Почти как у Горького. Эпизод 2.
- А давай завтра поедем куда-нибудь за город, на природу… – Римма была в каком-то непонятном настроении. То ли в грустно-философском, то ли в задумчиво-отрешённом. Ивану даже стало немного не по себе – чем ему может грозить её такое состояние. Не к добру всё это...ой, не к добру. В последнее время он стал подозревать подвох практически во всём. Это не была паранойя и не мания преследования, но складывалось впечатление, что все почему-то хотят его либо обмануть, либо просто одурачить.
- Хорошо. Давай съездим. Только куда...?
- В одно хорошее место... Я там уже сто лет не была...
- И где же это хорошее место находится...?
- Если ты согласен, то завтра и узнаешь где… – Римма сделала рукой неопределённый жест, как бы указывая направление, а потом пожала плечами и лукаво улыбнулась, говоря всем своим видом, что это, мол, сюрприз. Застенчивая улыбка её, была такой милой – какой-то робкой и даже беззащитной – что у Ивана едва не выступили слёзы на глазах. Но тут же, буквально через несколько мгновений, опять всплыла Катина фраза – квартира у него трёхкомнатная в престижном районе, живёт один... Иван даже остановился, от неожиданно нахлынувших воспоминаний. У Риммы развязался шнурок на кроссовке, и она немного отстала, потом, всё поправив, бросилась Ивана догонять. А он в этот момент резко застыл на месте, аки столб посреди дороги и Римма, не успев остановиться, со всего размаха в него врезалась, больно ударив его в спину плечом. От резкого столкновения Иван пошатнулся и, дабы не упасть им обоим, он извернулся и, схватив Римму за плечи, сделал вместе с ней несколько круговых вальсирующих движений вперёд по дорожке парка.
- Ой, Ванечка, отпусти... У меня сейчас голова закружится – жалобно пропищала Римма – что ты встал на дороге, как дуб развесистый – уже ворчливо добавила она, прочно утвердившись на асфальте. Иван же, так и не отпуская её и глядя сверху вниз, пробормотал
- Прости, любимая... Я задумался...
- Что... Что ты сказал...
- Прости меня, пожалуйста... Я просто задумался...
- Нет-нет... Как ты меня назвал…? – её голос изменился до неузнаваемости.
- Любимая… – и только теперь до него дошло, что он сказал. Ни разу ещё и никому в жизни он таких слов не говорил. Некоторые люди, бывает, за весь срок своего существования не произносят ничего подобного, а другие же наоборот – швыряются этой фразой направо и налево, не вкладывая в неё ничего, используя как обычный, устоявшийся штамп. Иван с удивлением смотрел, как по её щекам катятся слёзы и долго не мог ничего сказать. Потом, немного придя в себя, он, наконец, тихо, почти прошептав, спросил
- Риммушка, ты чего…? Что случилось…?
- А… Нет, ничего… Всё в порядке… Просто мне никто никогда этого не говорил… Даже родители в детстве…
Они так и стояли посреди дороги в парке, ничего вокруг не замечая и не обращая ни на кого внимания. Долго, минут, может быть, десять, а то и все пятнадцать, они не шевелились – она, спрятав лицо у него на груди, а он, обнимая её за плечи и поглаживая их. И только когда мимо них прошмыгнул велосипедист, едва не задев их своим агрегатом, они очнулись.
- Я хочу прямо здесь и сейчас… – игриво пропела Римма, заглядывая в глаза Ивану.
- К сожалению, любимая, у меня под рукой ничего нет… – ему так понравилось это слово, что он пробовал его как бы на вкус, смакуя и прислушиваясь к своим ощущениям, произнося его, он слушал как оно звучит.
- Ну, тогда побежали скорее домой...
И они, взявшись за руки, действительно побежали, по дорожке парка в сторону проспекта Вернадского...
...Пустая холостяцкая квартира немного привела Ивана в чувство. Даже не потому что в ней было неуютно и пусто. Это был последний кусочек той, прошлой жизни, где он был счастлив. Там, в той жизни у него была мама, старшая сестра, отец и бабушка. Деда Иван почти не помнил, но и для него тоже было место в воспоминаниях. Яков Казимирович, чистокровный поляк не чаял души в своём внуке и всё своё свободное время посвящал только ему. Лариса Анатольевна, его жена, Ванина бабушка, глядя на то, что вытворяли дед с внуком, сначала смеялась чуть не до слёз, а потом ругалась. Что ж ты, мол, старый, делаешь-то... а...? Участник войны, орденоносец, по сути своей мужик суровый, становился таким же ребёнком, как и его пятилетний внук. Когда появилась дача, которую, кстати, в основном Яков Казимирович сам и построил, он стал учить внука столярному делу. Не имея в этом деле никакого образования, тем не менее был он высококлассным специалистом. Особенно по части изготовления мебели. Кухонный стол, табуретки, лавки, самые разнообразные полочки и подставки, даже деревянные ложки – всё в дачном домике было сделано умелыми руками Якова Казимировича. В московской же квартире стояли два низеньких кожаных кресла, журнальный столик и светильник на нём, сделанный то ли из сливового, то ли из вишнёвого корневища. Эти вещи – единственное, что осталось Ивану в память о дедушке, которого не было среди живых уже больше тридцати лет. Шесть лет всего было Ване, когда умер Яков Казимирович Вержбицкий.
Иван не жил здесь уже почти два месяца. Изредка заскакивая сюда после работы, проверял наскоро всё ли в порядке. Выгребал из почтового ящика бумажный мусор, извлекая оттуда только коммунальные платёжки, а всё остальное бросая в большую картонную коробку, стоявшую рядом специально для этих целей. Потом поднимался на четвёртый этаж. В детстве ему казалось, что это так высоко и так долго сюда подыматься. В этом доме, в Глиняном переулке, потолки были больше трёх метров высотой и, соответственно, такие же лестничные марши – широкие и величественные. В детстве у него была даже дурацкая мысль – когда я стану взрослым и у меня будет машина... надо будет попробовать на ней сюда заехать, как раз места хватит. В квартире всегда было холодно, потому что старые деревянные рамы на окнах давно рассохлись и перекосились. Каждый раз, открывая их или наоборот, закрывая, Иван, чертыхаясь, давал себе слово, что их обязательно нужно менять. Но продолжалось эта эпопея, в смысле с ремонтом, вот, уже почти двадцать лет. Пока жива была бабушка, было как-то неудобно лезть к ней с такими вопросами. А когда её не стало, то и вовсе перестал быть актуален ремонт – в принципе незачем, да и некогда. А так как здесь холодно было всегда, то и растительности в квартире не было никакой, в принципе. Бабушка очень любила герань и раньше горшки с этими сильно пахучими растениями стояли везде, где только можно. Но..., во-первых, Ивану герань, мягко сказано, не очень нравилась, особенно запах, а во-вторых...не было рядом с ним женщины, которой цветы были бы нужны не меньше, чем он сам...ну, или, в крайнем случае, его квартира. Катерина не в счёт – поскольку на поверку оказалось, что планы по поводу Ивана и его жилища у неё были крайне меркантильные, возможно даже хищнические. Иван обошёл по порядку все закоулки. Проверил на наличие течи все краны и нет ли где следов безалаберности и хамства соседей сверху. А то бывало приезжают хозяева откуда-нибудь с югов, а в квартире всё плавает... Убедившись, что всё в порядке, он хотел уже было уйти, но неожиданно для самого себя сел на диван и задумался. Вот, оно, значит, как в жизни получается – если Екатерине Николаевне нужна была престижная жилплощадь, то это не значит, что они при этом не смогли бы друг друга полюбить по-настоящему. Кто его знает – может и семья получилась бы неплохой. Но Иван психанул и сгоряча сам же все отношения с ней и порвал. А Римма... Что Римма – балбеска (балбес – слово мужского рода, но, ведь, и женщины такие же тоже встречаются), очаровательная, правда, до жути. Да, она больная, но, как правило, такого рода отклонения сначала вызывают сочувствие, реже сострадание, потом перерастают в привязанность и увлечение. Что, собственно говоря, с Иваном и произошло. Он бросился в отношения с Риммой, как бросаются в прохладную воду в сильную жару – с разбега, ни на кого не оглядываясь и взметнув при этом тучу брызг. На работе перемены, произошедшие с Иваном, заметили сразу и сделали соответствующие выводы. Валентина спросила сразу и напрямик
- Не иначе как ты влюбился...? А, Вань...? Ну-ка-ну-ка, давай, рассказывай...
- Ну, ты знаешь, Валь... А она хорошая... Я не знаю, как мне теперь быть...
- Ладно. С тобой всё ясно... Смотри только не пожалей потом об этом...
С Валентиной они об этом больше никогда не говорили. Она была, всё-таки, очень умной и мудрой женщиной. В отличии от Гальки и Татьяны из бухгалтерии она никому ничего не рассказывала и слухов, тем более, не распускала. Общаться Ивану с ней всегда было легко и приятно. С ней можно было посоветоваться по любому вопросу и рассказать о своих проблемах. Лев Алексеевич высказался более радикально, но при этом не осуждающе
- Смотри, доиграешься… Хотя, ты ещё молодой…
Ну, а всем остальным было если не наплевать, то, во всяком случае, абсолютно всё равно. Как ни хотелось Ивану поделиться своим счастьем со всем миром – делать этого всё же не стоило.
