Социальные игры
Вечером двадцать шестого сентября грядущую перемену погоды почувствовали не только юные иттииты, но и старенький ректор Фельц. Его разбитые артритом суставы так ныли, что пришлось надеть под сюртук теплый свитер, а в ботинки шерстяные носки.
А ночью на Туон обрушился ураган.
Утром хлынул дождь, да какой! Колючий, острый! Ветер резкими порывами швырял снопы водяных стрел прямо под зонт, и когда ректор добрался до администрации, то так промок, что искренне возблагодарил секретаря за заранее натопленную в кабинете печь. Расточительство, конечно, особенно если зима вознамерится быть долгой и холодной, но что поделать? Болеть сейчас не ко времени.
Суставы сразу же сказали теплу спасибо, ректор повеселел, попросил у секретаря чаю с тремя кусочками сахара, а сам принялся за фикусы. Их он никому не доверял.
В дверь постучали.
В его двери стучали по-разному: вкрадчиво, застенчиво, уверенно, бодро, требовательно, нахально, стучали с хорошими известиями и с дурными, с претензиями и прошениями, стучали враги и друзья… За долгие годы работы он почти безошибочно научился по стуку определять характер предстоящего визита.
Сегодняшний утренний посетитель явно был уверен, что его ждут, вряд ли собирался о чем-то просить и, скорее всего, сам принес важные новости.
— Входите-входите… — пригласил Фельц.
В кабинет вошел мальчик, тот, один из близнецов Травинских, серьезный, Эмиль.
За ним ректор посылал еще вчера. Мальчик, который отличился в помощи полиции по делу об ограблении преподавателей, не выглядел выскочкой. Еще при прошлой встрече, когда Фельц, увлеченный загадкой стертых в досье близнецов Травинских записей, осторожно расспрашивал братьев об их семье, то отметил внимательный и осторожный взгляд этого юнца. Брат его простодушно поддерживал беседу, а этот больше молчал, краем глаза разглядывая бумаги на столе ректора. Разговор его напрягал. Тихоня начальник добровольной дружины вовсе не был тихоней. Это ректор понял сразу, как и то, что мальчик не глуп, а значит имеет свой интерес во всем, что делает.
Высокий, чертяга. Рубашка застегнута под горло, старенькая куртка промокла, короткие кудри слиплись в ржаные колечки, а острый, пытливый взгляд уже осмотрел кабинет и остановился на руках ректора, держащих маленькую садовую лейку.
— Фикусы, — объяснил ректор лейку в своих руках, поставил ее на пол, вытер ладони о засаленный зелененький сюртук. — Все погибли при пожаре. Только этих двоих и удалось выходить. Ну… Давай-ка сядем, у меня для тебя новости.
— У меня для вас тоже, — Эмиль вежливо поклонился и сел к столу на стул для посетителей, скинул сумку с плеча на пол, сутулился, накрест положил руки на колени и замер, наблюдая, как господин Фельц страдальчески боком опускает свое маленькое, но пухлое тело в кресло, как возится с ключом верхнего ящика стола, а потом достает помятый конверт и протягивает ему, Эмилю. Молча, без объяснений.
Эмиль принял письмо спокойно, и прежде, чем распечатать, дотошно оглядел конверт со всех сторон.
Фельц сначала нетерпеливо ерзал, а потом привычным жестом цапнул со стола пенсне и водрузил на толстую переносицу. Его некогда черные, а теперь желтоватые с опухшими подглазинами глаза прозрели и тотчас поймали в фокус руки мальчика, уже вскрывающие конверт и разворачивающие письмо.
Руки были достойны внимания — породистые, но обветренные и расцарапанные. Ладони вытянутые, а пальцы необычайно длинные, музыкальные, с ровными ногтевыми пластинами и явно выраженными костяшками. Такие пальцы говорили о тонкой въедливой натуре, скрытной, ревнивой, склонной к беспорядочным любовным связям. При этом у ректора не было никакого сомнения в том, что парень идет против своей природы и придерживается самых нравственных жизненных ценностей.
