Глава 84. Водка
Двейн Рейни. 11 октября
— Пр-р-роходи! — Рейни открыл дверь и пошёл обратно в прихожую чуть вальяжной походкой.
— О! — сказала Дубчек озабоченно и встревоженно. — Что стряслось?
— Хор-роший вопрос! — тон его был беззаботен, и шёл он ровно, но несколько напряжённо.
— Рейни, мы работаем! — тихо сказала Дубчек. — Ра-бо-та-ем! Это что такое?!
— Ничего! Просто натюрморт, — ответил он, разводя руки в стороны.
В просторной прихожей на журнальном столике на кружевной салфетке стояла запотевшая бутылка водки «Gray goose», на другой салфетке — хрустальная вазочка с кубиками льда и алыми вишнями, на третьей одинокий стакан. Рейни сел на диван и приложил палец к губам. Было ощущение, что он уже принял.
Дубчек с грохотом бросила сумку об пол, так что весь дом слегка вздрогнул, села в кресло напротив, сверля его глазами поверх бутылки. И тут увидела, что бутылка запечатана.
— Ш-ш-ш! — снова показал Рейни. — Тише!
— Где твоя жена? — спросила Дубчек.
Кричать смысла не было. Что случилось, то случилось, теперь придется иметь дело с последствиями, но все проблемы решаемы. И она знала, как их решать.
— Утром уехала на какую-то конференцию. На неделю, — он запрокинул голову назад на подушки дивана и раскинул руки. — Скажи мне, какие конференции могут быть у домохозяйки?
— Тебе нельзя пить, и ты это знаешь!
— Знаю, — сказал Рейни. — Шеф угостил по дороге. Зашли в бар поужинать и он налил. Себе и мне. Шеф! По одной рюмке. Легальная разрешенная доза даже для вождения. И я дурак выпил. Неловко было отказаться.
— И купил «Серого гуся»? — мрачно подытожила Джина.
— Чёрт! Дубчек, я мечтал о нём целую неделю! — начал Рейни. — Какое неделю?! Месяц! Год! Вот так, на камнях, с вишней. Представлял… — он выпрямился, резко выдохнул, и посмотрел Джине прямо в глаза. — Проблема в том, что я не покупал.
Она помолчала, осмысливая, а натюрморт стоял между ними, как мираж, и наконец сказала:
— Лора не оставляет тебе спиртное.
— Именно. Потому я и не открыл. Хоть и очень хотел… Ты не представляешь, чего мне это стоит, — он сглотнул.
— Представляю. Говоришь, она уехала утром?
— Да. И, как всегда, забыла включить сигнализацию. Я уже звонил, спрашивал.
— Друзья?
— Кто?
— Следы взлома?
— Нет.
— Ключ?
— Никому не оставлял. Она говорит то же.
— Жучки?
— Возможно. Очень возможно. Ещё не проверял.
Они смотрели на сверкающую запотевшую бутылку с голубой этикеткой. Прозрачная кристально чистая птица смотрела на них невинным глазом и, понятно, молчала. Салфетка под бутылкой начала пропитываться стекающей влагой, и по количеству влаги было видно, что поставили её совсем недавно. Кубики льда под вишнями были почти совершенной формы и только-только начали терять остроту краев. Три салфетки разных размеров — но под одним и тем же углом. Как на рекламной фотографии.
— Композиция… Детали… — задумчиво сказала Дубчек.
— Ты ещё стакан не рассмотрела, — ответил Рейни плоско и без эмоций.
Приземистый стакан толстого стекла — из наборов, которые продаются на Хэллоуин. Со своей стороны Джина видела только белую матовую поверхность и нарисованные стекающие по ней алые капли. Она встала и зашла со стороны Рейни. И увидела привидение вроде Каспера и подпись: «Бу-у-у!»
— Привидение… — тихо сказала Джина и глаза её заблестели. — Призрак… Он в курсе расследования… Он даже знает своё кодовое имя…
— И знает, кто ведёт его дело, — тихо подхватил Рейни, — знает адрес и слабые стороны. И у него есть ключ!
— А что, если взрывчатые вещества?! — спросила Джина напряжённо оглядываясь.
— Не думаю, — ответил он. — По крайней мере не сейчас. Это скорее визит вежливости. Желание покрасоваться, а не уничтожить. Похвастаться своей силой и властью. Возможно понаблюдать, заставить нервничать. Игра. Пока игра. Убийство на потом. Как…
Он хотел сказать про случай с отверткой, но промолчал.
— Может быть, — согласилась она, явно думая о том же. — Очень в духе нарциссиста… Однако на самом деле не известно! — она вдруг реально занервничала. — Черт возьми! Пошли отсюда! Давай вызывать команду. Хотя, при его таком внимании к деталям, мы не много найдем…
— Зато можем искать в департаменте, кто является источником утечки информации.
— Да, это очень… логично, — мрачно вздохнула Джина.
— И похоже мы давно на осадном положении. Может и тот сыщик работал на него…
— А может и не он один…
*
Глава 85. Ольга Коваленко
Много лет назад
— Певунья! — сказал отец весело, — Артисткой будешь!
— Стрекоза! — сказала мать недовольно, — Уроки выучила?
Чужая жизнь, чужой мир, чужое солнце. Тёплое и нежное сквозь листву, как во снах Тихона.
Мягкие детские руки, рисующие девочку цветными карандашами. Его руки. Вернее её, Ольги. Пририсовывают жёлтую корону на коричневые волосы, заплетённые в косу…
Те же руки, листающие большую книжку с картинками — сказки, красочные, яркие с серым огромным волком и принцессой в причудливом наряде. Царевич превращается в шмеля, витязь — в сокола…
Лес вокруг… Тёплый, зелёный, шумящий…
Детские руки, выкапывающие маленькую лунку в лесной земле и складывающие в ней орнамент из стёклышек, цветов и бусинок. Сверху — кусочек стекла. Потом засыплешь землей — и только ты одна знаешь место, где лежит заветный секрет… «А посмотри, какой у меня!» говорит подружке, и чуть разгребает землю на стеклышке. И они смотрят «сокровища» друг друга и восхищаются. И кажется, что пройдут годы, и кто-то случайно смахнет верхний слой земли в этом месте, и удивится, заметив стекло и под ним красивый орнамент из цветных бус и стёклышек…
Лес за окном… Тёмный ночной… Лай собаки…
Собаку зовут Мулька; она большая, белая с коричневыми пятнами. Добрая и хорошая. Можно таскать за уши, обнимать и повязывать бантик.
Коза Зорька привязана к колышку на лужайке. Она чёрная и вредная. Глаза дикие, страшные. Близко подходить нельзя — сразу встанет на дыбы и приложит тебя рогами, если не успеешь убежать. Признаёт только мать, и только ей позволяет себя доить.
Козье молоко парное, тёплое. Процеженное через марлю. Подносишь кружку ко рту и впитываешь запах и тепло…
Куры во дворе сбегаются на зов: «Цып-цып-цып!»…
Цыплята — крошечные, жёлтые, в решете. Мама нежно переносит их в коробку и мелко-мелко крошит им варёное яйцо. Они очень смешные — бегают, клюют, пищат и капают маленькие серые капельки.
Прятки. Около сарая с ребятами. Лучше всего бежать за сарай и за кусты. Ты всех видишь, а тебя никто…
Игра в войну. Она старшая, она и командир, и разведчик…
«Оленька, иди домой кушать!» Мама наливает красный борщ, кладёт ложку сметаны. Хлеб из магазина — только завезли. Душистый, белый, тёплый, с хрустящей золотой корочкой — самое вкусное на свете!
Кино в клубе. Чёрно-белый экран, на нём красавица поёт про улыбку, которая без сомненья, вдруг коснётся ваших глаз. После кино она поет подружкам. «Ой, Олька, так здорово! И ты такая красивая, прямо актриса!» восхищаются они.
Вертится перед зеркалом, делая лица, как актриса, потом рожицы. Смешно!
Школа — большая в соседнем поселке. Сюда их привозят на автобусе, как и других ребят из соседних сел. Первый звонок, все с цветами. У неё новый коричневый ранец и новые сандалии, коричневое платье и белый фартук. В руках тоже букет цветов, а на косах огромные белые банты… Первые буквы, такие корявые, фиолетовыми чернилами…
Книги — её новая страсть. Готова сидеть полночи напролёт. Записалась в библиотеку, но она такая маленькая! Перечитала в ней все интересные книги… Иногда мать и отец берут её в город, оставляют в юношеской библиотеке, а сами идут за покупками. Тут сплошные богатства! Знакомая библиотекарша тётя Нина показывает ей новые книжки, и она сидит с ними часами, даже забывая про бутерброды, которые ей оставили родители… Та же тётя Нина разрешает ей брать книжки с собой домой, зная, что она вернет их нескоро — в следующий приезд. Книги разные; сначала она болеет «Царьградской пленницей», потом «Одиссеей капитана Блада», потом «Таис Афинской» и рассказами Ефремова, которые ей припасает тётя Нина тайком, потом «Леопард с вершины Килиманджаро»…
Странные эти приезжие. В ватниках с чемоданами. Как с войны. Тётка толстая в платке, страшная как ведьма, а парни вроде ничего. Только у одного нос совсем на бок. Побили что ли? И вид как с похорон. А старший — совсем цыган…
«Но бродит по свету легенда о том, что в доме том счастье живет…» поёт она громко и чисто. Вокруг лес и небольшая поляна. Тишина, только шум листьев в вершинах и посвисты птиц. Так хорошо в этой тишине и одиночестве. Голос звонкий, сильный. «Как ты здорово поешь!» говорят ей все. И пророчат карьеру певицы. Или актрисы. Она ловит эти взгляды, волнующие, тревожные… и мечтает…
Максимка… Такой высокий, темноволосый. Глаза большие, печальные как у коровы. Переросток и второгодник. Похоже не только в одном классе оставался на второй год, но какой красивый! Учительница молодая и та на него засматривается. А он на неё. Но когда Ольга поет, то никто не смотрит ни на кого больше… «Приходи в кино», говорит, «Сегодня про мушкетеров.» Конечно приходит. Да что там приходит — бежит в кино. На ней самое красивое платье, белое в розовых цветах… И мечты потом неделями — гуляешь по лесу, поёшь и мечтаешь. Как он поцелует, как в кино…
И вдруг что-то страшное… Там в лесу. Стоит человек в тени под деревьями и смотрит. Слушает её песню. Как будто по песне ножом ударил, всё оборвалось. Она перепугалась не на шутку, бросилась бежать. Даже не поняла, откуда такой ужас. Неделю потом в лес не ходила, боялась… Но вдруг однажды пошла снова. И ноги не идут, и страх в душе такой, что не сказать, но идёт… На ту самую поляну. И он опять стоит там… Улыбается. Ужасная улыбка. Словно зверь. И она больше ничего не помнит, только запах… пиджак его затертый… и всё так близко… и страшно… и навсегда…
Ужасные сны… Медведица бродит за ней по пятам… Не убежать, не скрыться… Она везде; глаза огненные, дикие… Ты в лес, а она за каждым кустом. Ты в подвал, а она вылезает из кадки с огурцами… Бросается, кусает прямо в живот… Просыпаешься с криком… Мать беспокойная, встает, успокаивает…
В бане весь пол залит кровью. Её кровью. Она смотрит в ужасе. Это не месячные, это много-много хуже. Мать тихо крестится. Ополаскивает, вытаскивает её в предбанник, помогает вытереться, одеться, уводит в дом, укладывает в постель. Ничего не говорит, но всё поняла. Всё знает. Ночью они говорят с отцом, и она слышит их тревожные голоса. Отцовские взрывы гнева, материнские увещевания. Однажды отец всё же прорвался к ней в комнату: «Говори с кем гуляла!» Сжавшись в комочек, тихо отвечает: «Не хотела я…» Отец настаивает: «Говори, кто?!» Шепчет: «Николай... Не хотела я…» Мать ловит уже руку отца, занесенную для удара: «Слышишь, не хотела! Не сама она!» Отец слушать не хочет: «Откуда ты знаешь?!» Но мать не сдается: «Знаю! Не хотела. Если бы хотела, то с Максимкой бы пошла! К доктору надо!» Мать садится рядом и обнимает, гладит её по голове, шепчет что-то утешающе. И она наконец начинает плакать…
Городская докторица похожа на свинью: «Ну что, нагулялась, подруга?!» Мать взъярилась: «Она тебе не подруга! И ты ей тоже! Мы к тебе по болезни приехали, а ты себя ведешь как…» Свинья отвечает злобно: «Ты мне тут не тычь!» Из-за её спины появляется другая докторица, маленькая и сморщенная, как черепашка в седых кудельках. Тихо окликает: «Сима, сходите, пожалуйста, в процедурный, принесите чистые зеркала! И можете идти на обед.» И свинья, которая оказалась медсестрой, покорно выходит. Черепашка в кудельках осматривает её нежно и вежливо. Потом терпеливо ждёт, пока она оденется. Назначает анализы, лекарства. Посылает свинью по каким-то делам, а мать в аптеку, которая на первом этаже. Когда мать уходит, берёт за руку и говорит грустно: «Знаешь, девочка, это конечно тебе решать, но если кто это сделал насильно, то… надо бы заявить в милицию… Хотя, конечно, нормальной жизни в селе после этого не будет…» Ольга кивает и не знает, что сказать. Ей назначают процедуры — мучительные и болезненные… Через несколько дней приехали на новый осмотр, потом ещё на один. На последнем визите черепашка опять послала мать за лекарствами, снова выставила свинью из кабинета и сказала проникновенно и грустно: «Знаешь, я не хочу при твоей матери. И ей это знать не надо. Но есть большой шанс, что детей у тебя не будет…» И Ольга уже понимает, что большой шанс сказано просто для надежды. Что детей у неё просто не будет…
Отец сам не свой, спал с лица, не хочет есть. По ночам они с матерью шепчутся о чём-то. Вернее, мать шепчет, а отец молчит. Она просит, умоляет, заклинает чего-то не делать. А он молчит. Несколько раз ночью видела мужиков около дома и отец среди них. Курят, мрачно обсуждают что-то приглушенными голосами. Уходят. Под утро отец возвращается, а весь день опять мрачный, как на похороны. Ночью мать снова умоляет его шепотом…
Несколько дней работала с девчонками на силосе. Большой аппарат, из которого сыплется перемолотая трава. Подставляли большие бумажные мешки, наполняли, оттаскивали, ставили новые. Те, что постояли и просохли, зашивали огромной иголкой и шпагатом. Травяная пыль на всем — на волосах, на одежде, на лице. Время от времени ходили умываться и просморкаться; из носа выходила черно-зеленая грязь. «Не зашивай сразу», говорил старичок-завхоз. «Дай просохнуть, а то и загореться может». И точно — мешки стоят тёплые, а некоторые даже горячие, хоть и солнца никакого нет. Потом за мешками приезжают мужики, кидают на грузовик и увозят. В тот день уже смена закончилась, они только отряхнулись и отмылись, собрались домой, вдруг услышали крики и звон. Побежали смотреть — башня силосная полыхает. Страшным диким огнём. Словно не трава, а порох. Народ суетится, пытается тушить, но куда там! Смотрела издалека в ужасе, заметила отца в толпе. Когда башня начала падать, словно ножом кто-то в сердце ударил — боль нестерпимая.
Дальше ничего не помнит. Только похороны и мать рыдает над гробом…
Школа, где ни на кого не хочешь смотреть. Все тебя обсуждают за спиной, а ты глазами в учебник и зубришь, потому что думать ни о чём не хочешь.
Максим уезжает. Армейские сборы. Валька провожает его. Прошёл мимо, даже не посмотрел в её сторону… Ночью исплакала всю подушку…
Дядя Сёма, материн брат, отвозит мать в город к доктору. Вечером приезжают — чернее тучи. Потом через неделю едут в город на операцию. Неделю мать пролежала в больнице, Ольга сидела рядом, отказывалась уезжать. Потом дядя Сёма привёз их всех домой… Пару месяцев мать ходила по стеночке, потом стало лучше… Вдруг через год слегла и уже не поднялась. Приходил доктор, посмотрел, покачал головой… Через две недели хоронили…
Кладбище. Страшно, одиноко. Все разошлись, только дядя Сёма и его жена тетя Валя, стоят рядом, ждут. «Пошли. Поминки начинать». Отвечает: «Я приду. Скоро». Свежая земля на могиле горбом. Второй горбик рядом пониже уже зарос травой — отца. Могильные плиты неправильной формы с овальной фотографией в центре. И мать, и отец улыбаются. Все разошлись, она стоит одна и не может плакать. Вдали одинокая фигура, и ей на мгновение почудился Николай. Ужас взрывом. Тот же пиджак и та же кепка. Но нет, это Тихон. Долго стоит молча. Близко не подходит. На кладбище больше ни души. Наконец не выдержала, идёт к нему и кричит: «Ну что, смотришь?! Доволен?! Тоже хочешь?!» Не выдерживает, начинает бить его кулаками в грудь, как била бы Николая, что-то кричит, но и сама не понимает. Под конец не выдерживает, начинает плакать, и он принимает её рыдания и горькие слова. Принимает удары, раскрыв руки, словно хочет взять их все себе, наконец обнимает её, прижимает к себе и ждёт пока она затихнет. И по-прежнему молчит… Когда она успокоилась, посадил в кабину своего грузовика и повёз домой на поминки. По дороге сказал:
«Что бы ни захотела, я помогу. В город переехать или поступить куда… Работу найти. Квартиру. Деньги. Всё. Что надо сделаю, только скажи.»
Она горько и с ненавистью отвечает: «Чтобы я с тобой тоже?»
«Нет», говорит он. «Просто. Я в долгу. За мою семью».
«Накажи Николая!» восклицает она из сердца. «Накажи его!»
«Не могу», отвечает. «Колдун он. У него большая сила. У матери тоже, она его защищает. У меня малая, мне против них никак. Проси другое».
Она опешивает от его слов, отшатывается и видит его словно в первый раз. Выдыхает испуганно: «Отпусти меня!» Он останавливается, и это уже деревня, и её дом совсем рядом; она бежит без оглядки…
Поздний вечер. Она идет одна домой. Торопится. Темно, страшно. Боится, что опять будут ждать эти. Вчера удалось убежать, а сегодня? Точно, стоят трое. Рожи наглые, злые. Курят. Заметили её, лыбятся: «Ну что ты от нас бегаешь? От своего счастья бегаешь!» На сей раз они её не пропускают, один ловит за руку: «Ну ты хоть поговори с нами!» Другой начинает шарить по ней руками. «Отпусти!» тихо вскрикивает она. Громко кричать не хочет. Они только смеются.
«Отпусти!» властно говорит голос со стороны.
Все повернулись. Неподалеку стоит Тихон. Повторяет спокойно: «Отпусти».
«Что?! Твоя что ли?!» Злобно начинает один, и все трое сжимают кулаки.
«Моя», отвечает Тихон и даже не пытается увернуться, когда они бросаются на него. Но первый спотыкается и летит с криком на землю, другие падают на него. Вопль боли и ужаса. Упавший первым с трудом садится и смотрит на свой окровавленный живот, распоротый какой-то железякой, торчащей из земли, и начинает громко завывать как раненая собака.
«Уходите», спокойно говорит Тихон. «А то хуже будет».
«Ты, паскуда!» кричит один, поднимая товарища с земли, второй бросается на Тихона, но спьяну в темноте спотыкается ногой о ту же железку, с размаха летит на землю и разбивает лицо.
«Ты… Ты…» воет он, зажимая рану и наконец уходит вслед за приятелями, которые медленно бредут, постоянно оглядываясь и матерясь.
«Не ходи так поздно», говорит Тихон и ждет пока она, дрожа и оглядываясь, уходит в дом.
Все в селе только о том и говорят… Но при ней все разговоры затихают. Иногда шепчут за спиной, чтобы услышала: «Бесстыжая! От жены уводит!» Она проходит спокойно и твёрдо, не глядя по сторонам.
Кто бы знал, как ей эта твёрдость дается…
Снова в городе с дядей и тётей. Ходили за покупками, купили ей пальто на зиму, валенки, шапку. Потом пошли по своим делам, а она осталась в той же старой любимой библиотеке. Тут всё, как всегда, как в мире до того, как. Хоть оставайся на всю жизнь. Та же старенькая тётя Нина — опешила увидев её. По ужасу в её глазах увидела, поняла, как она изменилась. Расспрашивает, а что расскажешь?! И говорить-то не хочется. Так, бормочет нехотя… Ходит вдоль полок, листает книжки, просматривает новые или находит читанные, как старых друзей. Но ничего не берет. Уже не знает, когда приедет обратно. И приедет ли… Небольшая группа людей сидит вокруг стола, и одна девушка читает какую-то книгу вслух. Сознание выхватывает: «Прости меня и как можно скорее забудь. Я тебя покидаю навек. Не ищи меня, это бесполезно. Я стала ведьмой от горя и бедствий, поразивших меня…» Замерла как приклеенная и слушала-слушала, пока не увидела дядю и тётю в дверях. Бросилась к девушке: «Что это за книга? Можно ли взять?» Нет, оказалось, что она одна и только в читальном зале. Она готова заплакать. Подходит тётя Нина, которая смотрела на неё всё это время со стороны, кладет ей книгу в руки: «Это подарок. Возвращать не надо».
И чтение ночи напролет, и смех, и слезы, и полёты над ночным городом в компании кота и чудовищ, и бал Сатаны…
Она стоит и смотрит из леса на дом Тихона. Видит Алёшу, который катается на велосипеде около дома, а потом играет на улице с котёнком. Видит его мать, которая вышла и позвала его в дом. Настал вечер, пришел Тихон, пошёл к дому. Но не вошёл, остановился и смотрит на лес, прямо на неё. Она знает, что её не видно, она за кустами, но он видит. Идет прямо к ней, в глазах вопрос, но сам молчит. Она тоже долго молчит, а потом срывается:
«Буду твоей служанкой, рабой, делай со мной всё, что хочешь. Только хочу стать ведьмой!»
Отвечает: «Ты ведь не для добра просишь. Ты его наказать хочешь».
Она шепчет, подходя ближе: «Добро, зло, какая разница! Просто помоги мне!»
Он вздыхает с напряжением: «Страшного просишь. Не знаешь, чего просишь. Как запустишь ты эту колесницу, дальше будет всё страшнее. Прими как есть. У тебя всё будущее впереди…»
«Нет у меня будущего. И прошлого тоже. Ни отца, ни матери, ни мужа. И детей не будет. Доктор сказала. Какое будущее?! Вон Максимка ушёл, даже не глянул…»
Молчит в ответ. Она не выдерживает снова:
«Ты ведь хочешь меня! Бери. Только научи меня, где взять силу!»
«Её так не возьмёшь…»
«Ты обещал!»
Он молчит, глядя печально: «Всё зло, которое ты сделаешь, ляжет на меня тоже…»
«А на кого ляжет зло, которое сделал Николай?»
Молчит. Молчит и смотрит.
«Ты обещал» повторяет она, как заклинание. «Ты сказал, проси, что хочешь!»
Он качает головой.
Она бьёт его наотмашь по лицу, руку простреливает боль, и она вскрикивает, хватается за плечо.
Он тоже пугается: «Прости, я не хотел…»
Она отшатывается и убегает прочь через лес… Слезы душат, и она падает на поляне в рыданиях.