Понедельник – день тяжёлый, по определению большинства мужского народонаселения... пьющего. Иван не пил, но и для него этот день тоже выдался весьма непростой. Они с Риммой провели выходные за городом, на природе, так сказать. Соответственно в воскресенье вечером приехали очень поздно. Пол ночи разбирались с вещами, а потом...потом Римма, переполненная впечатлениями, не позволила ему уснуть почти до самого утра. Ну, да, дело молодое, но она-то на работу не пошла, взяв то ли отгул, то ли просто отпросившись... А Иван попёрся, поскольку не был он начальником или особой, приближённой к императору. Кое-как отработав положенное время, он решил заскочить к себе на квартиру. И теперь, вот, сидя на своём, когда-то очень любимом и удобном диване, он мучительно размышлял – что же такое с ним всё-таки произошло. Как так вышло, что он, считавший себя по жизни волком-одиночкой, вдруг проявил такой интерес к этой ненормальной. Мало того, что он фактически перебрался жить в её квартиру, так ещё и растаял перед ней аки кусок сливочного масла на солнцепёке или как лёд по весне, выложив ей всю свою подноготную. И это он-то, всегда гордившийся своей скрытностью и предпочитавший никому ничего о себе не рассказывать…Ну, да ладно. Почему-то вдруг вспомнился отец. По большому счёту они никогда не были ни близки, ни дружны. Иван его слегка побаивался и старался не особо ему доверять, а Павел Степанович считал своего сына немного недоразвитым и умственно отсталым. Естественно, что такие взаимоотношения ни к чему хорошему привести не могли сами по себе, а тут ещё и такая трагедия. После смерти жены Павел Степанович замкнулся в себе и вообще перестал обращать внимания на детей. Если Александра ещё хоть как-то могла повлиять на отца и более или менее нормально с ним общалась, то Ивану оставалось только одно – терпеливо и молча всё это сносить. Так вот и получилось, что единственным родным человеком для него стала бабушка. Нет, конечно же, отец есть отец, но особой любви Иван к нему не испытывал. И, кстати, именно отношения в семье стали одной из причин почему Иван после школы не пошёл учиться дальше, куда-нибудь в институт или в училище. А учитывая, что Ярик, то есть Ярослав, конечно же, перебрался к ним, то начался для Ивана сущий ад. Ярослав и Александра поженились, когда Ивану исполнилось шестнадцать лет. Кстати, день свадьбы совпал с его днём рождения. Никакого умысла, тем более злого здесь не было – просто так совпало. Нелегко, ох, как нелегко ощущать себя лишним в чужом огороде. Вроде бы, как и у себя дома, но абсолютно чужим. Можно было бы перебраться жить к бабушке, сюда в Глиняный переулок, но ездить каждый день к восьми часам на занятия в школе… Короче, было принято решение потерпеть до конца экзаменов. Тем более, что в итоге Ярик оказался отличным парнем. Наблюдая же за их счастливыми физиономиями и слушая по ночам их любовную возню за стенкой, становилось всё тяжелее и тяжелее Ивану обитать здесь. Не помогала ни Светка Фёдорова, ни друзья, ни занятия в театральной студии, ничего… Со стороны всем соседям казалось, что да – у Ковалёвых всё более или менее в порядке. Ах, если бы это было так на самом деле…
Уже начало темнеть, а Иван всё сидел в полумраке и, сосредоточенно уставившись в стенку с пожелтевшими от времени обоями, продолжал вспоминать и размышлять. Дзинь-дзинь, дзин-н-н-н-ь, Иван аж чуть не подпрыгнул от неожиданности. Противное дребезжание этого звонка ещё в детстве вызывало у него неприятное ощущение какой-то тревоги и опасности. Интересно, кто бы это мог быть…? На пороге стояла древняя старушка в донельзя засаленном халате и сильно потёртых, рваных тапочках дореволюционного покроя
- Ой, здравствуй, Ванечка… – и только тогда Иван её вспомнил, потому что не узнать противный визгливый голос было невозможно. Это была Аделаида Серафимовна, соседка напротив – я в дверной глазок-то смотрю… Вижу, пришёл кто-то… Ты, думаю, это или не ты… Как ты вырос-то, Ванечка…Прям не узнать… – она продолжала быстро-быстро говорить что-то ещё, но Иван её не слушал. Он паталогически не умел с нею общаться – тадысь нонче-то смотрю, какие-то молодые люди возле твоей двери топчутся... Я вышла и говорю им, мол, что вам тут надоть-то... Мол, какого хрена вы сюды припёрлися...
Аделаида Серафимовна никогда не стеснялась в выражениях. Дочка опального крупного военачальника, репрессированного ещё до войны, она прошла все круги ада – и лагеря, и ссылку – и отличалась крутым нравом, да характером стойким и мужественным, правда несносным совершенно. И тут Иван встрепенулся
- Что за молодые люди...? – он усилием воли сосредоточился на словах старушки.
- Так, ить, и я говорю... Какого хрена… – дальше последовала столь интеллигентная цитата, наполненная глубоким смыслом и философскими сентенциями, что Иван слегка покраснел, а его уши непроизвольно начали сворачиваться в трубочки – мы, мол, пришли квартиру смотреть... В смысле на предмет покупки...
- Так, значит, кто-то...
- Ничего подобного... Я их так отчихвостила, что ещё долго чесаться будут… – и она снова запустила длинную матерную тираду, а потом засмеялась трескучим смехом, будто рассыпая вокруг себя мелкий бисер – так отчихвостила...
Иван даже улыбнулся, представив себе, как всё это было.
- Спасибо Вам, Аделаида Серафимовна... Чтоб я без Вас делал… – совершенно искренне ответил Иван.
- Спасибом, Ванюша, не отделаешься...
И шаркая, старушка с гордым видом, проследовала к себе.
Ссылки на предыдущие части цикла: