Глава 98. Воспоминания
Ольга Коваленко. Много лет назад
— Сила она как парус, — сказал Тихон, глядя вдаль, куда река уносила опавшие листья. — Ты его ставишь, и ветер гонит твою лодку к цели.
— А что тогда ветер? — спросила Ольга, следя за полётом птиц.
— Ветер это просто жизнь. Она течёт себе, как воздух. Или как эта река. И все по реке плывут, как могут. Кто гребёт руками, кто вёслами. А у тебя есть парус.
— А какая цель?
Вечер был тихий и тревожный. Волны тихо набегали на песок, облака хмурились, словно размышляя, пролиться дождём или нет. Над городом на другой стороне реки поднимались дымы от заводских труб и летали стаи голубей.
— Какая цель? — повторил он задумчиво. — Вот это самое трудное. Всё остальное легко, просто держи мысль чистой, хоти, думай о цели, и она сама к тебе придёт. Вот во что метить и труднее всего.
— Ты говорил, что университет, там, деньги, квартира… Это?
— И это тоже… Только…
— Что?
— Только я хотел это сделать для тебя, чтобы ты обустроилась. Нам для других работать надо.
— А что ж для себя-то?
— А для себя нельзя.
— Почему? — испугалась она.
— Потому что опасно это. Для души.
— Что ж опасного-то? Если просто захотеть квартиру или поступить в институт?
— Когда для себя просишь, ты в долг берёшь. Когда для другого, ты его отдаёшь.
— Ну значит можно и так, и так? — спросила Ольга. — Да и какие у меня долги? Что я кому должна?
— Мы все что-то должны.
— Нет, неправда! — воскликнула Ольга. — Не должна я никому и ничего! И брат твой злыдень уж точно не для других старался.
— Николай за своё поплатится. А нам о чужих долгах лучше не беспокоиться. Нам лучше своих не делать.
— Ну а что страшного, если я захочу… замуж? — спросила Ольга настойчиво.
— Может и ничего. Для начала. Страшно, что появится привычка. Ты захотела и получила. А это нам нельзя. Трудно остановиться. И покатится с горы твоя колесница, и потянет тебя прямо в пропасть…
— А… — сказала она. — Понятно. А я боялась, что как шагреневая кожа.
— Что?
— Книжка такая. Там человек нашёл такой кусок кожи. Заколдованный. И что ни пожелал, то исполнялось. Но только кусок тот становился меньше и меньше, от каждого желания. А как исчезнет кусок это смерть. История такая.
— Надо же… — ответил Тихон удивлённо.
— А что, у нас тоже… смерть?
— Нет. Хуже. Гибель души. Мне отец сказал. Держи говорит душу чистой, а колесницу легкой.
— А деньги? Ты деньги берешь за работу?
— Иногда беру.
— А как же служение? — усмехнулась она.
— Надо же на что-то жить. И потом, когда люди платят, они уважают, что ты делаешь. Ценят, берегут. А если за так досталось, то вроде как и выбросить не жалко.
— То есть можно?
— Можно. Только не очень много. Смотри, кто сколько может дать, и не бери лишнего. И не хоти ничего для себя. Наш дар это служение.
— А как же Николай?
— Его судьба мимо него не пройдет…
* * *
Легко сказать для себя не делать! А вот попробуй не хотеть! Захотела в Москву. Но попросила Тихона, и он сделал. Всё сделал, даже отвез её. Подала документы прямо в медицинский — и приняли! И экзамены входные как орешек, и весь их хвалёный конкурс как не для неё! И общежитие хорошее, и словно жизнь заново! Только вот той любви, того трепета уже не будет никогда. И отца с матерью больше не обнимешь. И порой такая тоска… Всё думается — как там этому вурдалаку в своей Америке?… Пусть ему кость боком в горле! И сама невольно слушаешь иностранную речь на улице, смотришь на людей. Записалась на курсы, зубрит язык, словно на самом деле собралась. И думается — а почему нет?
Тихон приезжал пару раз навещал, спрашивал, что надо. Ничего не надо. Впрочем нет, в Америку надо. Говорит ему: «Давай ты для меня пожелаешь, а я для тебя!». Тот качает головой печально. Понимает — зачем…
* * *
Дональд — большой, высокий, статный. Бизнесмен. Не очень богатый, но всё же… Встретились случайно на набережной, разговорились. Глаз с неё не сводит… Так всё просто. Встреча за встречей… Свадьба… Прощай, Москва, здравствуй, Нью-Йорк. Тихона нет, что с ним случилось — не известно. Зовёт его мысленно, но зов уходит в никуда. Два года пролетели, как пустой сон. И вроде неплохо живётся, но уже хочется свободы. Да и Дональд этот спрашивает, не завести ли им ребёнка, а она молчит… Загадала развод. И чтобы ей денег осталось побольше… И надо же! Его журналисты застукали с любовницей. Шумиха в прессе; ей нашли хорошего адвоката, развели чисто, богато, красиво… Ну не супер-богато, но жить скромно есть на что.
