Рассказы и истории

Микрофон взвизгнул, и зал на триста человек разом замолчал. Я держал в руке бокал — армянский коньяк, я сам выбирал его к этому вечеру, — и по тому, как Геннадий Павлович вцепился в стойку микрофона, понял: сейчас будет грязь! — А давайте-ка, господа хорошие, — заорал он, и динамики ударили по ушам, — покажем, кто тут главный! Триста человек. Лучший ресторан Екатеринбурга. Губернатор за моим столом, журналисты у дальней стены, партнёры, чиновники, банкиры. Тридцать лет заводу «Гефест». Тридцать...

— Нина, ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — Татьяна Ивановна стояла в дверях, не сняв пальто, только расстегнув верхнюю пуговицу. Голос у неё был такой, каким она, наверное, разговаривала с нерадивыми сотрудниками в своей бухгалтерии. Ровный, но с нажимом. — Ты беременная женщина, у тебя седьмой месяц, а ты вместо того, чтобы лежать и не дёргаться, тут что устраиваешь? Нина не ответила сразу. Она стояла у раскрытого шкафа и складывала свитера в большой клетчатый баул, тот самый, который они с мамой когда-то брали на рынок...

Когда Колька впервые пришел ко мне, босой, с расцарапанными коленками, я еще думала, что накормлю и отправлю. Накормила. А отправить не вышло. Жила я тогда в Ельцах одна с матерью. Отца давно не было, фотография его на стене выцвела до желтизны, только глаза еще проступали, светлые, спокойные. Мать Раиса Петровна держала дом крепко: огород ровный, забор покрашен, половицы скрипели под ее тяжелым шагом так, что даже кот заранее уходил в сени. А я мечтала. Сколько себя помню – тянуло к школе, только по другую сторону парты...

Работа редко идет строго по инструкции. Где бы человек ни трудился, всегда находятся ситуации, которые невозможно предусмотреть ни в одном учебнике или должностной инструкции. Иногда это трогательные моменты, иногда настоящий абсурд, а порой истории, которые потом пересказывают годами...

— Татьяна, ты вообще в зеркало смотришься? Она стояла у трюмо в прихожей и застёгивала серёжку. Небольшую, серебряную, с тёмно-синим камушком. Именно под костюм. Александр вышел из спальни уже в галстуке, в том самом, бордовом, который стоил, по его словам, столько, сколько она «зарабатывает за неделю своей беготни по зубным». — Смотрюсь, — сказала она спокойно. — И что видишь? Татьяна Сергеевна повернулась к нему. Пятьдесят два года, тёмно-синий костюм из плотной ткани, пучок на затылке, минимум косметики...

Нитку я заметила не сразу. Она была вшита в корешок тетради – бледно-сиреневая, суровая – и отмечала один-единственный разворот. Середину апреля восемьдесят пятого года. Мамину квартиру я разбирала третью неделю...

На белой дверце холодильника почти каждое утро висела записка. Обычный тетрадный листок, оторванный наспех, сложенный пополам и прижатый круглым магнитом — красным, с отколотым краем. Почерк у мамы был быстрый, чуть наклонный, будто она всё время куда-то спешила даже на бумаге. «Суп на плите». «Хлеб в буфете». «Ключ у тёти Нади». «Не забудь шарф». Иногда внизу стояло короткое: «Приду поздно». Иногда — «Разогрей сам». Иногда — «Не бегай без шапки». Серёже казалось, что эти записки с ним разговаривают тоном учительницы, а не мамы...

Каша снова оказалась не такой. Марина поставила тарелку на стол, не успела отойти и двух шагов, как за спиной раздался этот звук. Тихий, протяжный, нарочито слабый выдох, который Нина Павловна умела делать так, будто каждый вздох давался ей с трудом. — Солёная, — сказала свекровь. Не пожаловалась, нет. Просто произнесла, как приговор. Чуть откинулась на спинку стула и накинула шаль поверх халата, хотя в кухне было двадцать два градуса и у Марины на лбу уже к восьми утра выступал пот от духовки. — Я солила как обычно...

Девяносто шесть раз я стояла у этого терминала. Переводила деньги, записывала сумму и уходила. В этот раз записала – и не ушла.

По утрам в их квартире сначала просыпался не будильник, а утюг. Сначала — тихий щелчок на кухне. Потом шорох гладильной доски, которую мама раскрывала в узком проходе между столом и окном. Потом запах — особенный, тёплый, чуть влажный: нагретая ткань, крахмал, пар и что-то ещё, домашнее, ровное, как будто сам порядок умеет пахнуть. И только после этого уже начинался день. Чайник шипел на плите. За стеной кашлял сосед. На табуретке у батареи досыхали вчерашние носки. В коридоре темнели школьные ботинки, выставленные носами к двери...

Дверцу Зоя оставила открытой, это чтобы проветривалось. Да и сама дверца маленькая, прикрывает надстройку, что над сараем. Там, если можно так сказать, на «втором» этаже, сеновал, летом сено туда складывают. И еще место остается, так вот туда можно по осени лук, чеснок на первое время оставить, пусть подсохнет. Погода была ясной, ничего не предвещало дождя, и Зоя, вместе с мужем Иваном быстро управились, разложив чеснок на старой рогожке. Вечером зашла Нюра Лучникова, про комбикорм спросила, может слышала Зоя, будет ли выдавать совхоз, или самим покупать придется...