Ох уж этот юношеский максимализм… — подумал господин Фельц, — настроят себе высокодуховных стен, потом локти кусают. Сам такой был… в юности робел перед дамами, так и не женился, а единственная история, которую он вспоминал с теплом и нежностью, приключилась с ним уже в довольно зрелом возрасте с замужней дамой, а потому ничем фундаментальным не закончилась. Сейчас он и думать бы позабыл про дам, однако даже в такое неприятное со всех сторон утро было совершенно невозможно игнорировать яростный плеск юных гормонов и то, что этот юноша просто-таки светился влюбленностью, фонил, как воздух озоном после дождя. Может, этот и не упустит свое. Все же высок, не дурак, да и пальцы…
«Заметил, заметил!» — наблюдая за лицом читающего письмо Эмиля, обрадовался ректор, потер сухие ладони и нетерпеливо спросил:
— Итак. Что скажешь?
Мальчик поднял отсутствующий взгляд. Мысли его явно были сейчас не в беседе с ректором, а принадлежали содержимому письма и тому, что мысли эти Эмиль додумать не успел. Он кашлянул, потер указательным пальцем под глазом. Любопытный ветер громко ткнулся в новенькое оконное стекло.
— Что сказать? Спасибо за хорошие новости.
Да, — подумал ректор, понимая, что Эмиль Травинский попал в тупик размышлений. — Сказать ему действительно нечего, однако он заметил, что что-то не так. Молодец!
— Письмо вскрывали три раза. Почему? — Эмиль смотрел на ректора сосредоточено серьезно, искренне ожидая честный ответ. Но ректор только удивленно поднял седые неряшливые брови.
— Именно три? Как догадался?
— Два клея разного цвета. — Мальчик пожал плечами так, будто говорил об очевидном. — Оба раза заклеили криво.
— А третий? — господин Фельц уютно улыбнулся.
— А третий раз аккуратно посадили на старый клей, но он дал повторный подтек. Так почему вскрывали письмо?
— Надеялся, ты мне расскажешь. Я письма не читал.
— Знаю. Письмо вам доставили вчера. А последний раз его вскрывали около недели назад.
Мальчик бережно перегнул письмо по старому сгибу, провел по краю ногтем. Он был уверен в правильности своих выводов, но это только добавляло вопросов, на которые ответов у Эмиля не было. Пока не было. Зато ректор был явно рад. Он принял в кресле более расслабленную позу, вытянул под столом ноги. Разговор ему нравился все больше.
— Значит, разбираешься в криминалистике?
— Увлекался, — Эмиль осторожно кивнул. — Читал кое-что. Правда на реальном деле это мало помогло. Письмо от нашего деда, с фронта, точнее с предместья Доппля. Там сейчас стоит их гарнизон. Написано две недели назад. То есть доставили быстро. Дед пишет о себе, о войне пару предложений, хвастовство в основном. Спрашивает об учебе. Шутит в своей манере, а она у него солдатская. Все. Хотите, прочитайте.
И Эмиль протянул письмо ректору. Оба они понимали, что это лишь вежливый жест. Ректор конечно тотчас отказался от предложения, а Эмиль и не подумал настаивать.
— Осталось понять, — произнес он, убирая письмо в конверт, — по какой причине его изъяли как особое. Ведь это же штамп "особое". Верно?
— Именно так. — Ректор снял пенсне, почесал красный след на толстой переносице (он давно подозревал у себя аллергию на все металлы, из которых в королевстве делали очки, пенсне и монокли. Придется все же отдаться старости по полной и перейти на лупу). Он взял у мальчика конверт, но не чтобы достать письмо, а чтобы указать на внешнюю сторону с адресом получателя. — Обрати внимание. Это письмо каким-то образом обошло регистрацию полевой почты. Здесь штампы… Хм… не все… То есть его изначально отказались регистрировать, но потом, видимо передумали и отправили по назначению, однако зачеркнули твое имя, и написали мое.
— Я это заметил.
— Не сомневаюсь. Впрочем, может все это и неважно. Главное, письмо дошло, новости хорошие. С чем тебя и поздравляю!
— Спасибо, — кивнул Эмиль, глядя прямо в глаза ректору и как бы говоря: мы оба с вами понимаем, что это важно, просто ни вы, ни я не разгадали причину. Но я разгадаю, уверяю вас…
Ректор откинулся в кресло и с понимающей улыбкой постучал пальцами по столу.
Вошел секретарь, поставил перед беседующими поднос с двумя чашками чая и сахарницей, поклонился и вышел.
Эмиль проводил его взглядом, неспешно убрал конверт в карман, откашлялся, выпрямил спину и сказал почти спокойно:
— Господин Фельц. У меня к вам важное дело. Точнее вопрос. Что-то происходит такое, о чем нам не говорят.
— Чаю будешь? — перебил ректор.
— Нет, спасибо… Вчера мой брат…
— Выпей. Согреешься и успокоишься. Тепла теперь долго не жди. Неделю лить будет, а то и две. — Господин Фельц подставил чашку с чаем ближе к мальчику. Тот сдался, отхлебнул. Чай был хороший, заморский, Эмиль сделал еще пару глотков.
— Вот теперь говори, — одобрительно улыбнулся ректор.
И Эмиль заговорил:
— Вчера мой брат убил в двадцати верстах от Туона боевую ядовитую дигиру. Он притащил ее на себе, показал всем. Если приближение врага к Туону для вас не новость, то теперь это не новость и для нас. А если вы не в курсе, то вот, я принес доказательства.
Эмиль достал из лежащей в ногах сумки ошейник ядовитой дигиры, положил перед ректором. Ошейник был похож на жирную каменную змею.
Ректор выдавил из себя нечленораздельный звук удивления, сделал пару контрольных глотков чаю, а затем водрузил на переносицу ненавистное пенсне и склонился над вражьей вещью.
— И где же… сама дигира? Признаться, никогда их не видел в живую. А ты?
— Видел, господин Фельц… — Эмиль терпеливо поджал губы, стараясь сдержать раздражение. — И живыми, и мертвыми… Думаете, мы обознались? Уверяю вас, это она. Мы закопали ее. Дружина закопала. Чтобы яд… ну, вы знаете. Но если надо, предоставим. Если есть сомнения в том, что это именной ошейник боевой дигиры, то… — мальчик дернул плечами.
«Злится» — подумал Фельц, а вслух сказал:
— В двадцати верстах, говоришь … И что он там делал? Твой брат. Во время учебного процесса…
— Нервы лечил… — почти сдержанно ответил Эмиль.
Ректор вздохнул, оглянулся на окно, за которым бушевал ветер, посыпая желтой листвой памятник Имиру Фалерсу, и сказал уже без всякого сарказма:
— М-да… Невидимая рука войны… в поисках самого ценного забирается даже в потайные карманы…. — и поймав вопросительный взгляд Эмиля, добавил: — Детей, мой мальчик, я имею ввиду детей. В любом обществе дети — самое ценное. И дело тут не в инстинктах. Просто дети — будущее, гарантия выживания общества. Это моя специализация, можешь мне верить.
— Мы не дети…
— Дети, и еще какие… — лучики морщинок разбежались в уголках глаз ректора, и тут же исчезли. — Умные, талантливые, неопытные… Не вы первые, не вы последние… Но своих детей я им не отдам. Вот что… — Фельц снял пенсне, взялся за чашку с чаем. — Да, друг мой, ты принес дурные новости… и это действительно новости… Поступим так. Для начала соберем совет по безопасности. Ты, как начальник добровольной дружины, будешь представлять студентов. Не против? Можешь позвать еще кого толкового. На свой требовательный вкус. И… через час в квадратном кабинете. Это оставь мне, — господин Фельц открыл ящик, смахнул в него зловещий ошейник. — Может быть мадам… Штерн не так уж была неправа, когда говорила, что вы зря избавились от Чанова.
— Чанов был садистом, господин Фельц...
— Все так, все так… А мы сумеем без гвардии защитить Туон?
— Мы сделаем все, что сможем… — голосу Эмиля Травинского не хватило уверенности, зато хватило упрямой решимости.
Когда Эмиль уходил ректор сказал:
— Вели своему брату не болтаться по окрестностям, а вернуться к учебе. Господин Дюре пожаловался на него уже дважды…
В тот момент, когда, Эмиль покинул кабинет ректора, стараясь справиться с противоречивыми мыслями и сосредоточиться на том, чтобы отыскать Антония Роя и попросить того присоединиться к совету безопасности, Эрл Форсман разлил по двум чашкам ароматный кофе и начал свой рассказ.
Когда он закончил, мадам Виола встала с софы, подошла к окну своей уютной приемной, глянула в поливаемый дождем и продуваемый ветром сад и сказала:
— Похоже пришла настоящая осень…
Затем нарочито беспечно поправила прическу, одернула юбку и только потом оглянулась на своего секретаря:
— А что с той девочкой, которую он поимел? Она… пришла в себя?
Эрл отметил, что мадам справилась с неприятными новостями весьма недурно. Так делают хорошие актрисы или уважающие себя леди, когда внезапно все идет не по сценарию. Он понимающе кивнул, отпил кофе из крошечной чашечки и ответил тоже вполне беспечно:
— Придет. И надеюсь, кое-что расскажет…
— Вот и чудненько! — Совершив легкое движение по паркету, мадам обошла кресло, за которым сидел Эрл и, чуть нагнувшись над его макушкой произнесла с легкой, игривой иронией: — Признайся, рыбка моя, в чем твой интерес играть с малышами? Ты тоже кого-то себе присмотрел? Ай-ай! — она тронула его за плечо, легко, играючи, совершенно по-дружески. Она понимала, что он знает о ее чувствах все, и знала, что ее волнение слышит так же отчетливо, как ее певучий, и все же дрожащий голос.
— Пусть вас это не беспокоит, мадам… — Эрл откинулся в кресле, притворно доверительно коснувшись макушкой ее платья. — Разумеется, личное никогда не стоит убирать со счетов. Это важный мотиватор, вы правы. Однако… дело в другом. Меня с детства интересует все, что касается Подтемья. А тут такой материал. Первоклассный. Вы что-нибудь слышали про древние саркофаги? Не те, второй древности, в котором хоронили фараонов, а те, что использовали люди перед самым катаклизмом? Они надеялись стать бессмертными, а в итоге получили вечную тюрьму разума. Само собой, это не доказано. Однако…
— О, нет, милый, избавь меня от древнемирских страшилок. Это портит кожу и фигуру. А я должна быть в форме. — Мадам снова присела на софу, потянулась к сигарете. Золотая пачка лежала на столе почти полная, рядом коробок розовых морриганских спичек. Мадам изящно прикурила, проводив задумчивым взглядом поднявшийся под потолок дымок. В комнате сразу запахло сушёной сливой. — Если уж быть откровенной... я никогда не была заучкой. Меня интересовали музыка и любовь. Как всякая способная, живая девочка, хотела жить своей жизнью. Рисковать сегодня и сейчас. А что там случилось раньше… кто знает, как оно все было на самом деле…
— Родители избаловали вас, - резюмировал Эрл.
— Не груби, — она улыбнулась. — Но ты прав, баловали. А тебя, по всей видимости, растили в строгости…
Эрл хмыкнул, пропустил между пальцами бахрому от скатерти:
— Специфику моей семьи объяснить сложно. При всем уважении я не хотел бы углубляться в эту тему…
— Вижу… и все же, хорошие манеры они тебе привили.
— О да, это в избытке...
— А заодно научили быть осторожным. Возможно, стоит сказать им за это спасибо.
Ухмылка секретаря выглядела красноречивее любых слов. Впрочем, он быстро напустил на себя привычную самоуверенность:
— К слову об осторожности. Будь вы благоразумны, вам бы следовало уехать, и как можно скорее. Война стучится в эти двери. Впрочем, и дверей у нашего городка нет. Добрый-добрый Кавен пустил их на дрова, как благоразумно!
— Он идеалист, наш маленький король, в этом проблема.
— Маленький? — шаловливо переспросил Эрл.
— Да ты пошляк! — Мадам рассмеялась и добавила: — Уехать? О, нет, рыбка моя. Не сейчас. Я только втянулась.
— Я и не ждал, что вы уедете. Но предупредить был обязан.
— Ты всегда был умницей, поэтому я тебя и взяла. Давай для начала сосредоточимся на том юноше, который угрожает Пастушке. Бедный Пастушка. Представь только, каков он будет годам к двадцати, скажем… восьми.
— Мужской признак его вряд ли еще вырастет, — фыркнул Эрл — …, а в остальном, легко могу представить. Бабник и эксцентричный прохвост, завсегдатай кабаков, любимец публики. Его посттравматический синдром быстро растворится в женских ласках и пенном пиве.