Приходит через неделю. И ещё. Он так же подходит, смотрит и так же печально говорит: «Не могу. Не в моей это власти. Я бы тебе свою отдал. Но не можно это. Даже если сам очень хочу».
Полная луна. Огромная, низкая, над деревьями. Руки голубые в этом свете. Она распустила волосы, разделась и стоит нагая на той поляне. Как Таис, как Маргарита…. Травы душистые, пьянящие, и она сама становится словно безумная от этого запаха. Хочется летать... Летать, чувствовать свободу, радость… Оставить всё позади… В душе решимость. Мысленно зовёт его; вся вложилась в этот зов. «Если колдун, то услышишь и придешь! Тихон!»
«Что тебе нужно от меня?» стоит на краю поляны позади под деревьями во мраке; Она вздрогнула на его голос, повернулась.
«Ты обещал», говорит она.
«Ты же знаешь, я тебе уже сказал…» говорит он тихо и неуверенно.
«Знаю», сказала она и пошла к нему опьянев от своей решимости.
«Не надо», еле вымолвил он. «Нехорошо это».
«Всё равно все в селе уже о нас болтают».
«У меня нет того, что ты хочешь», сказал он уже почти умоляюще.
«И ты не можешь мне это дать», ответила она, приближаясь. «Ты уже говорил». Она протягивает к нему руки и кладет на грудь.» Когда сможешь, тогда и дашь. Просто возьми меня…»
Он закрывает глаза, снимает свой пиджак и кладет ей на грудь, загораживая от себя её наготу. Она невольно отступает, смущается, обхватывает пиджак. Он заскорузлый, пропахший потом, соляркой и табаком. Наверное, ни разу не стираный.
Он тихо говорит: «Если я это сделаю, ты сама мне не простишь. И я себе не прощу... Никогда...»
Все с ума сошли с этой американкой. Зубы лошадиные, волосы как пакля. Катается везде со своим магнитофоном. Записывает. Частушки, грустные песни, припевки, скороговорки, заговоры. Даже к ней привели: «Оля, спой!» и американке: «Она у нас лучшая певунья!» Она отказалась. Она уже видела, как эта коза с Николаем через всё село как на выставке гуляет. И ничего ему не случается. А ей самой каждый день, как нож острый. Хоть и хорошо, что глаза его цыганские на неё теперь даже не смотрят. Но лежишь в пустом доме, и такая тоска! Ночью глаз не сомкнешь…
Николай уехал с этой девицей в город. Одеты чисто, как гости на свадьбу. Видела, как мать Николая стоит на обочине и провожает машину сына с новой подругой глазами —ох и страшный же взгляд! Мороз по коже!
Неделю назад ей исполнилось семнадцать, и она сидела одна во всём доме со старыми фотографиями на стенах. Ничего не готовила, никого не приглашала, и никто не пришёл. Даже из подруг. Скорчившись на диване, укрылась одеялом, обняла коленки, так и просидела всю ночь. А сегодня был последний звонок, выдали аттестаты. Где-то там сейчас идёт выпускной бал. Все девчонки в белых платьях, мальчишки в костюмах — танцуют в спортзале школы… Хорошо, что конец, можно уехать в город, и прощай всё навек! В медицинское училище; там справлюсь. Уж точно буду лучше, чем та свинья. На доктора не знаю, наверное, не смогу… Посмотрим…
Сна нет. Сидит, слушая сверчка и часы-ходики. Пропели «Ку-Ку!» одиннадцать раз.
Стук в ночное окно. Испугалась, но открыла. Думала, кто-то из школьных подруг. Но это Тихон. У него страшное мёртвое лицо. Смотрит на неё в упор и молчит. Наконец произносит с трудом, губы еле шевелятся, словно с мороза:
«Ты хотела силу…»
Словно взрыв внутри. Сама помертвела, хотела прошептать, но только губы шевелятся «Да», а ни звука не может произнести. Сказала — и испугалась ещё больше.
«Пошли», говорит он.
