Глава 49. Портрет
Двейн Рейни. 11 мая
Рейни терпеливо дожидался пока закончится рабочий день, пока затихнет суета в отделе и люди перестанут ходить за его спиной, чтобы посидеть один на один за файлом, но увы! Стоило ему только открыть фото и погрузиться в размышления, как за его спиной кто-то судорожно вздохнул шёпотом:
— О, боже мой!
Рейни закрыл файл и только тогда повернулся. В дверях его кубика стояла Невилл.
— Я уже подписал все ваши бумаги — сказал он не скрывая досады, — и вы уже закончили практику!
Невилл опустила глаза:
— Я… хотела… — она явно старательно вспоминала повод для своего визита, и наконец ей удалось, — я хотела остаться работать летом. Бесплатно. Или если повезёт интерном. Подавала заявление, резюме. Сейчас пришёл…
Она замолчала, уже понимая, что радости в ответ она не увидит. Но не выдержала и спросила:
— Чья это фотография? Какой ужас! Кто это сделал?
— Вопрос, скорее, зачем? — ответил Рейни пожав плечами.
— Ну это-то понятно… — прошептала Невилл.
— Что понятно? — удивился он и указал ей на второе кресло. Причём с куда большей охотой, чем секунду назад. — Рассказывай.
Она смутилась и села на самый краешек. И ещё больше смутилась. Губы её чуть подрагивали, а на лбу выступили бисеринки пота. Рейни молчал и ждал. Она взглянула на него нерешительно и снова убежала взглядом вниз и наконец сказала, словно прыгнула с обрыва:
— Я должна признаться… Я суеверный человек…
— Окей… — сказал он осторожно, пока не решив, как относиться к заявлению. — Я знаю.
— Откуда? — спросила она удивлённо.
— Заметил, — улыбнулся он. — И что?
— А… Как? — она озадаченно пыталась понять.
— Язык тела, — ответил он. — Когда Карл начал трепаться, что работать со мной… э… чревато последствиями, ты чуть отступила назад. И чуть повернулась к выходу, словно собралась уйти. И у тебя из-под рукава заметен амулет.
— А, понятно, — ответила она с облегчением и чуть оттягивая вниз рукав в попытке закрыть ниточку с синей бусиной-глазом. — Да, это правда. Я с этим борюсь, но просто… ещё не очень успешно. Я ужасно боюсь колдунов. Мама убежала в своё время из старой деревни, потому что там все занимались этим. Она мне рассказывала такие страшные случаи… Я когда ребёнком была, верила. А потом… — она пожала плечами, вздохнула и попыталась улыбнуться, — просто не могу так легко от этого отделаться.
— Окей, — сказал он тоже более оживлённо. И вдруг неожиданно для самого себя добавил усмехнувшись, — я кстати тоже.
— Что?
— Суеверный. И тоже с этим борюсь. Моя ма… — начал он, но запнулся и решил не продолжать. — Ладно, ерунда…
Он усмехнулся над собой. А она вдруг захлопала ресницами и робко улыбнулась с теплотой в ответ на его нечаянную откровенность. И вдруг у него по спине пошли мурашки и он увидел, что — святая корова! — она что, влюблена?! Он одеревенел от такого открытия, выпрямился, отъехал чуть назад вместе с креслом, поставил дистанцию и сделал официальный голос:
— А… какое это имеет отношение к фотографии?
— Прямое. Это же способ… — она опять замялась, — просто люди верят, что это способ повредить, нанести порчу. Как бы…
— А… то есть ты хочешь сказать, что эту девушку кто-то сильно не любил?
— Да! — воскликнула Невилл, — очень сильно. И хотел навредить. Это используется в колдовстве.
— Окей, понял, — ответил Рейни, — это очень даже понятно.
Он замер в задумчивости и добавил, скорее обращаясь к себе, чем к Невилл.
— Надо отдать Флетчер, у неё кто-то восстанавливает фотошопом.
— Я тоже могу! — Невилл внезапно оживилась, — я работала в фотомастерской моего дяди чуть ли не с десяти лет. Я всё это умею!
— Да? — Рейни от неожиданности приподнял брови.
— Можно посмотреть ещё раз? — спросила Невилл с энтузиазмом.
Он открыл файл на компьютере и пустил её за свой стол и снова поёжился внутренне, глядя на страшные выколотые глазницы.
— Вот смотрите, — сказала Невилл, проводя пальцем по веку одного глаза, — вот здесь сохранился рисунок век и кое-где ресниц, а глазное яблоко и ресницы можно вставить с другой фотографии такого же ракурса. К счастью они у всех людей практически одинаковые, а цвет радужки не важен, так как фото чёрно-белое. Я такое делала. Я имею в виду восстановление старых и испорченных фото с выпавшими фрагментами.
Она повернулась к нему полная энтузиазма и радости, что может быть полезной, но сразу опять смутилась:
— Можно я перешлю к себе? Мне там привычнее.
— Лучше возьми оригинал и отсканируй с хорошим разрешением, — сказал он и протянул ей фотографию в пластиковом пакете.
Хотел попросить быть аккуратнее, но спохватился и решил не напоминать. И Невилл счастливая убежала к себе.
Оставшись в одиночестве он испытал облегчение, но ещё какое-то время сидел в деревянном состоянии, пытаясь понять, что теперь делать с этой проблемой. И сказал себе, что ничего. Конечно ничего! Не замечать, не обращать внимания, ни-ни-ни. Поставить нейтральную реакцию. Нет, лучше жёсткую с негативным оттенком. И вообще, возможно, ему просто показалось…
И немедленно увидел на своем мысленном «экране» её подрагивающие губы.
«Нет!» сказал он сам себе. «Только этого мне не хватало!»
*
Глава 50. Уход
Маркус Левин. 18 Мая
— Держись, держись! — Маркус шипел сквозь зубы, ощущая полное бессилие.
Женщина кричала от боли, и он знал, видел, что разрывающаяся ткань аорты пропускает всё больше и больше крови во внутренние полости, и ничего не мог поделать!
Они с Джастином торопливо заправили носилки с пациенткой в машину, и Маркус приказал Джастину вести. Не вести, а гнать! На полной скорости под сирену.
Маркус не знал, что делать, он понимал, что женщина обречена, что время её жизни — те несколько минут, которые они будут мчаться до госпиталя, и может быть несколько минут в операционной.
«Что делать?!» думал он.
Иногда ему приходилось наконец осознавать, что что-то происходит с ним, и это что-то даёт ему некоторую власть. Но никогда не стояло так остро.
«Что я могу сделать?!» мысленно крикнул он кому-то. И потом требовательно, словно приказывая: «Что делать?! Спасти! Хочу её спасти!»
И ответ пришёл их каких-то неизвестных новых инстинктов. Он почувствовал, словно у него появилась невидимая рука, которая вошла внутрь тела женщины, нащупала и передавила разрывающиеся ткани, сжала края, и держала так до самого госпиталя. Вне зависимости от того, что делал сам Маркус, его рука была там, внутри, и сжимала края разрыва её раздутой как небольшой воздушный шар аорты.
Он держал пока разговаривал с госпиталем по рации, держал и после, когда санитары торопливо выкатили пациентку из машины и увезли внутрь. Он держал даже когда они с Джастином не торопясь возвращались на базу, и Маркус отправил его за руль, а сам сидел закрыв глаза и засунув руки подмышки — весь там внутри операционной, наблюдая за всем происходящим и всё ещё зажимая края разрыва. Джастин молчал, словно чувствовал, что что-то происходит. А Маркус держал…
Наконец хирург скрепил разрывающиеся ткани и перевёл дыхание.
Пациентка была жива.
Маркуса опять трясло мелкой дрожью, он ощущал потерю сил, как будто три часа провел на тренажёрах.
— Ты в порядке? — обеспокоенно спросил Джастин, когда они подъехали.
— Думаю да, — ответил Маркус.
Но выходя из машины пошатнулся и чуть не упал. Остановился, придерживаясь за стенку. Дыхание выравнивалось. Джастин ещё стоял рядом переживая, но Маркус уже выпрямился, хотя перед глазами ещё расплывалось.
— Всё в порядке, — сказал он. — Правда. Не волнуйся.
И теперь уже сумел дойти до туалета, прежде чем его вырвало.
Ночью он сидел на старом надломанном соломенном диване на веранде дома, завернувшись в куртку униформы. Что-то происходило с ним, много сильнее, чем он думал раньше. Что-то большое и всерьёз. Как ни сопротивляйся, уже нельзя не замечать. Очень хотелось снова сказать «Иллюзия! Галлюцинация! Этого не может быть, я не могу этого знать!» А потом забыть и загородить рутиной. И тогда не надо осмысливать, что происходит.
Но это происходило. Что-то, чему не было места в рациональном мире.
Когда смена закончилась, он позвонил в госпиталь и спросил. Да, операция прошла успешно. Женщина была жива. Да, у неё был разрыв аорты, и в большинстве случаев это фатально; пациентам редко удавалось дожить до операционного стола и прожить на нём несколько минут…
Он поднял глаза в чёрное ночное небо и даже увидел несколько звёзд, несмотря на уличные фонари. Он сидел и думал о своих видениях и снах, о чувствах, о предвидениях. И не знал, откуда это взялось и что с этим делать.
— Предвидеть? Могу ли я предвидеть? — спросил он себя. Или кого-то. — Могу ли я знать, что происходит где-то?
И уже знал ответ. Он вдруг подумал, что ему особо ничего не хочется знать, но если задать вопрос, он может! И понял, что хотел бы узнать только об одном человеке на свете. Хотел и не хотел. Он сжег свой мост…
Тогда он подумал — Михаэль… Что он делает? Где он сейчас?
И тут же — как по мановению волшебной палочки — перед ним развернулась картина ночного дома, спящая семья. А после семейное утро, наполненное детскими криками и смехом, завтраком и суетой. И Михаэль — полнеющий и солидный, собирающийся на работу. Маркус увидел, как сильно он стал похож на отца, когда тот был ещё молод и здоров. Его жена, Авива, румяная пышка, скоро готовая стать матерью ещё раз, выговаривала ему, что он не хочет брать с собой обед, а Михаэль убеждал, что ему проще зайти в кафе и перекусить. Она возражала, что он мог бы и поэкономить. В то же время она отвечала трехлетней дочке про её замечательный рисунок и отнимала у пятилетнего сына кошку, которую тот раскрашивал зеленым фломастером, а потом наливала апельсиновый сок старшему сыну, собирающемуся в школу…
Маркус смотрел сквозь слёзы. Семья, это его семья… Почему он вне её? Почему он отдельно? Он хотел быть с ними, он хотел, чтобы это было и в его жизни…
И в его жизни с Тали…
И тут же, как будто произнести её имя это как сказать волшебное заклинание, перед ним развернулась другая картина — свадьба. Тали и Альберт стоят под хупой — белоснежным балдахином — а раввин заворачивает в полотенце тарелку, которую затем кладет на землю перед молодой парой донышком вверх, и Альберт ударяет по ней каблуком. Маркусу показалось, что он на своём позвоночнике почувствовал хруст. Тарелка, символ прошлого, разбитая тарелка — это он. Его больше нет в жизни Тали. Он, Маркус, в её жизни — просто осколки…
— Всё проходит, — сказал Шмуэль много лет назад, когда они стояли над свежей могилой бабушки. — Все проходит, и это тоже пройдет. Сначала кажется, что боли нет конца, а потом проходит время... Он тогда года два как похоронил сына.
И Маркус вспомнил раненые глаза отца, его иссохшее тело. Как бы он хотел сейчас обнять, прижаться к нему.
— Папа, — повторял он в мыслях, — почему так? Почему ты мне не позвонил, не сказал? Почему я узнал так поздно?
И тень отца заслоняла тень той женщины с кислым и фальшивым лицом.
— Папа, зачем? Почему она?
Но можно спрашивать всю жизнь и не получить ответа.
Он проснулся на той же веранде, замёрзший и заплаканный, съёжившись в комок.
Было уже утро, небо светлело. Маркус поднялся и пошёл в дом. Постоял около комнаты Шмуэля, слушая его дыхание. Тот ещё спал. Зашел в свою спальную, но Кицунэ уже не было. Он почувствовал, что она была, но заправила постель и ушла с рассветом. Возможно даже прошла мимо него спящего. Его это немного задело.
— Ну и пусть, — подумал он, и пошёл в душ.
Продолжение следует...
Автор: Соня Эль
Источник: https://litclubbs.ru/articles/58366-kolesnica-zla-glavy-49-50-51.html
Содержание:
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Подписывайтесь на канал с детским творчеством - Слонёнок.
Откройте для себя удивительные истории, рисунки и поделки, созданные маленькими творцами!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: