263,3 тыс подписчиков

Белая Гильдия 2. Часть 57

7 ноября 20247 ноя 2024

18 мин

Кормление Солнца Буба привез Эмиля в самый центр города, где темнела громада Марцониевого Большого Амбара, того самого амбара, в которой старый Марцони держал своих свиней, самых больших, самых прожорливых свиней. Герт оказался прав, именно этот Большой Амбар, освободив его от свиней, Марцони сделал центром сегодняшнего праздника. Эмиль не знал, что сталось с его друзьями, последнее, что он видел — отлетевшую в кусты фигуру Герта, и коня Левона, поворачивающего в подворотню в тот самый момент, когда горящее колесо уже почти подожгло коню хвост. Рассудив, что друзья в относительном порядке, а он в данную минуту больше нужен здесь, Эмиль привязал Бубу у коновязи и решительно вступил в Большой Амбар. Действительно большой, просторный, с высоким потолком, выскобленным полом и заставленный длинными пиршественными столами. Сюда уже набилось порядочно всякого народу, но народ этот выглядел невзрачно на фоне главного гостя сегодняшнего вечера — его Эмиль знал. Не лично, но знал. Это был Главны

Кормление Солнца

Буба привез Эмиля в самый центр города, где темнела громада Марцониевого Большого Амбара, того самого амбара, в которой старый Марцони держал своих свиней, самых больших, самых прожорливых свиней.

Герт оказался прав, именно этот Большой Амбар, освободив его от свиней, Марцони сделал центром сегодняшнего праздника.

Эмиль не знал, что сталось с его друзьями, последнее, что он видел — отлетевшую в кусты фигуру Герта, и коня Левона, поворачивающего в подворотню в тот самый момент, когда горящее колесо уже почти подожгло коню хвост.

Рассудив, что друзья в относительном порядке, а он в данную минуту больше нужен здесь, Эмиль привязал Бубу у коновязи и решительно вступил в Большой Амбар.

Действительно большой, просторный, с высоким потолком, выскобленным полом и заставленный длинными пиршественными столами. Сюда уже набилось порядочно всякого народу, но народ этот выглядел невзрачно на фоне главного гостя сегодняшнего вечера — его Эмиль знал. Не лично, но знал.

Это был Главный Жрец Пресвятого Солнца Северного королевства — Магистр Священного знания Максимиллиан Стробондо, или просто — СТРОБОНДО.

Он был похож на самое Солнце, прежде всего своими масштабами. В проповедях тяготел к многословию и излишней красочности метафор, на вкус Эмиля, — стоило бы все это излагать лаконичнее, по его представлениям.

Стробондо давно анонсировали в Туоне, но приехать сначала в Уздок — это было вполне в стиле этого огромного солнцеобразного человека.

Никогда раньше у начитанного Эмиля не было желания советоваться со служителями культа. Но вот сейчас задать этому человеку несколько совершенно определенных вопросов по поводу очень волновавших его вещей показалось Эмилю возможным облегчением в сложившейся новой реальности, где больше не действовали привычные ему законы мироздания, где он был на шаг от побега, и прежде всего от себя самого.

Эмиль приблизился к столу жреца, прикидывая, с чего начать свое обращение. Но тут случилось совершенно неожиданное. Увидев Эмиля, Стробондо вскричал:

— Ооооо! Вот же он! Это же он!!

Стробондо уже хорошо покушал и выкушал немало горячительных и прочих иных напитков, вгоняющих в разного рода меланхолию.

— Поди ко мне, мой мальчик! — сказал Стробондо низким чувствительным голосом. — Я так рад вновь тебя видеть!

Из глаза его скатилась обильная слеза, примерно на полстакана. Он был искренне рад Эмилю.

— Все заткнитесь! Вы все лицемеры и лгуны! Рядом с этим человеком вы все, ВСЕ — лицемеры и лгуны!! — зарокотал Стробондо. — Он, этот человек, первый рассказал мне на исповеди то, во что я поверил! Вы все врете, оправдываете себя задним умом, перекручиваете обстоятельства, но обнаруживаете только неумение лгать — ЛГАТЬ ДАЖЕ САМИМ СЕБЕ, лицемерные вы негодяи!!! И только этот человек, этот искреннейший королевского благородства человек, Эрик из рода Травинских — поведал мне на исповеди такое, в чем не стыдно было бы сознаться даже и самому королю Кавену, не будь он фигляр!

— Эээ, — растерялся Эмиль. Опасненький разговорчик может получиться. Впрочем, Эмиль быстро сообразил, что без «искреннейшего королевского благородства человека Эрика из рода Травинских» тут не обошлось, да и не могло обойтись, по причинам объективного характера. «Холодец у него совершенно мировой...» Вспомнил Эмиль, закипая. Вот значит в чем тут дело!

— А, пустое! — отмахнулся Стробондо, по своему расценив растерянную гримасу Эмиля. — Поди сюда, поди ближе, дружище, промочи горло, я кажется знаю как помочь твоей беде. Я перелопатил много разной литературы и говорил со многими духовными подвижниками. И кажется, я знаю, как тебе помочь. Присаживайся, будь как дома.

Энергичными движениями двух ладоней со звуком «жу-жу-жу» он согнал с ближайшего табурета какую-то спеленутую в серую куколку тощеватую особу, и она послушно отбежала прочь, на длину кожаного троса, конец которого был привязан к поясу Великого Стробондо.

Алогичность происходящего набрала некоторую скорость, за которой основательный ум Эмиля Травинского не поспевал. Возможно, причина его растерянности состояла в том, что он честно осушил несколько стаканов, поданных ему лично Стробондо. Отказываться было равнозначно отказу от благословения.

Повело его довольно серьезно, пойло у Человека-Солнце было, само собой, качественное, лучшее в королевстве.
Люди, стены, масляные лампы и люстры, заунывные шарманки, гитары и фальшивящие скрипки — все сплелось в один большой напряжный шар под черепной крышкой бедного юноши. Сторобондо тем временем наслаивал на этот шар слово за словом. Эмиль пытался постичь хотя бы самого Стробондо. Он был самым ужасным и чудовищным существом из присутствующих. Огромный и постоянно увеличивающийся в размерах, с руками исполинами, одним движением которых он мог бы, вероятно, переломить Эмиля, и с жутким ртом, которым мог бы откусить несколько голов за раз.

Фантасмагорическая внешность жреца удачно пряталась под маской большого, толстого, доброго дядечки, не дурака вкусно поесть, выпить и почитать.

Его послушницы, туго перемотанные куколки на привязях, иногда овладевали его распаленным вниманием, и тогда он быстрыми движениями тянул за кожаный трос и получал в руки смеющуюся куколку, целомудренно покрытую тканью почти целиком, кроме носа и рта. Изо рта у куколки могло торчать что-нибудь недоеденное, например сдобная плетенка с изюмом или кусок бараньей ноги, но это не смущало великого Стробондо.

Он щекотал куколку в разные места, потом шутливо шлепал ее как нашкодившего котенка, а затем отпускал.

Эмиль при этом бледнел от отвращения и страха, но разумное понимание прав и обязанностей гостя не позволяло ему устроить скандал. А Стробондо, ничуть не смущаясь, подливал и подливал.

Большой Амбар заполнялся прибывающим народом, свободные места за столами быстро исчезли, и вновьприбывшие, чтобы не стоять как дураки, устроили пляски под аккомпанемент гитар и скрипок.

Где-то среди людского водоворота мелькала бывшая чановская дружина — рыжий хлыщ Ларик, здоровяк Дамас... и еще тот узконосый юноша с пугливыми глазами, чьего имени Эмиль не знал, но всегда видел рядом с Дамасом. И в той знаменитой драке он был, и на дуэли Дамаса с Тигилем.

Отлично... — подумал Эмиль. — Раз уж эти плевали на предупреждение ректора, значит здесь может оказаться куда больше знакомых, чем ожидалась. Вроде бы и праздник осеннего раскрепощения, а поди раскрепостись... Все князь-кесарство будет знать, как старший Травинский, чистюля и педант, бесстыдно наваливался хмельем за жреческим столом самого Человека-Солнца. И встать бы, да уйти от греха подальше, но... еще неизвестно, чем это вставание закончится... Удержат ли непривычные ноги...

— ... Но если тебя все это не убеждает, — продолжал Стробондо громогласно над ухом какой-то давно начатый рассказ. — Есть еще одна легенда, из ранней второй древности. Очень красивая. Как раз о таких как ты, сын мой... Я не хотел тебе ее рассказывать, но смотрю, ты сидишь мрачный и злой, значит терзают тебя сомнения. И чтобы ты понял, наконец, кто ты есть, расскажу тебе эту легенду. Давай только сначала накатим...

К лицу Эмиля подъехал бочкообразный кубочек с голубоватой жидкостью, явно выходящей за рамки всего сегодня прочитанного.

Эмиль как-то странно не то заблеял, не то застонал, понимая, что это чересчур, это конец... Но Стробондо картинно разгневался, на тему, как смеет он пытаться! пытаться! отвергнуть стакан ЭТОЙ жидкости... Тем более, закуски полный стол. В общем, спорить Эмиль не стал и употребил жидкость. Жидкость, кстати, оказалась приятной на вкус и легкой, как приморский воздух.

— Вот-вот, — удовлетворенно осклабился Стробондо, опрокинув себе в утробу свой кубок. — Итак, прекрасная легенда... ик... второй древности... о двух братьях и одной сестре. Жили стало быть были два брата, Монтек и Капулет, и их сестра Гулиетта. С бабами у них там была напряженка, потому частенько сватали собственных сестер. Осуждать грех. Не в этом соль...

Стробондо с аппетитом поддел с блюда тушеных баклажанчиков с лучком.

— ...и вот... Монтек влюбляется в Гулиетту, и обнаруживает, что Гулиетта давно и искренне любит Капулета. А они братья не разлей вода. И спят рядом, и на охоту ездят, и едят с одного котла — ну ваще братья. Короче, сложно. Плодиться-то надо.

Стробондо сгреб со стола длинное блюдо с любовно нарезанными крупными кусочками селедочной икры и молОк, пересыпанных мелко рубленным укропчиком, и царственно стряс всё содержимое блюда себе в рот.

— Вот... ну и..., — продолжал Стробондо, прожевывая и запивая очередной дозой того же самого голубоватого пойла, — договариваются они так...

Он склонил свою огромную ротоутробу к уху Эмиля и громогласно зашептал:

— Давай, говорит один, яду выпьем. И умрем оба в одну минуту. И тогда как бы ни нашим, ни вашим. Гулиетта поплачет-поплачет, да и утешится с кем-нибудь, а между нами как братьями счетов не будет. Реально, такое предлагает! Советую... оценить по достоинству... перед тем как мы перейдем... к развязке...

Эмиль уже понимал, что означает эта изящная интермедия. Да, очередной монументальный кубок крепкого пойла, теперь светло-янтарного, по-настоящему солнечного колера, дорогущая коллекционная иракагара...

Чертовы культовые сибариты! — мысленно взвыл Эмиль, чувствуя какую-то ватную мягкотелость в мозгу.

Он сунул руку за пазуху, ощупывая древнюю Книгу, но книга ничем не могла ему помочь.

Отвергнуть выпивку, протянутую рукой Человека-Солнце не было никакой возможности. Даже если, к примеру, умереть прямо тут от внезапного прихвата — жрец влил бы ему ее и между зубов.

«Что ж... — обреченно думал Эмиль, принимая кубок. — Расскажи мне, великий Солнцечеловек, что мой дорогой, родной, прекрасный, королевского благородства брат должен со мной сделать. Ради такого случая я действительно готов нажраться до последних свиней...»

Но до развязки дело почему-то не дошло. Скорее всего по причине рассредоточения сознания.