Она выходит из дверей, он протягивает ей руку. Она берёт его руку и, как была в тапках и халате, идёт за ним по ночным задворкам. Идут долго, торопливо — на другой конец села, к дому Николая. И только подошли, как вдруг пахнуло ужасом и гарью. Дом вздрогнул, окна вылетели прочь, и пламя — дикое, страшное, адское — вырвалось наружу. И вой… Боже, какой вой! Мороз волной по коже, и хочется кричать!
«Пожар!» вскрикнула она тоненько. «Ой, мамочки!»
«Да, пожар» ответил он мёртвым голосом. «Ты хотела силу…»
«Там твоя мать!» кричит она в его остановившиеся глаза, глядящие в пожарище, адское пламя отсвечивает на роговице. Слышит крики на улице и треск и рёв пламени.
«Да, там моя мать», отвечает он без эмоций.
«Надо спасти!» кричит она ему, тряся за грудки, словно пытаясь разбудить.
«Не спасти». отвечает он. «Её уже нет».
«Ты не знаешь!»
«Знаю. Так ты хочешь силу?»
«Да!» отвечает она внезапно, перекрикивая рёв пламени и собственный ужас. «Да, я хочу!»
«Обратной дороги нет», сказал он тем же мёртвым голосом, поворачиваясь и страшным взглядом глядя прямо в глаза. «Точно хочешь?»
«Да!» отвечает она, и ужас поднимается в душе, и мурашки бегут по спине. И сама уже не уверена, и хочет убежать прочь, спрятаться, забраться под кровать. И всё же повторяет: «Да, хочу».
Он берёт её руку и ножом взрезает ей мякоть ладони.
Она вскрикивает, пытается отдёрнуться, но он крепко держит, поднимает её открытую ладонь, протягивает в сторону пожара и начинает говорить какой-то заговор. Кровь стекает на её локоть, потом в подмышку, её всю трясет, она начинает кричать: «Нет! Отпусти!» Он отпускает, но в тот же момент словно что-то набрасывается на неё, что-то огненное, страшное, как та медведица, прыгает в её рану и бежит, как огонь, по всему телу… Она кричит и падает без сознания.
Очнулась дома в постели под одеялом, прямо в халате, трясясь в лихорадке. Рядом тётя Валя.
«Ты нас напугала!» говорит она, трогая её лоб. «Пропала. Простыла что ли?»
Но она снова уплывает в сон-забытьё и уже ничего не слышит… Маленькие цыплята бегают в лукошке и пищат… Кошка выбегает из сарая, в зубах мышь… Садится и начинает её есть… Мышь ещё шевелится…
Тётя сидит рядом, кладёт мокрое полотенце на лоб, рядом с ней доктор… Снова забытьё…
Снова очнулась, утро, светло. Солнце играет на занавесках. Тётя наклоняется к ней, гладит по голове:
«Ну как ты? Получше?»
«Да», пытается сказать она.
«Ну напугала ты нас…»
Она ставит около кровати табуретку, на неё тарелку горячей манной каши с золотым кружком масла в середине. Сама садится на стул рядом:
«Оля, ну сколько раз я тебе говорила! Давай переедешь к нам. Дом продадим, хоть какие-то деньги у тебя будут. В город поедешь учиться. Свет клином не сошёлся на этом месте».
Она садится в кровати, чувствуя тошноту и слабость, и видит, как вокруг головы и плеч тёти разливается нежное зеленовато-голубое свечение. Тетя кладет ей на колени доску для раскатки теста и ставит на неё тарелку, дает ей ложку: «Покушай. А то вон исхудала как! Сейчас чай принесу».
Она берёт ложку и видит свою ладонь с подживающей раной…
Продолжение следует...
Автор: Соня Эль
Источник: https://litclubbs.ru/articles/58454-kolesnica-zla-glavy-84-85.html
Содержание:
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Подписывайтесь на канал с детским творчеством - Слонёнок.
Откройте для себя удивительные истории, рисунки и поделки, созданные маленькими творцами!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: