просто возлюби и все тут. Не думай, что они тупые, их тупизна аналогична тупизне вселенского разума. Потому — приручи, накорми, обними, прижми к груди, посади в гнездо, погладь, одеялком прикрой, сказку на ночь расскажи. Возлюби, кароче... Ну ты понял. Вся настоящая любовь, существующая в проявленной вселенной, подобна любви антропоида к птице, все прочее выдумки.

— Интересненькие дела, — сказал Двадцать Четвертый неопределенно. — А второе?

— Второе, кхм... хехехехехехехехехе, — Друга просто заломило от искреннего веселья. — Второе прямо смешно. Второй мой учитель, товарищ Логовенко, задал мне на экзамене задачу трех тел. Разозлился, шо я вместо учебы весь год по Гидропарку лазил, и задал. Ну вот я эту задачу решал, решал... и решаю до сих пор.

— В смысле? Отчислили?

— Нет. Просто эта задача очень непроста, и решать ее нужно очень долго. И это без электрических штучек, без формул, без таблиц, — без костылей, как он говорит. Решишь — сдал. Не решишь — забирай докумэнты и пэздуй у свое сило. Строгий мэн.

— Но... разве это... имеет смысл? — Двадцать Четвертый немного подвис. — Задача-то ведь... математическая, разве нет?

— Я тоже думал, что не имеет... а когда в тот же вечер под восьмой троллейбус попал, именно под восьмой, сечешь? Тогда я и понял, что... очень даже имеет...

В этот момент в Большой Амбар натурально въехал конь. Сидящий на нем долговязый мальчишка пригнулся, чтобы не задеть головой притолоку. Двадцать Четвертый, не ожидая от этого явления ничего интересного, однако же посмотрел на Друга, который наблюдал за вторгшимся в толпу всадником совершенно восторженно.

— Насчет птиц ты еще обдумаешь, — сказал Друг с уверенностью, которой Двадцать Четвертый не слышал даже со старых кинолент. — А вот задача трех тел будет тебе явлена прямо здесь и сейчас. Следи за деталями.

Большой Амбар вдруг подозрительного сильно затрясло, Двадцать Третий проснулся и подскочил, доставая из кармана небольшую серебристую палочку. Двадцать Четвертый последовал его примеру и достал такую же.

Амбар затрясло сильнее. Стена взорвалась, разлетелась в щепу. В образовавшуюся дыру поперло нечто.

В языках пламени разбитых масляных ламп жуткий торец, никем не спиленный, никем не срезанный, а просто, видимо, вышедшей из самого Подтемья ради собственного каприза, напоминал огромную бугристую ягодицу, одетую в толстенный слой невообразимо черного дегтя.

— Я справа, ты слева! — мгновенно приходя в себя, расправляя спину и светлея лицом, скомандовал Двадцать Четвертый напарнику.

Из серебряных палочек выросли гибкие огненные бичи, и шахматисты уверенно двинулись на бушующий в центре залы объект пятого рода.

Несущийся конь, которого оседлали перепуганные гибриды, чуть не сбил их с ног. Бывший дылда-всадник бросился к чану с суслом наперерез бревну.

Избивающая бедного старика Марцонивская банда оказалась разбросана в разные стороны, как игрушечные солдатики из перевернутой на пол коробки.

И только хозяин пирушки нашел в себе отвагу рассердиться на неведомое. Не без труда поднявшись на ноги, он дрищевато зашагал в сторону бревна, восклицая:

— Это моя свадьба!!! Пошел отсюда к черту, проклятое животное!!! Проваливай немедленно!!! Убирайся, мразота!!! Исчезни, срань неземнааааяаааа!!!

Молодому Марцони недоставало ремесленных навыков, но уж полаяться на кого-нибудь в своём будущем дворе в праздничную ночь — на такое он годился в любую погоду. Потому и верили в него уздокские люди.

Крича все это искренне, от сердца, он не сразу заметил, как два странных субъекта направились прямо к жуткому гостю и принялись охаживать его невероятно красивыми сверкающими бичами так, как охаживают веником в бане.

Гнев на такое самоуправство захлестнул впалую грудь будущего старосты. Не так уж и молод он был и успел застать ныне совсем отошедшие сказки о глупых великанах, плюющихся огнём, о их волшебных дверях в верхние миры, о их стеклянных головах.

И вот теперь, совсем неожиданно, наперерез праздничной нечисти кидаются те самые глупые великаны, росточком совсем как мы, но с огоньком у них полный порядок, сказки не врали.

— И вы тоже... идите нахрен отсюдова! — прогремел молодой Марцони после секундного замешательства. — Кто вас звал? Пожар мне устроить хотите, марамои? А кто платить будет?... Работаешь, работаешь всю жизнь, кормишь вас, охламоны, поишь, а вы только рыгаете и срете!

Парни с бичами на хозяина праздника не повелись и даже в его сторону не глянули.

— На максимум! — кричал один.

— Дальше некуда! — ругался второй. — Двойное лассо давай!

Мечи взвились к потолку амбара, сплелись в нем в сверкающую восьмерку и упали на бревно, впрочем, слегка криво.

Бревно повалилось на бок, и повозившись влево-вправо, покатавшись и набухнув изнутри, испустило из себя целое огромное стадо черных пушистых свиней. Эти свиньи мгновенно вырастали из размера маленькой вши до размера коровы и бодро скакали в сторону таинственных хлопцев с бичами.

Это стало для них неприятным сюрпризом. Всполохи огненных лучей понеслись уже во все стороны, а гибкие длинные ленты огненных бичей многократно ускорились.

— Фиксируй его, Джерри! — кричал Двадцать Третий Двадцать Четвертому, бледный-пунцовый от страха, и стрелял в огромных кошкосвиней.

— Какой на хуй фиксируй! Тут термояд нужен! Вызывай подмогу! — отвечал Двадцать Четвертый несколько невпопад — его внимание занимало прущее по полу по направлению к его ногам огромное стадо рыб с ногами и трепетно открытыми в беззвучном лае ротовыми отверстиями. Этих рыб приходилось устранять довольно негуманным методом, — натурально сметая их плазменной лентой, как одушевленный мусор.

«Эх, Друг! — подумалось Двадцать Четвертому, пока он в поту и смятении косил объекты пятого рода. — В нашей профессии... нет места легкомысленному гуманизму, равно как и пост-гуманизму. Любить и искренне желать добра всем мы будем в периметре где задействованы протоколы безопасности — а ведь все мы, однако же, ПРЕКРАСНО знаем, как серьезно мы относимся к безопасности...»

Молодой Марцони наблюдал за происходящим с открытым ртом.

«Как мы хозяевать-то будем, — говорило ему здравомыслие,— если допиваемся до такого цирка. Нехорошо это, Миколинька, неправильно. Грешно. А сколько можно было на торги отвезти, сколько бедным дать, сколько нового скота прокормить с таким-то хорошим урожаем. А мы чем занимаемся? Просираем равнодушно столько добра на этом козлячьем празднике! Радость наша воровская, больная, дрянная... Эти жуткие чернобурые мяукающие свиньи... эти рыбы с шестью ногами, чисто тараканы, а мерзее таракана зверя нет, именно потому что он во всём подобен человеку...»

— Пошли все к черту!! — закричал Марцони финальным своим выводом. — Нахрен все пошли!! Заведение закрывается, свалили все отсюда.... немееееееееаааааадленнааааааааа блиаааааааааать....

В этот самый момент большая пушистая уютная свинья-кошечка мягким, но очень сильным касанием вынесла Миколиньку прочь из Большого Амбара. Несколько раз его перевернуло и ударило о жухлое вытоптанное пыльное уздокское ложе.

От удара случилось с Миколинькой помрачение. Стоял над ним теперь темноволосый юноша со строгим лицом окровавленным, с сияющим клинком в чертырехпалой руке и перстнем страшным, по предъявлении которого, известно, — стой смирно, а если лежишь, то смирно и лежи.

Казалось бы, тренированный ум всё сразу поймет — Конвой в гостях, следовательно, нужно думать непростую мысль «кто сдал».

Но думалось Миколиньке совсем другое.

Будто бы встал над ним легендарный рыцарь-ажыдай и поёт по лунным нотам заветное песнопенье:

«Мерзааааааааааавец

Тебяааааа предаааам я королееееееевскому всесправедлииииииивому судууууууу...

За преступлееееееееенья.

За дерзновеееееееееенья.

За гряааааааазную

немыыыыыыытую елдуууууууу....»

Про рыцарей-ажыдаев, помнится, рассказывал, магистр петушиного обряда ЖыжО, бывший сельхозаспирант Жижка, погибший в середине лета на мосту через Клячку... в центре своего так любимого Города-Университета... Печально. Вот кого на празднике не хватало. Дельные люди внезапно смертны.

И совсем уже близко, над самым ухом услышал он знакомое:

Приходит рыцарь-ажыдай,

Ты ожидай — не ожидай,

Пиши неправильное,

лай

на троны и гербы,

Терзай

Священные гробы,

Кусай

кормящие длани,

Кидай

шары

в неправильные лбы...

Но рыцарь-ажыдай придет

По расписанью своему,

Твои грехи, хоть велики,

Ему до жопы до седой,

Придёт он, слепо следуя

Огню вселенского ума,

И лучше бы тебе, малыш,

Не потрясать своей елдой

Пока ещё ты молодой,

Держись подалее от крыш. *

В то же мгновение гигантское бревно рванулось с невероятной скоростью вверх. Большой Амбар перестал существовать, разлетевшись обломками досок по всей стародавней Девании.

Хмурый невыспавшийся гвардейский дознаватель, скакавший всю ночь с отрядом по тревоге, кипел злостью от того, что тут наворотили тыловые бездельники. Злостью и бешенством, потому что разгромленный, развороченный форт Гренелли на Каркасском тракте он тоже успел рассмотреть. Страшные и трагические дела свершились там, а здесь... произошел какой-то омерзительный... дебош... полуживая пьянь под каждой телегой, каждым забором и в каждом углу, снесенная неизвестно кем или чем капитальная постройка, немыслимое количество пустых бутылок, разбросанной и сожженной еды, тухнущей рыбы, цельных свиных туш, брошенных в грязь и пепел, покрытых копошашимися мухами.... безумие, БЕЗУМИЕ! В военное время... Неблагодарные скоты. Такое устроить...

Дознаватель ходил по развалинам, смотрел, как пострадавших собирают на телеги. Спящих и вусмерть пьяных он приказал не трогать. Проспятся сами, тогда и поговорим.

Ни на шаг не отставая от дознавателя, семенил похожий на взъерошенного черта однорукий старик, который не замолкал ни на секунду:

— Я все видел. Я все знаю! — скрипел он гнусненько. — Виноваты вот эти трое, из-за них все ужасти. Енти двое весь вечер дисциплину хулиганили и водку пьянствовали, а потом фокусы начали показывать. А вот ентот, каланча, музыкант, любитель Фалерса, царицу полей попортил. Натурально при всех на себя насадил. Непорядок это, крамола! Бездуховность!

Лицо дознавателя скорчилось в гримасе, он схватился рукой за лоб и нервно прикрикнул:

— Прекратить!! Отставить!

Казалось, ничего гаже этого разговорчивого однорукого старика нельзя было и представить в это жуткое утро.

Все опрошенные свидетели упоминали о непотребной выходке юного Маланца, как о самом интересном событии вечера. Однако более вменяемые говорили, что студенческая дружина еще ночью увезла усталого артиста с собой в Туон, когда как другие тоже тыкали вот в этого дремлющего на утреннем солнышке юношу.

Подошли трое бойцов комендантской роты, которых прислали из Кабер-форта.

Вместе с ними бедняга дознаватель подступил к Эмилю, безмятежно лежавшему на обломках вчерашнего.

— Встать! — закричал дознаватель, и бойцы, упреждая драму, просто подняли Эмиля на ноги, схватив его за одежду.

Лицо Эмиля Травинского без тени смущения или вины, совершенно серьезное, чистое и уверенное, разоружило бравых гвардейцев — они в общем-то привыкли работать с заведомо виновными. А этот совсем не выглядел виновным, даже одет был вполне прилично. Пропыленная куртка с почти сорванным рукавом несколько портила его образцовый внешний вид.

Эмиль выбил пыль из своей свалявшейся в грязный валик зеленой повязки.

— Доброе утро, — сказал он ангельским голосом.

— Доброе утро??!? «Доброе утро»!!!??? — взбеленился дознаватель. — Да я тебя сейчас в кандалы закую, «доброе утро»! Где ты, черт бы тебя побрал, каланча ты эдакая, видишь доброе утро?!

Он так разозлился, что уронил с носа очки. Был он довольно близорук и найти их сразу не смог. Эмиль моментально поднял очки и подал их разгневанному дознавателю. Тот сразу же, слегка судорожно потер стеклами о рукав рыжего старомодного грегорианского мундира: служил он видимо всю жизнь, и успел наесть себе на этой службе язву шириной с три своих нутра.

— Мы, видимо, не с того края начали, — кротко сказал Эмиль. — Чтобы чересчур не занимать ваше время, скажу, что далеко не все вчера удалось предотвратить. Некоторые непорядки, непотребства, а также правонарушения произошли. Но усилиями Туонской студенческой дружины раскрыты два свежих местных дела. Дело об ограблении дилижанса и дело о краже лошадей. Кроме того, есть одно старое местное дело, которое можно... дораскрыть... совместными усилиями...

— Вот как? — дознаватель сразу же взял нос по ветру. — Старое дело, говоришь? Давнишнее?

— Два эпизода. Триста одиннадцатый и триста шестой года. Ритуальное жертвоприношение дня урожая, из наследия одного неприятного стародеванского культа, все знают по чуть-чуть, но надо хорошо спрашивать. Скорее всего, есть более старые эпизоды, но я сейчас вижу только эти два.

— Хм, любопытно. А что ты еще видишь? — дознавателю стало интересно.

— Многое, — ответил Эмиль, задумался и тихонько, для ушей одного только дознавателя, продолжил: — Наш мир — это запредельно опасный перекрёсток такого количества реальностей, такого множества совершенно непознаваемых дорог, что... я бы вообще никому не рекомендовал соваться на такие праздники. Но человек смел. Человек любознателен, смел и пытлив. И в этом, только в этом наша надежда как Человечества. Если бы не это, мы бы и тины озерной не стоили, господин следователь...

Дознаватель раскрыл уставшие заплывшие глаза, не веря что слышит такие речи. Лицо длинного, пыльного с повязкой, у которого он до сих пор не спросил даже имени, оставалось таким же чистым, спокойным, серьёзно-ангельским, такие лица надобно слушать не перебивая, даже если снедающая тебя язва больше тебя самого.

— Капрал Бабуля, полагаю, сможет составить первичные отчеты, — продолжил длинный уже совершенно доминирующим тоном. — Чуть позже я представлю вам все добытые материалы дела и письменные показания коллег. Сейчас важно обратить внимание на первого свидетеля нашего совместного дела. Маленькая девочка в ткацкой мануфактуре хутора Уппеля, ее взяли на воспитание и на вырост в качестве будущей церемониальной жертвы. Разумно будет заняться изъятием свидетеля немедленно, ибо некоторые заинтересованные лица не преминут ее перепрятать или убить. Это все по данному вопросу на текущую минуту...

Бойцы комендантской роты ничего из этого не слышали и не видели, они пытались растормошить вчерашних застенчивых непьющих, — теперь и бессознательных «батраков из Средней Лущи»... само по себе «непьющие батраки» это конечно был повод заподозрить их в чем угодно, вплоть до шпионажа. Но подозревать, а тем более обвинять их сейчас в чем-либо было совершенно бессмысленно. Да никто бы теперь и не вспомнил, что вчера они так ничего и не выпили. Поди знай, что там было вчера...

Один из них, теплый и живой, превратился в статую. Он не дышал, не производил никаких движений. Полулежа на обломках, провел он всю ночь, но даже зябкие сентябрьские муравьи не забрались ему ни в одежду ни на волосы. Его жизнь как будто взяла длинную-предлинную паузу, не намереваясь ни предаться распаду, ни продолжаться без серьезного повода. Время остановилось для бедняги Двадцать Четвертого.

Второй, бледный блондинистый, проявлял признаки жизни, но наблюдать их не составляло никакой радости. Он тоже застрял во времени, но не в одном мгновении, а примерно в шести-восьмисекундном отрезке. Одним и тем же движением он подносил к уху плоский обломок кирпича и произносил с одной и той же интонацией одну и ту же бессмысленную фразу:

— Код сто два экстракция... Код сто два экстракция... Код сто два экстракция...

У бедняги Двадцать Третьего тоже возникли после вчерашнего некоторые когнитивные затруднения.

— Что с этими болванами? — кисло осведомился дознаватель, подойдя к комендосам.

— Кукуха им отлетела, начальник, — отвечал боец. — Совсем плохи. Без докторов их не оформить.

— А, ккканалья, — выругался дознаватель и сплюнул. — Писанины опять... до тещиной задницы...

Молодой боец обратил внимание на какой-то странный продолговатый предмет в правой недвижимой руке лежащего на боку застывшего Двадцать Четвертого, не то оружие это было не то какой-то жезл или рукоять. Не без труда разжав застывшие пальцы, молодой боец дотянулся до предмета только затем, чтобы предмет этот в одно движение рассыпался в коричневатый прах.

— Симптомы странноватые... Даже не знаю, с чего их так вштырило. Таких снадобий в королевстве не продают, — подозрительно говорил дознаватель. — Эх, жаль, людей мало, тут бы всех кто тут был вчера брать за жабры да допрашивать, с пристрастием. До минуты чтобы... Что кто сказал, что было, что случилось... С этой ёбаной войной жизнь стала совсем неинтересной.

Лица бойцов комендантской роты были кислыми, как позавчерашние щи. Один из них недобро посмотрел на Эмиля, который присел на корточки возле пациента, подносившего к уху обломок кирпича.

Это еще что за практикант? Чего ему тут надо?

— Повязочник с Туона, — сказал дознаватель с особой горечью. — Коллега, считай. Нужно съездить кое-куда. Кто из вас, парни, знает дорогу до Уппели?

— Я, — спокойно сказал Эмиль, вставая и выпрямляясь. — Я готов ехать с вами, показывать дорогу. Но мне нужен конь. Тут как раз по второму делу проходят немало украденных лошадей. При изъятии хорошо бы часть из них передать университетской дружине. И вам проще — не возиться. И нам работать будет не в пример легче.

Бойцы комендантской роты пооткрывали рты от услышанного. Но опытный дознаватель, оценив все за и против, а также возможные премии и награды, кивнул ангельскому юноше:

— Собирайся. Едем. Возьмем свидетеля, раскроем дело — будут тебе лошади. Не все, разумеется, но будут...

* OrestBiarman аки Имир Фалерс

Продолжение следует...