Эмиль зафиксировал следующее событие, когда появились какие-то совершенно незнакомые двое. Два чернявых персонажа, по их словам — тоже с музыкального, трубачи из Кивида. Они хлопали Эмиля по плечам, повисали на нем пьяным панибратским объятием, называли «Пастушкой» и требовали песен, а потом пытались выведать у него, не видел ли он где-нибудь Погги, который два дня назад потерялся, и видели его в последний раз с труппой комедии де аль те, или же фю ле аль...

Кто такой этот Погги, и кто эти двое, Эмиль не имел ни малейшего понятия, но этот кивидский шторм отнял у него немало сил, чтобы разобраться и не упасть со стула от полноты чувств. Несколько раз он даже размахнулся длинными своими руками, чтобы обозначить личное пространство, но, впрочем, ни в кого не попал, что его немало раздосадовало.

Тем временем со Стробондо произошли не менее замечательные вещи. Все его «послушницы», плотно бинтованные куколки собрались, вдруг, вокруг него, полезли на него, как на гору, принялись громко мяукать, царапать его за бока и высокими поставленными голосами что-то требовать на каком-то храмовом жаргоне, слабо понятном непосвященному. Стробондо недолго думая махнул рукой и позволил.

И вот тогда они поспрыгивали с его огромного тела вниз и выстроились как на параде, а он одним движением сгреб все тросы скрепляющие его с ними, и привычно крепко сжал их в кулаке. Куколки нагнулись вперед и повисли на своих тросах, открывая рты. Стробондо поднял свой жреческий жезл с огромным золотым солнцем на конце и ударил этот жезл рукояткой по столу. Солнце вспыхнуло ярким золотистым светом, совершенно неземным. Что могло давать этот свет? Масло? Воск? Китовый жир? Не-е-е-ет. Только само Солнце Пресвятое собственной персоной.

Воссиявший жезл вогнал всех в амбаре в благоговейный восторг, все попадали с лавок, стульев и столов в подобострастные позы на полу.

Куколки без предупреждения, без музыки и даже без задания ритма запели, удивительно слаженно, чисто и красиво:

Спят медведи и слоны

Остальные вроде тоже бы, должны,

Но не спят на самом деле,

У них нервы на пределе,

Обошли весь белый свет,

Есть любовь, а жизни нет,

Робко топчется вокруг

Гений, парадоксов друг...

Глаза Эмиля непроизвольно закрылись, а когда ему удалось открыть их, оказалось, что он целенаправленно ломится к выходу из Большого Амбара, далее — за угол, в сторону подворотни, где подобие внутреннего двора могло укрыть его от посторонних глаз.

Неизбежность, стыдная неизбежность, естественная в этом возрасте.

Его, противящееся экзистенциальным ядам нутро бурлило и просилось наружу.

Он вывернул желудок под куст кулиягоды.

Но вместо блевотины изо рта Эмиля Травинского вырвался сноп чистого, жаркого пламени, длинный, осветивший на несколько секунд весь этот жуткий заваленный мусором, бутылками и бесчувственными телами двор, амбар, весь Уздок...

Извергнутый Эмилем огненный протуберанец воспламенил куст и продолжил теперь уже отдельное от Эмиля существование в этом кусте, горя ровно и спокойно. Куст освещал теперь совсем небольшое пространство, в котором почти не было посторонних предметов, никого из друзей и знакомых. Просто круг чистого горячего света, рядом с которым сразу захотелось посидеть, отдохнуть, собраться с мыслями.

Горящий куст явно был согласен приютить Эмиля Травинского и ненавязчиво сжечь все его страхи, волнения и заботы.

Однако, еще более критический в пьяном состоянии ум Эмиля сделал осторожную стойку.

«Сначала, — сказал он себе, — ты принимаешь собственную блевотину за горящий куст, а потом что? А потом хитрые люди догадаются о твоих далеко идущих планах, и провозгласят „непонятым гением“, и пиши пропало. Так не пойдет, так мы мир не завоюем...»

Он осознал свою мысль и ужаснулся:

«Каких, к ведьмам, далеко идущих планах?! Что ты несешь?!»

Он понял, что стоит, прислонившись к стене дома, а глаза его вновь закрыты. Открыть их в этот раз получилось не так легко.

Пылающий куст был там же, где возник, и улыбался теплой всепрощающей улыбкой, как бы говоря: «ВСЕГДА ПОЖАЛУЙСТА».

Эмиль неуверенно отмахнулся от горящего куста, аккуратно развернулся вокруг своей оси и пошел на нетвердых ногах к Большому Амбару.

Вопросов к происходящему у него накопилось вдоволь. Сначала упоительная история, рассказанная Великим Стробондо, теперь еще и это...

Мораль притчи про Гулиетту и братьев плохо укладывалась в голове. Финал у нее оказался скомканный, с явными конъюнктурными недосказанностями... с умолчаниями.... даже с умолчаньицами...

Как те двусмысленные намеки, что Гулиетта в итоге не то сама убила обоих братьев, или они убили ее. Или как то, что два брата, спящих в одной постели, по всяким культурным смыслам либо суть мужеложество, либо культовые, религиозные штучки, которые за притворной пустотой объективному уму лучше обходить по касательной...

Да и сама фабула — выпить яду, потому что надо размножиться, а с бабами напряженка, так что лучше оба умрем.... хм, есть, есть тут что-то совсем несуразное... даже просто в математическом смысле это нонсенс... это козни коварных храмовников.... чтобы Уничтожить Человечество, дааааа... хотя нельзя, нельзя не признать, будто смысла в этом совсем нет — это было бы неправдой.... надо бы дорасспросить эти подробности, хоть и придется опять пить как не в себя... но чего уж тут, если он и так пьяный в сопли....

Эмиль взялся рукой за амбарную притолоку. Свернуть надо было налево. Тут, в крыле Большого Амбара, обычно возлежал хряк-производитель, возлежал царственно, в произвольной луже питательного для его нежной кожи навоза. И надо же такому случиться, что это комфортабельное отделение служило временным пиршественным залом для Великого Стробондо. Воистину, глубокая произвольная аллюзия! И все же что-то в Эмиле стремилось к этому большому, круглому добряку с умными тонкими метафорами и превосходным чувством юмора.

Но, завернув за угол, Эмиль обнаружил совсем странное. Никакого стола, никаких закусок и напитков тут не было... Храмовые куколки небольшой стайкой хлопотали вокруг большого ровного шара из неизвестного материала, по цвету будто бы золота. Они не без труда двигали его в сторону узкого, но очень длинного коридора, уходящего неизвестно куда. Коридор этот был освещен довольно хорошо каким-то странным холодным ровным светом, и был виден, казалось, на целую версту... как такое могло быть возможно... каким топливом можно запитать такое освещение.... черт побери, как же ровно горят, будто маленькие солнца!

Сам шар не вызвал в Эмиле никаких особенных эмоций — он сразу же душой почуял, что этот шар и есть Стробондо, и всегда им был — а почему нет? Он же жрец Солнца, а Солнце такой же шар. Никакого противоречия...

Спустя пару секунд куколки заметили возникшего в проеме Эмиля и жутко окрысились на него всем отрядом, будто он увидел что-то, чего не должен был видеть никогда и ни за что. Их зубы обнажились, их глаза стали из нежно-певучих вертикально-хищными, а их руки с растопыренными пальцами начали дергаться в сторону Эмиля как атакующие кошачьи лапки. Да и шипели эти куколки прямо по-кошачьи. Золотой шар за их спинами при этом сам собой покатился по коридору, постепенно удаляясь и уменьшаясь в размерах.

Эмиль прижал тыльную сторону ладони к глазам.

— Всё, всё, всёо-о, — пробормотал он. — Ухожу, ухожу...

И он прошел в общую залу... в этот исполинский свинарник, превращенный в центр празднества... где-то в потолке здесь раньше было отверстие, которое в тот таинственный день проделал Тигиль Талески, а теперь белели свежие доски...

Лучше бы он не смотрел вверх. Лучше бы вообще остался сидеть там, у горящего куста кулиягоды и искал ответы на вопросы сам. Так, как всегда привык, не полагаясь ни на кого, и никому до конца не доверяя.

Но он запрокинул голову, а когда опустил взгляд, то узрел все пиршество совершенно иначе. Точно он находился сверху, а сам был атмосферой всего этого праздника, его истиной, тайной стороной... его... Духом. Непознанным и непознаваемым содержимым всякого живого существа, разумного и неразумного... умеющего превращаться в золотые шары или же способного только петь, шипеть и мяукать...

Он был суммой всего сущего, которая собирается и распадается по своему капризу или по усмотрению.

И не было разницы, чьим содержимым он являлся. Мастеровой, обычный хлебороб, студент, батрак, тайный агент государства под прикрытием, гулящая девка, воришка, мешочник с большой дороги, конокрад, дезертир, спекулянт товарами народного потребления, бродяга, кладбищенский сторож, переодетый гвардейский сержант или гость из иного мира, вооруженный «классифицированным средством воздействия на объекты четвертого рода». Любая из этих ипостасей лишь анимированная вставка в необъятном панно Его величия и неопровержимое доказательство Его всемогущества, каковое Он способен применить в любой момент времени, сообразуясь с Его неисчерпаемой Мудростью, Его непостижимым милосердием и Его неопровержимой справедливостью.

Копошитесь, заливайтесь праздничными напитками, орите песенки и пляшите как нарисованные человечки, маленькие плоды Его Величайшего из Умов. «Я здесь с вами. Вы здесь для Меня...»

Эмиль отшатнулся в ужасе, его высоко парящее, всюду проникающее сознание соскользнуло вниз, под только что проломленную скамью возле пиршественного стола...

Сверху к Эмилю наклонились смеющиеся маски животных, такие знакомые, отвратные но... чем же они провинились, если их Величайший Владыка и Вседержитель вдруг оказался лежащим без чувств, с широко открытыми в никуда глазами, в обломках скамьи, на которую угодил неведомо как и откуда...

И тут самая дерзкая из рож, смеющаяся Обезьяна со всклокоченными волосами, в жилете ярко-красного бархата с золотым шитьем, радостно и разухабисто вскричала:

— Вот ты и попался! Купай его, ребята-а-а-а! Окунуться-проснутьсяа-а!! Водичка-водичка-умой мое яичко!!!

Словно бесчувственный всевидящий шар, Эмиль переместился в сторону запруды. Окруженный нарисованными рожами, которые успел в непостижимом Своем Милосердии полностью простить, он был сброшен в воду и придавлен камнем ко дну...

Ржущие спины удалились обратно в свой пиршественный свинарник.

С громким всплеском из запруды вырвалась гибкая тень. Непостижимая, переливающаяся синим перламутром и багровым кораллом. Следом за темной тенью из воды совершенно беззвучно выскользнула тень белая.

Никто не слышал, как они возникли, никто не увидел их, да и не мог увидеть. Человеческие глаза к такому зрелищу обычно вовсе невосприимчивы, человеческий слух принял бы звук их шагов за слуховую галлюцинацию.

Первым делом тени вытащили на берег бесчувственное тело Эмиля Травинского, белая умело перевернула его на живот, ударила несколько раз по спине, в то время, как синяя склонилась над юношей, явно желая убедиться, что он дышит.

После обе тени отсадили полуживого Эмиля под куст шиповника и, посчитав миссию выполненной, обернули непроницаемые лица в сторону Большого Амбара. Тени обнажили зубы — острые, прозрачные, переливающиеся в свете луны и окрестных огней.

Из Большого Амбара донеслось нелицеприятное:

Знаешь мама я живой,

Но живу и умираю сиротой,

Только гении лихие

Просвистают надо мной

Мяу мяу мяу мяу мяу мяу мяу

Мяу мяу мяу мяу мяу мяу мяу....

Продолжение следует...