— В любом случае мне бы хотелось, чтобы он дожил до этих дней.
— Доживет. Он удачливый малый.
— Знаю, ты его не любишь. Зря. Он добрый. Рядом с ним… мне спокойно. — Виола с сожалением затушила сигарету в хрустальную пепельницу с золотой окантовкой. — Как-то я заболела ангиной, так он неделю носил мне булочки с корицей. Приходил, приносил булочку, целовал и уходил. Как только не заразился.
— Я и не сомневался, что он дурак. Лучше бы лекарства принес.
— Ты не понимаешь… Он водил меня на крышу смотреть шоу воздушных кьяков. Никогда не взбиралась на крыши Алъеря. Там такой вид! Я чувствовала себя королевой столицы. О, ты смеешься… — Виола хлопнула Эрла ладошкой по коленке. — А с каким лицом он слушал все, что я рассказывала! Эти глаза, грустные, полные преданной любви. Он помнил все мои истории до мелочей. И никогда, никогда не лез, если приходил и видел, что я устала после рабочего дня. Просто спал рядом… А как он пел… Впрочем, то было летом. Сейчас, с этой проклятой войной… Все стало иначе… Забежит на часик, отогреется и улетит…
— Да вы и впрямь влюбились в ребенка… — лицо Эрла выразило неподдельное сочувствие.
— Уж не тебе меня упрекать. Ты же сам… Или ты думал, я не догадалась, кто занял твое сердце…
Эрл поерзал в кресле, отвел взгляд.
— Это был не упрек! Я все понимаю. Юность прекрасна уже сама по себе. Сложно не влюбиться в нее просто как в явление жизни. Но я удивлен, что при вашей профессии вы так наивны…
— Наивна, да. Причем совершенно осознанно. Моя профессия вовсе не исключает вовлеченности в игру. Напротив, она и есть игра. Прекрасное занятие, что бы там ни болтали эти лицемеры. Вот скажи, где еще в наше время женщина может прилично заработать?
— Ну, например, удачно выйти замуж. Классическая схема. С вашей внешностью и актерским талантом я бы делал очень высокую ставку на успех.
— Вот как! — Виола дала себе право от души рассмеяться. — И как скоро ты, моя хищная рыбка, что тащит к себя в норку добычу по вкусу, отравил бы нелюбимого мужа? Дай угадаю. В первый же безопасный момент. Я любила Лозю всем сердцем, но останься я с ним, рано или поздно его нашли бы с топором в голове или на дне озера, привязанного к камню. Нет-нет. Институт семьи не по мне. Уж лучше я буду любить мужчин за деньги, чем убивать их за скотство. Так по крайней мере мне будет спокойнее спать в старости… Моя влюбчивость все же имеет предохранитель.
— Боюсь, это иллюзия. Любовь убивает разум.
— Ты молод. Поэтому пока не поймешь. Если бы кто-то написал о моей жизни роман и назвал его, к примеру, «Сердце шлюхи»…
— Куртизанки…
— Шлюхи… надо называть вещи своими именами. Так вот, это был бы очень увлекательный и весьма грустный роман, полный чувств, надежд и разочарований… и любви в нем было бы хоть отбавляй.
— Я бы все же придумал более изящное название.
— Изящные названия не продаются. А на «Сердце шлюхи», пожалуй, можно было бы неплохо подзаработать.
— И ваш роман конечно начался бы с Лози?
— Нет-нет. Раньше. Он начался бы с сына пекаря, которого затащила на сеновал бесстыжая избалованная девчонка. Эдакого губастенького увальня, не умеющего двух слов связать. Я пошла на эту игру из чистого любопытства. И втянулась. Ооо… дружочек! Видел бы ты сейчас этого парнишку. Уж я вселила ему уверенность в себе!
— Ах вот в чем дело... — ухмылка Эрла перелилась в грустную улыбку. — Вы больны вирусом благотворительности с раннего детства. Опасный вирус. Синдром спасателя…
— Все у вас, харизматистов, имеет название, — фыркнула мадам. — Синдром спасателя, позиция жертвы, социальные игры всех мастей. Поверь, в реальной жизни все куда сложнее. Ее жестокие уроки не миновали меня. Напротив, отлюбили по полной.
— Да. И в этом мы похожи… — Эрл осторожно взял Виолу за руку: — Как думаешь… твоя книга… могла бы закончиться счастливо?
Одобрительно улыбнувшись тому, что Эрл выбрал правильный момент перейти на «ты», Виола поцеловала своего секретаря в прозрачный лоб и сказала:
— Поживем-увидим. Зависит от того, как к концу истории я буду представлять свое счастье. А пока… пока я планирую кое-что сделать. Еще один акт благотворительности. Ты же поможешь? Раз уж мы похожи… Приведи мне этого… несчастного восточного мальчика и сделай так, чтобы Пастушка ничего не узнал.
Левон проснулся от того, что его трясли. Какое-то время он сопротивлялся, стараясь забраться поглубже в уютный, пушистый сон, где он снова был дома, среди цветущих персиковых деревьев, где все краски ярче, небо синее, где роятся пчелы с соседней пасеки и поют соловьи, где солнце встает из-за высоких гор, и пахнет шашлыком и цветами… и где под дальним деревом сидит и рисует Дамина, легкая и румяная, в желтом платье, таком, какие носили женщины его края.
Но сон расползался как дряхлая попона, по нитке, терял краски и таял. И наконец Левон проснулся, над ним склонилось скуластое лицо Борея, его ясные, немного ангельские глаза смотрели виновато.
— Давай, Левончик, надо просыпаться… Ну же…
Левон приподнялся на локтях, оглядел свою комнату. На кровати Герта в самой расслабленной позе сидел Эрл. Повсюду валялись брошенные вещи, а на полу две пустые бутылки из-под темного пива.
Память начала возвращаться к Левону, медленно, толчками и задом наперед.
Он вспомнил, как они с Гертом пили пиво, и что бутылок было явно больше двух, вспомнил, как изливал душу, рассказывая про любовь, пожирающую его изнутри подобно ненасытному шакалу, про гнев и про бессилие, вспомнил ядовитую дигиру, которую притащил чертов подонок Травинский, и как ревущая в праведном гневе толпа мгновенно притихла и растерялась, и как, воспользовавшись всеобщим смятением, Эмиль под шумок увел брата в Туон… И наконец тяжелым камнем на грудь легла сцена, где его возлюбленную прилюдно обесчестило это пьяное пугало…
Левон сел, спустил ноги на пол. Ему очень хотелось уронить лицо в ладони и расплакаться, но при Эрле такого он себе позволить не мог. Поэтому только скривился:
— Что надо то? Запугивать будете или задабривать? Не выйдет, парни. Я сказал убью, значит убью. Вопрос времени.
— Зачем тебе это? — спросил Борей. — С каких пор ненависть стала инструментом, чтобы сделать мир лучше?
— Зачем? Скажешь тоже… — Левон снова упал затылком на подушку и уставился в потолок. — А вот представь, дружок, что ты влюблен в девушку. Что она весь мир твоих надежд. И ты веришь, что как бы там ни было, а все равно вы поженитесь и она будет твоей. А потом ты видишь, как какой-то пьяный подонок насилует ее прямо на твоих глазах, и на глазах других… И даже если бы это была какая другая девушка, не твоя… и то за такое не убить — четвертовать надо. Глаза выколоть, хрен отрезать… И ничего не поможет уже, а все равно — долг чести… — Слеза все же выкатилась из глаза Левона и скользнула по щеке на подушку. — А вы все… вы! Защищаете его… его… известного долбоклюя и бабника, а не меня, честного парня. Почему?
Наступило молчание.
— Ну вот. Вам и сказать нечего, — подытожил Левон и снова сел. — Пустозвоны…
Эрл, все это время сидящий, безмятежно прислонившись к стене, подался вперёд, нарочито положил ногу на ногу и сложил на них руки в белых манжетах.
Щупальца… — подумал Левон, — мерзкие щупальца, ухоженные, в кольцах, но щупальца же… сука…
Голова болела и страшно хотелось пить.
— Кончай ныть. Размяк как баба, — очаровательно мерзко улыбнулся Эрл. — Бегаешь, суету наводишь. Глупо! Слухи по университету летят, что птицы. Про тебя уже инспектору настучали. Она желает тебя видеть. Немедленно.