* * *
Чужая страна, чужие люди, чужое всё. Иногда такая тоска наворачивается, что всё бы бросила и улетела обратно. Деньги, свобода — всё есть, но ничего не надо. Несколько ночей плакала, вспоминая детство, отца с матерью, Максимку… Всё казалось, что счастье — обычное тихое счастье — так было возможно, что ничего больше не нужно, ни ведьминой силы, ни заграницы, ни богатства. К чёрту и Николая, пусть он провалится! Уехать бы домой. Но дома нет, и Максимка… Где-то он сейчас? Что-то делает? Может семья? Может сына ведёт в школу?.. И вдруг увидела его — в бараке, пьяного с приятелями за водкой и картами, рядом женщина голая лежит на кровати. Они ржут как лошади, а зубы у него золотые, страшные… И не Максимка, тот, с печальными глазами, а урод какой-то, хуже зверя. Страшно смертным страхом. Ужас… Ночь не могла заснуть после того видения. Проклятый дар! Лучше бы не видеть — тогда бы хоть надежда была…
* * *
Тёмный длинный коридор. Грязный и дурно пахнущий. Ей идти через весь проход до лестницы, потом на пятый этаж. Лифт опять не работает. Ветер свистит в разбитое окно. Ругань за одной из дверей на первом этаже. Где-нибудь всегда ругаются. Но сегодня ещё визжит ребенок. Грубый мужской пьяный голос кричит по-русски:
— Я тебе говорил, никаких щенков тут не разводить! Говорил?
Женщина в отчаянии кричит:
— Не может она сегодня с ней сидеть! Завтра отвезу обратно! Только на денек ведь взяла!
В ответ грязная ругань. Дверь распахивается, и оттуда выходит мужчина в наколках. Подмышкой держит девочку лет трех, которая визжит. За ним на коленях ползёт женщина. Кричит, умоляя отдать дочку. Мужчина не слушает, уходит по коридору, ругается матом.
— Отдай! — уже воем кричит женщина, вскакивает на ноги и бросается с кулаками на мужчину. Тот отшвыривает её страшным ударом и продолжает свой путь. Девочка визжит, бьётся. Мать снова поднимается, снова бежит вдогонку. Визжит: «Не тронь! Она же дитя! Не тронь! Возьми меня! Сколько хочешь, как хочешь!» Голос её срывается, но мужчина оборачивается и отбрасывает её ещё более страшным ударом, потом пинком:
— Кого хочу, того и возьму!
Женщина еле кричит, брызгая кровью из разбитых губ:
— Вызову полицию!
Мужчина останавливается, достает пистолет и делает шаг к ней:
— Шо?! Шо ты сказала?!
Стреляет ей прямо в голову. Она падает. Он стреляет ещё. И ещё. Грязно ругается.
Поворачивается, смотрит злобно и пугается:
— Ты хто? — Поднимает пистолет на неё, — Шо пялисси?
Девочка продолжает кричать. Взрыв ненависти. Что-то страшное поднимается внутри. Встаёт дыбом. Она… Нет… уже не она, а медведица… До потолка. Страшная медведица-мать, на защите медвежонка. Пистолет ещё направлен в её сторону, но не успевает. Она лапой отрывает ему руку и ударом челюстей разгрызает ему голову. Голова лопается, как сырое яйцо. Всё происходит молниеносно… Она останавливается, сама ещё не веря тому, что случилось, ощущая страшную тошноту и вкус сырого яйца и крови на зубах. Реальность возвращается, словно собираясь из кусочков. В этой реальности мужчина ещё стоит, и рука на месте, но выстрела сделать уже не может, Голова цела, только всё тело его начинает дрожать крупной дрожью, и внезапно пот выступает на лице. И смертный ужас в глазах.
Она выхватывает девочку из-под его руки, и тот падает на грязный пол с перекошенным лицом, издавая что-то вроде хрипа или воя:
— Ва… ва… ви…
— Бог поможет, — отвечает она, уходя наверх.
— Шко… — хрипит он, беспомощно шлёпая ладонью по грязному полу, вторая рука лежит недвижная, парализованная, пистолет валяется рядом.
— Полиция вызовет твою скорую, — говорит она и уходит, слушая вой приближающихся сирен и пытаясь подавить рвотный приступ.
На следующий день увидит в новостях, что сутенёр убил проститутку и упал разбитый инсультом; скончался в госпитале. Но про ребёнка никто ничего не скажет, словно его не существовало. Свидетелей происшествия тоже не найдут. Да и зачем искать, когда всё и так ясно, как день. К ней на пятый этаж с вопросами никто не придёт. И прощай, Нью-Йорк — она съедет через неделю, молодая мама с малышкой, девочкой, Зоей, Заей, Заинькой…
* * *
Другой штат, другая жизнь. Больше похожа на их деревню. Хорошо, что подальше от большого города. Она начинает водить машину, ей очень нравится. Страшно и хорошо! Посещает университет, по-прежнему медицинский, только уже в Америке. Иногда подработка — сервис, приборка. Не то чтобы нужны были деньги, а скорее опыт, общение, и ещё увидеть, как они, американцы, живут. Сама спрашивала себя, зачем, и сама себе отвечала — хочется. Интересно. Может искала кого получше и побогаче. Нет, наверное, добрее. Работа простая, а по сути — как в музеи ходить. Приезжают в дом, чистят, убирают, готовят. Их несколько женщин разных возрастов, разных стран. Деньги не тратила, а собирала, часть отсылала дяде с тётей, копила Заиньке на хорошую школу, на университет. Зая моя, загляденье и утешение… Воркует как голубка… Сначала всё спрашивала, где мама, а теперь уже называет мамой её…
* * *
Дом судьи — богатый, красивый. Старинные картины, золочёные рамы. Всё так отделано — залюбуешься. А внутри, в душе — словно гнилой, даже уйти хочется, так там гадко. На третий день уже подумывала, не отказаться ли от этой работы? Но как-то приехали на смену, позвонила в ту дверь — и открывает Максимка! Почти точь-в-точь, те же глаза коровьи печальные, те же тёмные волосы нестриженые. И сердце словно обожгло, словно кто-то услышал её молитву и дал ей прошлое вернуть, то самое, до того как… Да, ему еле семнадцать, может и меньше, а ей уже больше двадцати, но своего возраста не знаешь, не чувствуешь. Словно пятнадцать опять. И живёт теперь от встречи до встречи — несколько слов скажет, и думает об этом всю неделю, словно школьница…
* * *
Ночью словно взрыв внутри — что-то случилось. Или случится вот-вот! Кое-как оделась, выскочила, запрыгнула в машину. Куда ехать? В темноте и не ездила ещё никогда. На шестом чувстве добралась. Тот самый дом, где её Максимка живёт. Ноги сами идут, но не в дом, а дальше, в сад, где она чует есть проход между двумя панелями сетчатого забора в кустах. И вот он домик — словно собачья будка! Как можно человека так держать?! Ворвалась туда как призрак, и видит, как урод большой и сильный выкручивает ему руки. Окликнула их снаружи, урод испугался, выскочил. «Кто такая?» кричит. «Вызову полицию!» Но кричит шёпотом, а сам трясётся. Бросился к ней с бейсбольной битой и понятно «споткнулся». Она тогда натешилась с ним играя. Стояла и смотрела, как он корчился в пыли. И Максимка её стоял и смотрел таким взглядом, что полжизни отдать не жалко. «Что это?» спрашивает. «Как ты делаешь?» Улыбается, отвечает ему «Как джедай. Кино смотрел? Да пребудет с тобою Сила…» Он восклицает: «Это только в кино!» Она в ответ улыбается загадочно. Он снова восклицает: «А я, я смогу так? Можешь научить? Всё отдам!» Она улыбается: «Так нет у тебя ничего!» Он помрачнел: «Рабом твоим буду… Навечно…»
* * *
— Тихон, — зовёт его тихо, настойчиво. — Ты обещал!
Сама стоит на поляне у озера. Стоит и смотрит на луну. И зовёт:
— Ты обещал.
— Я помню, — появляется так же из-за спины, словно и не в другой стране, и не через полсвета. Прямо как был, в старой одежде и кепке. — Я помню. Оставила бы ты это… Беда будет…
— Ты обещал, — повторяет, как заведённая. — Теперь она его не защищает.
— Он силён. Сильнее тебя… — голос слабый, больной.
— А если вдвоём? Мы вдвоём-то сильнее… — настаивает она.
— Страшного хочешь. Не знаешь, чего хочешь…
— Знаю. Ты обещал…
— Обещал, значит сделаю. Помогу. Только жалеть будешь до конца своей жизни.
— Не буду.
Молчит, не отвечает. Знает, что прав… И я теперь знаю, что прав. Почему не остановил? Почему не набил по щекам девчонке глупой, непослушной, страшной и злой?!
Ах, Тихон, почему я тебя не послушала?!
*
Глава 99. Склеп
Маркус Левин. 5 ноября
Одна за другой свечи догорели до основания. Маркус оставил одну на всякий случай, зажигая её время от времени и гася снова. Смотреть было не на что. Его руки и ноги онемели, рот пересох, а жажда была настолько мучительной, что он начал слизывать сырость со стен. На холодном камне конденсировалось немного влаги, и это приносило слабое, но облегчение. Тем не менее жажда была столь мучительной, что он понял, что действительно однажды не устоит и выпьет что-то из коллекции Билли. Он унёс бутылки с этой жидкостью к канализационному отверстию, и закрывая нос вылил одну за другой. От запаха некоторых из них щипало глаза, некоторые жидкости пенились и шипели. Только одна бутылка с синеватой жидкостью не вызвала никаких спазмов внутри, когда он взял её в руки. Он открыл и понюхал. Ничем не пахло, ничто не пугало. И он решился. Это была действительно просто подкрашенная вода… Словно ему подарили жизнь. Он с трудом заставил себя сдержаться и выпил лишь немного. Время от времени прикладывался снова и делал крошечные глотки. И удивлялся, как стремительно убывает содержимое…
Лёг на стол, завернулся в чужую огромную куртку и попытался согреться.
Время от времени снова приходил в себя, бродил по залу, слизывая капли влаги с ледяных стен, и опять ложился на стол. Забывался тяжёлым сном или проваливался в забытьё. Потом пришли галлюцинации.
Мумии вставали с кресел, ходили по залу и о чём-то разговаривали. Потом он сам превратился в туман и плыл над озером, а на воде покачивались утки, и около кувшинок возвышалась цапля… Вода… Много воды…
— Не делай ничего, — сказал ей Тихон, — Я всё сделаю сам. Не бери грех на душу. И не ходи туда.
