Рассказы и истории

Микрофон взвизгнул, и зал на триста человек разом замолчал. Я держал в руке бокал — армянский коньяк, я сам выбирал его к этому вечеру, — и по тому, как Геннадий Павлович вцепился в стойку микрофона, понял: сейчас будет грязь! — А давайте-ка, господа хорошие, — заорал он, и динамики ударили по ушам, — покажем, кто тут главный! Триста человек. Лучший ресторан Екатеринбурга. Губернатор за моим столом, журналисты у дальней стены, партнёры, чиновники, банкиры. Тридцать лет заводу «Гефест». Тридцать...

Когда Колька впервые пришел ко мне, босой, с расцарапанными коленками, я еще думала, что накормлю и отправлю. Накормила. А отправить не вышло. Жила я тогда в Ельцах одна с матерью. Отца давно не было, фотография его на стене выцвела до желтизны, только глаза еще проступали, светлые, спокойные. Мать Раиса Петровна держала дом крепко: огород ровный, забор покрашен, половицы скрипели под ее тяжелым шагом так, что даже кот заранее уходил в сени. А я мечтала. Сколько себя помню – тянуло к школе, только по другую сторону парты...

— Татьяна, ты вообще в зеркало смотришься? Она стояла у трюмо в прихожей и застёгивала серёжку. Небольшую, серебряную, с тёмно-синим камушком. Именно под костюм. Александр вышел из спальни уже в галстуке, в том самом, бордовом, который стоил, по его словам, столько, сколько она «зарабатывает за неделю своей беготни по зубным». — Смотрюсь, — сказала она спокойно. — И что видишь? Татьяна Сергеевна повернулась к нему. Пятьдесят два года, тёмно-синий костюм из плотной ткани, пучок на затылке, минимум косметики...

Работа редко идет строго по инструкции. Где бы человек ни трудился, всегда находятся ситуации, которые невозможно предусмотреть ни в одном учебнике или должностной инструкции. Иногда это трогательные моменты, иногда настоящий абсурд, а порой истории, которые потом пересказывают годами...

На белой дверце холодильника почти каждое утро висела записка. Обычный тетрадный листок, оторванный наспех, сложенный пополам и прижатый круглым магнитом — красным, с отколотым краем. Почерк у мамы был быстрый, чуть наклонный, будто она всё время куда-то спешила даже на бумаге. «Суп на плите». «Хлеб в буфете». «Ключ у тёти Нади». «Не забудь шарф». Иногда внизу стояло короткое: «Приду поздно». Иногда — «Разогрей сам». Иногда — «Не бегай без шапки». Серёже казалось, что эти записки с ним разговаривают тоном учительницы, а не мамы...

Каша снова оказалась не такой. Марина поставила тарелку на стол, не успела отойти и двух шагов, как за спиной раздался этот звук. Тихий, протяжный, нарочито слабый выдох, который Нина Павловна умела делать так, будто каждый вздох давался ей с трудом. — Солёная, — сказала свекровь. Не пожаловалась, нет. Просто произнесла, как приговор. Чуть откинулась на спинку стула и накинула шаль поверх халата, хотя в кухне было двадцать два градуса и у Марины на лбу уже к восьми утра выступал пот от духовки. — Я солила как обычно...

Нитку я заметила не сразу. Она была вшита в корешок тетради – бледно-сиреневая, суровая – и отмечала один-единственный разворот. Середину апреля восемьдесят пятого года. Мамину квартиру я разбирала третью неделю...

— В субботу папа приезжает, — сказала Наташа и поставила чайник на плиту так, будто точку поставила. Воскресный обед как раз дополз до компота. Мишка перестал болтать ногами под столом и поднял голову: — Какой папа? У нас же деда Паша есть...

— Вера, мне нужно тебе кое-что сказать. Она стояла у плиты и помешивала суп. Илья сидел у неё на левом бедре, тяжёлый и тёплый, как грелка. Четыре месяца. Уже умел держать голову и смотреть на людей с серьёзным видом маленького учёного. — Подожди секунду, пригорит. — Она убавила огонь. — Ну, что? Дмитрий стоял в дверях кухни, не снял куртку. Вера это заметила боковым зрением. Обычно он сразу вешал куртку на крючок в прихожей. Это было их маленькое противостояние последние полгода: она просила вешать куртку, он забывал...

Светка с Юркой знали друг друга с детства, жили в деревне Семеновка почти по соседству, через четыре дома. Детьми носились по деревенской улице, летом барахтались в небольшой речушке Песчанке, мальков ловили, а когда подросли, гурьбой ходили в лес за грибами. Там их было много, возвращались всегда с полными корзинками. Когда Светка повзрослела, превратилась в ладную красивую девушку. Не любила она длинную зиму, и всегда ждала весну, когда все кругом расцветало, благоухало и уже душа замирала, очень хотелось ей влюбиться так, чтобы на всю жизнь...

Заикаться Матвей начал с шести лет. Он никому не говорил, что тогда случилось, да и сам постарался как можно быстрее забыть, но вот говорить, как раньше, больше не мог. Матвей открывал рот, чтобы ответить на уроке, и воздух застревал в горле, словно там кусок хлеба застрял. «Ко-ко-ко-ро-ва», – выдавливал он. Класс хохотал. – Заика! – кричали мальчишки. – Отсталый! – кричали девчонки. Заступиться за Матвея было некому: жил он с бабушкой Зинаидой, которая не вставала с кровати. Матвей приходил после...