— Презренные гады… — Левон потянулся к стоящему на тумбочке стакану, однако тот оказался пуст. — Стукачи…
— Мы спасаем твою волосатую задницу! — добавив каменного скрежета в голос, продолжил Эрл. — Так что — встал, умылся и надел чистую рубаху. Если таковая… — Эрл брезгливо оглядел комнату, — найдется в твоей конюшне.
— Разбежался!
— Именно что. Инспектор столичный, ждать не будет. Давай, кузнечиком. А если ослушаешься, суд, причем преподавательский, будет уже не над Травинским, а над тобой. Вникаешь?
— Да чтоб вас! — Левон взял протянутый Бореем стакан живительной чистой и холодной воды, осушил залпом, встал и направился в уборную.
Эрл и Борей переглянулись. Борей с сомнением, а Эрл с беспокойством. Впрочем, улыбки все же тронули их усталые, осунувшийся лица.
Таким вот несложным запугиванием и убедительным надавливанием на студенческий устав Левона Погосяна удалось привести в порядок, внести под белые ручки прямо в приемную инспектора по воспитательной работе… и оставить там одного, вручив непростую судьбу Пастушки самой дорогой шлюхе королевства.
В приемной, несмотря на светлое утро, были задернуты шторы и горели свечи. Пахло розовой водой и еще какими-то с детства знакомыми Левону благовониями. Он вздохнул и поплыл.
Дверь на втором этаже отворилась, на лестнице появилась роскошная блондинка в красном пеньюаре. На плечи ее был наброшен такой же темно красный шелковый халатик, однако белые плечи и белые груди просвечивали через полупрозрачную ткань.
— Господин Погосян. Я вас не ждала до вечера. Ах. Должно быть секретарь перепутал. — столичный инспектор по воспитанию молодежи неспешно спустилась по лестнице, сверкая стройными ножками и так же неспешно и плавно опустилась на софу, похлопала ладошкой по свободному месту рядом с собой:
— Ну что же вы. Садитесь раз пришли. Кофе?
Левон вытер вспотевшие ладони о штанины и робко присел на край софы, инспектор подвинулась чуть ближе, заглянула усатому юноше в глаза, и тот с удивлением и наслаждением ощутил ее пальцы у себя на затылке…
— Итак, мне доложили, что вы собираетесь кого-то убить… — проворковала инспектор.
— Я… — начал Левон и запнулся, потому что нежные пальца дамы легонько погладили его по уху.
— Вы мне напомнили одного моего друга юности… — голос ее тихим ручейком потек в то его самое ухо, уже изнывающее от наслаждения. — Такой же горячий брюнет, и тоже все время порывался кого-то убить. Я расскажу вам, чем это закончилось… Но сначала давайте снимем ваш мокрый сюртук, он испортит диван…
И прежде, чем Левон подскочил, желая извиниться и немедленно снять промокший сюртук, инспектор подалась вперед, отчего все ее белая упругая грудь оказалась перед взором юноши, а ее пальцы уже взялись за пуговицы, расстегивая одну за другой. Потом руки нырнули под лацканы и сняли с бедного Левона сюртук, проплыв при этом по обоим его плечам одновременно.
— У вас красивые, мужественные плечи, — сказала инспектор, бросая сюртук за софу и возвращая ладони на плечи Левона. — Мужчины с такими плечами, и тем более с такими усами должны быть очень осторожны в своих воинственных порывах. Свою неуемную страсть надо проявлять совсем, совсем иначе…
Левон почувствовал, как ее руки сжимают его плечи, как потом ладони скользят по его груди и животу… прямо на его брюки, как мягкие губы касаются его пылающего уха.
— Вы не понимаете… — прошептал он, не в силах больше держаться, обнимая обеими руками даму за талию, привлекая к себе, утопая усами в ложбинке между роскошных, благоухающих розовой водой грудей.
Рыдания, облегчающие, неконтролируемые, вырывались из его груди толчками, а женские руки продолжали гладить юношу по голове и плечам, успокаивая, расслабляя и раздевая…
Продолжение следует...
Автор: Итта Элиман
Источник: https://litclubbs.ru/articles/71492-belaja-gildija-2-glava-75.html
Содержание:
- Часть 27
Книга 2. Новый порядок капитана Чанова
- Часть 17
- Часть 25
- Часть 48
- Часть 72
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