— А как же сила? — спросила Ольга. — Куда она уйдет?
— А этого нам знать не нужно. На этом нашей судьбы не будет.
— А если он тебя? — с испугом спросила Ольга.
— Ну значит такая судьба… — ответил тот. — Но ты не лезь, ты не поможешь…
Не послушала…
«Что? Что он сделал?» вспоминал Маркус её воспоминания, трясясь на своем столе. «Как? Как он победил этого колдуна? Как мне это сейчас узнать?.. Тихон!»
На асфальтовой дорожке прыгала девочка. Она была смуглая с азиатскими глазами. И это была его дочь, Софи. Нет, кажется, это была Кицунэ… А может быть Абигейл… Потом они прыгали все вместе…
Однажды приплыла черепаха. Маркус открыл глаза и увидел зелёный свет. Он сидел в крошечном пластиковом пузыре и вдыхал последние молекулы кислорода, стараясь экономить, а вокруг был безбрежный океан. Черепаха смотрела на него круглыми глазами, и блики солнца играли где-то в вышине на поверхности. Так бесконечно далеко!
А потом она заработала лапами-ластами и уплыла в эту вышину, туда, где воздух, и Маркус снова остался один в плотном непробиваемом пластике.
— Защита… — думал Маркус. — Я мыслю, значит я существую. Я вижу океан, значит я сам этот океан, я в нём и часть его. Момент, когда я представил океан, я стал им. Как можно поставить защиту на мысль, например? Как можно удержать её в пределах тюрьмы, какая бы она ни была?
— Ну хорошо, — ответил он сам себе. — Мысль удержать нельзя, но и использовать её тоже нельзя. По крайней мере в моей ситуации. Ты всё равно в ловушке…
Он с трудом перевернулся на спину, испытывая боль во всём теле.
Ловушка? Что тот мальчик рассказывал про магнитные ловушки? Как бы ты ни пытался удержать частицу, но стоит поднять энергию, и она убегает. Исчезает из ловушки. Может быть, надо было изучать физику, и тогда бы… Или психологию…
— Шмуэль, — спросил он. — Так чем закончился тот эксперимент?
И увидел гостиную со старым паркетом и портретами на стенах. Шмуэль стоял посреди комнаты без ролятора, разглядывал своих родственников на стенах и улыбался задорной улыбкой. Вдруг он повернулся к Маркусу и воскликнул разводя руками:
— Ничего не болит! Представляешь!? Ничего не болит! Арик был прав!
Он улыбнулся ещё шире и добавил:
— Ты, кстати, обещал прочитать по мне Кадиш!
И тут Маркус увидел, что в комнату из спальни вышел какой-то человек, за ним Рива. Но они не заметили Шмуэля и остановились разговаривая. По разговору Маркус понял, она провожает доктора.
— Я в коме, — сказал Шмуэль, весело махнув рукой. — Воспаление лёгких с осложнениями. Через пару часов всё закончится! Или уже закончилось? Устал я хоронить родных. Китти была такая хорошая девочка… — у него перехватило горло. — Пора и мне тоже. Ну так как? Завтра пятница, ты придёшь в синагогу?
— Я не смогу, — сказал Маркус не открывая рта. — Меня самого скоро уже не будет в живых.
Он и сам уже улыбался и чувствовал себя хорошо — в этом мире без боли.
— Почему? — вдруг забеспокоился Шмуэль.
— Потому что иногда люди всё же выигрывают в лотерею, а иногда попадают в руки к серийным убийцам, — сказал Маркус спокойно.
И он действительно чувствовал это возникшее глубокое спокойствие, как будто все проблемы наконец закончились, и можно отдыхать.
— Я умираю, — добавил он. — Я не знаю, сколько времени я без воды и еды, и сколько времени у меня осталось. И я даже не знаю, где я.
— Мой мальчик, — сказал старик с нарастающей тревогой, — мой мальчик, что ты говоришь!?
— Не волнуйся, — Маркус уже чувствовал радость, которой его заразил молодеющий на глазах старик, и ему действительно становилось спокойно и хорошо. — Расскажи лучше про…
Он оглянулся, но Шмуэля уже не было. И комната вдруг начала изгибаться, портреты с живыми лицами наклонялись к нему и удивлённо следили за ним глазами, но это уже были не портреты родных, а другие — на стенах подземелья. И Маркус ощутил, что начинает расти в размерах, а может улетает, и только уловил последние удаляющиеся звуки — быстрые шаги доктора и Ривы. И оклик:
— Сейчас! Иду, папа, я иду!
И голос Шмуэля внезапно постаревший и сиплый:
— Арик… Позвони Арику…
Маркус открыл глаза, но это было бессмысленно, потому что вокруг царила полная тьма. Он знал, что очнулся в подвале потому, что в сознание снова ворвался запах разложения. Магнитные ловушки и побеги из них остались в мире частиц размером не больше протона.
И вдруг темнота закончилась. По крайней мере в небольшом пространстве в центре зала.
Перед ним стоял некто. На сей раз, человек слишком отличался от прежних галлюцинаций, потому Маркус даже удивился. Седобородый старик в вязаной шапочке и в пальто с одной только пуговицей протирал круглые очки носовым платком. Потом надел эти очки, осмотрелся и хмыкнул.
Он повернулся к Маркусу, потом начал рассматривать зал — и тут в подвале произошла почти неуловимая трансформация: взгляд старика действовал, как слабый прожектор, и в том месте, куда он смотрел, на стене появлялось чуть светящееся пятно. А сама стена, казалось, покрыта зелёной паутиной или водорослями. Они колыхались и пытались ускользнуть от взгляда. А когда старик переводил глаза на другой портрет или некролог, на прежнем месте ещё долго колыхалось пятно света, мягко затухая. И Маркус с ужасом увидел, что со стен на него смотрят живые глаза призрачных существ — как будто это не портреты, а оконца, в которые выглядывают узники. Они просыпались и начинали озираться в ужасе.
Теперь почти весь зал мерцал нереальным голубовато-зелёным светом, и Маркус видел глаза, в отчаянии смотрящие на него из разных углов склепа. И пустые глазницы мумий, сидящих в центре зала, тоже ожили, и эти глаза наполнялись болью.
Старик остановился напротив одной мумии и потребовал:
— Скажи мне твоё имя!
Слабое голубое колыхание шевельнулось над креслом, и голос, похожий на шелест, произнес:
— Джон… Майкл… Хорсшу…
— Твое имя, — повернулся старик к следующему.
— Лайза Хоуп Кэмпбелл… — прошелестела тень.
— Айзек Джейкоб Берг… — не дожидаясь команды прошептал третий.
А старик уже вёл указательным пальцем по стенам, высвечивая слабое шевеление и глаза, смотрящие из разных мест: «Твоё имя!»
И имена летели к нему, как протянутые руки, как мольба, как последняя надежда.
И когда прозвучало последнее имя, он указал рукой вдаль, и Маркус увидел Кицунэ, которая стояла в отдалении, прижимая к себе ребёнка.
— Имя, — повелительно сказал старик.
— Нет, нет, — воскликнула Кицунэ, — я не хочу, я должна…
— Имя, — повторил старик, и тень Кицунэ заколебалась как от ветра.
— Нет, нет… — прошелестела она.
— Кицунэ, — сказал Маркус.
Вернее, не сказал, а подумал, но удивился, что это прозвучало громко и отчётливо.
— Кицунэ Левин, — добавил он, чтобы быть уверенным.
Она вскрикнула и затихла.
— И Рафаэль Левин, — добавил он.
Наступила тишина. Но это была уже не мёртвая тишина, а живая, наполненная слабыми звуками, словно кто-то всхлипывал или тихонько молился, или шептал. Мерцание ещё пробегало по стенам, как судорога, но человек уже исчез, растворился в воздухе, словно никогда его не было.
* * *
Раввин Шломо был в приподнятом настроении.
В зале сидело всего семь человек, и он сам был восьмой, так что явно не хватало до кворума. В этой синагоге, как впрочем в большинстве американских синагог, давно уже перестали считать кворум по наличию только мужчин; считались все присутствующие, но даже при таком подходе людей не хватало, и они уже вряд ли появятся. День был по-зимнему холодный, и в такие дни люди предпочитали зажечь свечи и посидеть дома. Потому не удастся прочитать Бореху и Кадиш, хотя, впрочем, может к Кадишу успеет кто-то подойти. Рав Шломо, вполне готовый к любому варианту, был рад провести службу даже для одного прихожанина, и такие моменты случались. Тогда он просил посетителя сесть на первый ряд, «а то», жаловался он шутя, «я чувствую себя очень одиноко». И добавлял, что не возражает, если тот будет разговаривать с соседями.
Они быстро проскочили первые молитвы и благословения. И когда рав начал бодрым голосом петь «Леха Доди», то услышал, как тихо хлопнула входная дверь и приободрился. Конгрегация всегда любила, когда во время приветствия Субботы-Невесты кто-нибудь приходил, и получалось, что все кланялись входящему. И это всегда поднимало настроение, особенно когда прихожанин оказывался мужчиной. Каждый раз радостный рав не забывал вспомнить шутку, о том, что «в нашей синагоге очень часто Суббота-Невеста оказывается с бородой». И увидев вошедшего, рав улыбнулся — это был именно тот случай.
Но старик не улыбался, он стоял у входа, дожидаясь пока все закончат петь и поклонятся воображаемой Королеве, потом взял книгу с полки, стоящей у входа, и спокойно пошёл прямо к кафедре, где рав Шломо уже прокашлялся, чтобы в сотый раз рассказать приготовленную шутку. Но старик поднялся к нему и поклонившись спокойно произнес:
— Спасибо, рав, если позволите, я продолжу.
Его просьба звучала мягко и вежливо, но рав почувствовал, что это скорее приказ. И в госте было столько внутренней силы, что рав опешил и даже захотел подчиниться. Он обвёл глазами зал и увидел, как лица двоих пожилых прихожан осветил благоговейный восторг. Один даже начал толкать соседа локтем в бок и говорить громким шёпотом: «Арие! Рав Арие!» И даже начал вынимать из кармана сотовый телефон! Рав Шломо приготовился высказать нарушителю, но того уже настиг взгляд и голос вновь прибывшего:
— Хаим!
Осознав ужас почти совершенного «греха», Хаим сунул скорее телефон в карман и сел на место, но был поднят снова на ноги величественным жестом рава Арие, который указал ему на первый ряд. Как провинившийся ученик, пожилой Хаим трусцой перебежал на указанное место, и уши его горели.
Рав Шломо почувствовал себя выбитым из колеи и совершенно лишним. Всё же он набрал в грудь воздуха и сказал:
— Да, пожалуйста, продолжайте, — и сошёл в зал.
Старик поднял руки, приглашая всех встать, повернулся к свиткам Торы и начал читать Бореху глубоким чуть надтреснутым голосом.
Рав Шломо удивился, потому что в синагоге, как ему казалось, было только девять человек. Он оглянулся, и увидел, что за те несколько последних секунд в зале появились ещё трое и тихо встали в заднем ряду. И ещё несколько человек входили в зал. Они брали книги с полки на входе, осторожно пробирались на свободные места и включались в молитву.
Став на час рядовым членом конгрегации, рав Шломо иногда оглядывался, и видел, как приходят люди, как будто по непонятным причинам у них возникла потребность сегодня посетить синагогу. Пришли даже те, кто годами посещали только по самым большим праздникам.
И когда подошло традиционное время поминальной молитвы, старик поднял глаза и обратился к конгрегации:
— Мы поминаем сегодня…
И Хаим с переднего ряда вскочил с листком в руках и прочитал имена. Потом по очереди вставали те, кто пришел помянуть родственников, и тоже называли имена.
Рав Арие слушал, склонив голову, словно впитывая эти имена, потом сказал:
— Среди тех, кого мы поминаем сегодня, также почивший вчера мой брат Шмуэль Вайзман, а также Кицунэ и Рафаэль Левин, Айзек Джейкоб Берг, Джон Майкл Хорсшу, Лайза Хоуп Кэмпбелл…
Имена продолжались длинным потоком. Рав Арие говорил медленно, тщательно выговаривая каждое имя, и каждый вслушивался в эти странно и иногда совсем не по-еврейски звучащие имена.
Потом он вздохнул, сделал паузу, и все, кто поминал родственников, по традиции встали. Потом странным образом поднялись и все остальные, и рав Арие начал слова поминальной молитвы:
— Ит-гадАл ит-кадАш шмей раббА — Да возвысится и освятится Его великое Имя!
— Амейн, — выдохнул зал…
* * *
Маркус потерял счёт времени. Желание пить и есть уже пропало, он не чувствовал своего тела, и это было хорошо, так как он перестал чувствовать и запах. В глазах летали искры, и он следил за их полетом с детской радостью.
И вдруг сквозь пелену он увидел Шмуэля — молодого и красивого, как на старых фотографиях. Тот стоял рядом и смотрел на него печально.
— Прости меня, — подумал Маркус, — это моя вина… Я не смог тебя защитить…
— Вина в чем? — спросил тот не открывая рта.
— В том, что ты умираешь…
— Я тебе говорил, что у тебя мания величия, — улыбнулся молодой Шмуэль. — Я умираю, потому что я жил. Все умирают однажды. И это моё время.
— Нет…
— Да. Это моё. Но не твоё, вот что плохо.
— Это не важно, это уже не важно.
— Это важно, — печально ответил Шмуэль. — И это неправильно.
— Мы никогда не знаем своего времени, — подумал Маркус. — Мы стремимся, учимся, делаем карьеру, а для чего? Ведь в конце всё равно одно и то же. Ты после девяноста с чем-то, я после двадцати с чем-то. Мой сын не прожил и дня…
— Это не твоё время, — ответил Шмуэль и внезапно посмотрел вверх, где открывалось голубое пространство.
И Маркус тоже увидел это пространство и ещё увидел, как вокруг появился зыбкий золотой свет, и в каменном зале возникло видение другого зала — синагоги наполненной людьми.
— Ты обещал прочитать по мне Кадиш, — безмолвно прошептал Шмуэль.
— Я не могу открыть рот! — подумал Маркус.
— Ты достаточно громко думаешь, — улыбнулся Шмуэль.
Видение зала колыхалось и туманилось по краям — светлый и наполненный людьми, он вибрировал, словно видимый сквозь поток воды, текущей по стеклу.
— Это мой брат Арик, — сказал Шмуэль и указал на человека за кафедрой, и Маркус узнал того самого странного старика.
В этот момент прихожане встали, рав начал читать Кадиш, и Маркус мысленно присоединился.
— Ит-гадАл ит-кадАш шмей раббА…
— Амейн, — выдохнул зал.
— БъялмА дивэрА кхирутЭй… — продолжал раввин вместе с залом, и Маркус вторил им, — ве-Ямлих малхутЭй…
И тут произошло что-то странное. Как будто голубой огонь с золотыми струями начал разгораться в центре зала, и Шмуэль оказался в кругу этого огня. Его изображение растворялось и бледнело под этими струями, летящими вверх, пока не исчезло совсем, и от этого пламени разливалось ощущение радости и покоя.
Чувство любви и счастья переполняло грудь, и Маркус увидел, как свет расширяется, приближается к креслам, и тот человек, которого звали Айзек, повторяющий слова молитвы и потрясённо наблюдающий за всем, вдруг с трудом оторвал руку от подлокотника и протянул её в свет. Это была не рука скелета, прикрученная к креслу, а другая — словно созданная из света. Сам себе не веря, он поднялся, и свет подался к нему навстречу, и человек весь засветился радостью, начал растворяться в пламени и уноситься ввысь.
Следом Лайза уже протягивала руки, и вскоре поток подхватил и её, потом Джона, потом всех остальных одного за другим. Какая-то необыкновенная радость была в этом потоке, и Маркус всем своим существом устремился туда. Он стоял теперь в кругу света, свободный и счастливый, раскинув руки и омываемый волнами любви.
Он видел, как размывались и рушились стены ледяного замка, который последние дни или столетия был его обиталищем. Видел, как поток уносит обломки, сгорающие и рассыпающиеся. И когда рухнули стены, он увидел, как Кицунэ с сыном бросилась к нему в этот свет, но когда вбежали в него, поток начал растворять их, и почти соприкоснувшись с ним пальцами протянутых рук, они исчезли. И на мгновение Маркуса коснулось их счастье.
Сколько это длилось? Секунды? Годы? Времени не существовало. Только светлая радость, любовь и огромная нежность наполняли всё вокруг.
А потом всё закончилось. Портал закрылся, свет иссяк, и только слабое свечение в виде столба ещё возвышалось посреди зала, медленно затухая.
И вдруг Маркус понял, что он остался один. И что он ещё жив. И каменные стены стоят, как стояли… И это ощущение наполнило его ужасом.
Действительно один. Все ушли туда — в этот свет, в эту любовь, а он остался. И он будет умирать в неизвестности, а потом сидеть тут мертвый — сорок, пятьдесят, сто лет... В надежде на что?
Его разрывали рыдания, он остался один в этом склепе.
На сей раз совсем-совсем один…
* * *
— Инопланетяне, — сказала женщина со щенком на руках. — Они захватили всё.
Она стояла на старой грунтовой дороге посреди пустыря и каких-то развалин рядом со своим маленьким старым грузовичком. Щенок в её руках тихо тявкал и перебирал лапами.
— Да, они захватили всё, — ответил задумчиво белобородый старик в пальто и вязанной шапочке.
Он постоял, протирая круглые очки, потом водрузил их на нос и осмотрелся. Вокруг возвышались старые заброшенные времянки и забор из колючей проволоки.
— Я видела! — сказала женщина тревожно, показывая на пространство за забором. — Прямо тут! Он убил собаку!
У неё задрожал подбородок, и она указала на серый труп внутри огороженной территории.
— У них тут база, — шепотом добавила женщина, показывая вверх потом вниз под землю, — тссс! И тут был свет! Такой сильный!
— Да, прямо тут, — согласился старик, внимательно глядя ей в глаза.
— Вы верите? — спросила женщина удивлённо.
— Я верю, — медленно ответил старик, — я сам видел.
— Надо же что-то делать?! — возмутилась женщина. Её подбородок снова затрясся от возбуждения, и щенок снова начал скулить и тявкать, — позвонить в полицию?! Это же заговор!
— Обязательно, — ответил старик. — Только если им сказать, что здесь инопланетяне, то они не приедут, — старик снова посмотрел ей в глаза долгим и значительным взглядом. Потом добавил печальным шёпотом, — потому что заговор! Они захватили всё.
— Да! Всё! — ответила она тоже перепуганным шёпотом.
— Но если сказать, что плохой запах, то приедут. Мет-лаб. Варят наркотики. Мет, амфетамины.
— Да! Точно! — воскликнула женщина и повторила в возбуждении, — мет-лаб. Варят наркотики. Запах. Мет-лаб… Варят… наркотики… Мет… витамины…
Она приложила палец к губам, и старик согласно кивнул в ответ, опустила щенка в кузов, вытащила из кармана свой сотовый и набрала 911 пытаясь рассмотреть название улицы на ближайшем покосившемся указателе…
* * *
— Что может быть хуже, чем ретивый инспектор с фантастическими карьерными планами? — думал сержант Шор. — Только инспектор, у которого появился шанс эти планы реализовать.
— Ну где и что тут может быть? — спросил он сердито.
— Здесь сто лет никто не проходил! — вторил ему напарник, подсвечивая фонариком дорогу, засыпанную мусором.
— Тем не менее, — сказала инспектор, — нам надо всё проверить.
— Да тут одни развалины, ни одного живого строения! — снова сказал Шор.
— И всё же я настаиваю. Мы не можем так легко игнорировать жалобы, поступающие от населения.
— Особенно перед выборами… — пробурчал Шор.
Они шли по территории, отбрасывая носками обуви те или иные остатки цивилизации, куклу Кена без ноги и руки, ржавый гаечный ключ, гнилую коробку от пиццы…
— Ах! — тихо вскрикнула инспектор.
— Что?! — чуть раздраженно заметил сержант.
— Вот! — воскликнула она, указывая на труп собаки с разбитой головой.
Кровь уже засохла и почернела. При жизни она явно была кормящей… Они все сгрудились около трупа и какое-то время мрачно созерцали его. Но в конце концов пошли дальше без комментариев.
— Вот! — снова воскликнула она, торжествующе показала на старые шприцы, которые лежали в куче земляного мусора рядом с будкой.
— Да, да, видим, — ответил Шор раздраженно. — Если вам нужны такие штучки, то можете ехать в Вашингтон на любую городскую площадь, там этого добра…
Они осмотрели уже почти все развалины «комплекса», но не нашли ничего более подозрительного, чем труп несчастного животного.
— Вон ещё одно здание, — сказала инспектор.
Полицейские переглянулись и закатили глаза.
— Это не здание, — сказал Шор медленно. — Это сортир.
Каменный сарай без окон был окружен сталагмитами засохшей грязи, и кое-где она ещё не высохла. Асфальт лежал лишь отдельными кусками. Шор подошел к покосившейся двери с висячим замком, зачем-то подёргал ручку.
— И что будем делать?
— У вас есть инструмент, — ответила инспектор.
Шор скептически сдвинул нижнюю челюсть влево, потом вправо. Но делать было нечего. Он послал молодого парня за большими кусачками из багажника, и вскоре сержант карикатурно-вежливо распахнул дверь перед начальством.
— Инспектор, — сказал он.
Она посветила внутрь фонариком вокруг сделав несколько кругов и вдруг спросила удивленно:
— А что это?
Шор даже не заглядывая внутрь, закатил глаза и спросил иронично:
— Дерьмо? — и нехотя заглянул внутрь. — Э… — сказал он всматриваясь во что-то странное.
В центре сарая лежала огромная куча картона и досок, но привлекало внимание нечто в середине этой кучи. Это нечто было маленького размера, оно сверкало металлом и мощью, видны были кнопки. Кто-то хотел прикрыть это нечто, но картон чуть сполз вниз.
— Это не бомба? — спросила инспектор испуганным шёпотом.
— Бомба?! Бэ! — скептически сказал полицейский, но голос его предательски дрогнул.
Он неуверенно подошёл, отодвинул картонку, и они наконец узнали этот предмет. Это был новый цифровой замок, совершенно неуместный в куче старого картона.
Шор несколько потея отгрёб мусор в сторону, потому что даже само слово «бомба» делает людей предельно осторожными. И оказалось, что это не куча мусора, а что-то другое, что мусор только прикрывал. Когда картон убрали, все увидели бетонный бугорок и стальную наклонную дверь в нём.
— Святое дерьмо! — прошептал сержант Шор.
Замок был не один, их было по меньшей мере три, два из них встроенных. И дверь эта вела в бетонный бункер, пробить который можно разве что бункерной бомбой.
— Ну что, вы всё еще считаете вызов населения ложным?
— Да уж… — заметил сержант Шор, — может быть в этом что-то есть. Но здесь нет никакого запаха, как говорилось в заявлении.
— Если дверь закрыта, то и запаха нет, — ответила инспектор, словно разговаривала с умственно отсталым. — Возможно запах был раньше. И явно видно, что здесь имеет место подозрительная активность, и к нам поступила жалоба, которую мы обязаны рассмотреть.
— Тем не менее это частная собственность, хозяин её не установлен, и вторжение на эту территорию не авторизовано, — пытался отбиваться сержант Шор, уже представляя вызов команды, полночи возни, чтобы обнаружить кипу старой контрабанды.
— Тем не менее…
— Такую дверь можно только автогеном, а у нас нет должной авторизации…
— У меня есть. Вызывайте автоген.
Ругая всё на свете, сержант подчинился.
Автогенщики прибыли только через час. С ними приехали ещё несколько полицейских. На всякий случай. Ещё через час дверь поддалась, и после изрядного времени наконец остыла.
— Ну что, пошли смотреть сокровища Али Бабы, — сказал Шор инспекторше. — Сезам, откройся!
Он потянул за ручку, и дверь начала тяжело открываться. Без единого звука.
По спине сержанта побежали мурашки. И он теперь был рад, что за его спиной есть несколько крепких вооружённых парней.
Лестница вела глубоко вниз в бункер, в глубине виднелась ещё дверь, но тут автоген уже не понадобился, замок был простой висячий, его перекусили большими кусачками. И когда дверь открылась, в нос им ударил жуткий запах, который заставил всех закашляться и начать нюхать рукава. А потом вынимать оружие. Потому что запах мёртвого тела полицейские начинают различать на своей работе очень быстро.
Сержант Шор держа в одной руке пистолет, в другой фонарик, забыл все инструкции, когда переступил порог и осветил зал.
— О, Боже мой, — медленно сказал он, обводя фонариком пол и стены и задерживаясь на двух телах около входа и чёрных высохших лужах крови.
— О… Боже… мой… — ещё тише сказал он, освещая сидящие мумии.
— О… Боже… — ещё тише произнес он и запнулся, когда луч фонарика упёрся в живые слепо моргающие глаза…
Продолжение следует...
Автор: Соня Эль
Источник: https://litclubbs.ru/articles/58490-kolesnica-zla-glavy-98-99.html
Содержание:
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Подписывайтесь на канал с детским творчеством - Слонёнок.
Откройте для себя удивительные истории, рисунки и поделки, созданные маленькими творцами!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: