Почти как у Горького. Эпизод 3.
Сама по себе встреча с соседкой ничего не значила. Смешно. Смешно и грустно. Обитал он здесь уже много лет. Как минимум восемнадцать. После армии он переехал сюда официально, с пропиской, а до того часто бывал в гостях. Сначала с родителями, потом, став постарше, приезжал один или с сестрой. Весь трагикомизм заключался в том, что всё это время Аделаида Серафимовна жила рядом, но виделись они всего-то раз пятьдесят... Подсчитать точное количество встреч было, конечно же, невозможно, но, всё равно, очень редко они пересекались. Последний раз лет пять или шесть назад, наверное. Нет, она же была на поминках. Значит, два с половиной года назад. Всего-то, а как изменилась старушка. Поначалу-то Иван и не признал её даже...ну, или забыл, как она выглядит. Как бы там ни было, а информация оказалась весьма ценной. И если бы не Аделаида Серафимовна – так и не узнал бы Иван ничего. Нужно срочно звонить Римме. Похоже это её проделки. Или нет...он же не уточнил у бабули, когда этот инцидент имел место быть.
- Алло, Риммушка... Привет, любимая – и тут Ивану пришла в голову интересная мысль – я сейчас у себя в квартире... Что значит в какой...? В своей, естественно... Ты не могла бы приехать сюда...
Иван был почти уверен, что она откажется. Уже задав свой вопрос, он понял, что погорячился. Но... Но она ответила просто и лаконично
- Хорошо, Ванечка. Только напомни мне, пожалуйста, адрес...
Интересно, а у Аделаиды Серафимовны родственники есть какие-нибудь... Задал вопрос Иван самому себе и тут же ответил – навряд ли. Буквально сразу ассоциативно ему на ум пришло другое воспоминание. Его отец был детдомовский и с этой стороны никакой родни, естественно, у Ивана не было... До тех пор, пока не произошёл один интересный разговор.
Как-то раз Иван нос к носу столкнулся на улице с дядей Петей. Пётр Михайлович Арсентьев был другом его отца, скорее даже не отца, а семьи и в прежние времена довольно часто к ним в гости захаживал. Человек с потрясающим чувством юмора, неисправимый оптимист и весельчак. Как только он появлялся, то в доме начинался праздник. Он приходил к ним, когда они жили ещё на Полевой улице, потом, после переезда в Черкасский проезд. После смерти же Марины Яковлевны появляться стал всё реже и реже. И последний раз Иван видел его на свадьбе своей сестры.
Так, вот, именно тогда-то и узнал Иван страшную тайну, что есть у него, оказывается, ещё и бабушка, и дедушка. Дядя Петя, хорошо выпив, хорошо – это мягко сказано, он просто нажрался до поросячьего визга – подсел к Ивану и, приобняв, неожиданно изрёк, заплетающимся языком
- Ну, что, Ванюша, когда в деревню-то поедем... Бабку с дедом твоих проведаем... А то помрут старики, невзначай и внука с внучкой так и не увидят...
- Дядя Петя, какие бабушка с дедушкой...? Папа же детдомовский...?
- А, брось ты, Ванька... Какой он детдомовский...
Тут кто-то из гостей его позвал, и дядя Петя пошёл снова поздравлять молодых. Иван сам не свой пошёл на балкон и достал из тайника в тумбочке сигареты. Тогда он курить только начинал и старался не афишировать свою вредную привычку, особенно перед сестрой – она бы его убила. До самого вечера это известие мучило его как заноза, но дядя Петя был недоступен, поскольку просто-напросто спал. Непробудным, мертвецким сном старого алкоголика. Они с отцом и раньше хорошо поддавали, но таким Иван видел его в первый и последний раз.
В следующий раз они встретились, случайно столкнувшись на улице, уже только через пять лет.
- Здравствуйте, Пётр Михайлович… – едва разглядев знакомый профиль – нос с приметной горбинкой и хитрый прищур – тут же поздоровался Иван.
- Простите, молодой человек, Вы ошиблись… – и Пётр Михайлович, а это был всё-таки он, потому что ошибиться Иван никак не мог, сильно сдавший за эти годы, ссутулившись, прошмыгнул мимо.
Иван решил выйти на балкон покурить. Перекошенная балконная дверь долго не хотела открываться, но, в конце концов, поддалась его настойчивым усилиям. Здесь, в этой квартире, он на балкон почти не выходил – ну, разве что, иногда зимой снег сбросить – потому как бабушка разрешала ему курить либо в коридоре, либо на кухне. Кстати, Яков Казимирович тоже был курильщиком ещё тем – дымил аки паровоз. Странное всё-таки сравнение курящего с паровозом, но это русский язык. После же, как не стало бабушки, так и разрешения спрашивать стало не у кого. Сегодня ж, когда вот-вот должна была приехать Римма, он решил не портить и без того затхлую атмосферу своего жилища. Во время их первого свидания у неё на квартире она не сказала ему ничего, но после морщила свой очаровательный носик каждый раз, как он доставал свой портсигар... молча правда.
Вид с балкона ему не понравился. Да, собственно говоря, он и не обращал никогда особого внимания на окружающий ландшафт. Ну, помойка прямо под окнами, безобразный такой ржавый контейнер, который вывозили раз в две недели, а то и в месяц, и что... Куцые, облезлые кусты непонятного назначения и названия и огромные, полу засохшие стволы лип и вётел, там и сям торчащие посреди небольшого дворика, зажатого со всех сторон безликими высотками. Даже детской площадки, какой-никакой плохонькой, здесь не имелось. Хотя и втиснуть её тут было некуда, даже совсем крошечную. Иван улыбнулся своим мыслям – вот уж кому песочница и карусель точно не актуальна, так это ему, в ближайшее время, как минимум.
...Со своим отцом он поругался ещё, будучи в армии. Поскольку были они друг от друга далеко, то скандала, как такового не последовало. Просто в очередном письме отец сообщил ему, что собирается снова жениться. И что жить они будут у них. Иван поначалу хотел лично высказать ему всё, что он думает по этому поводу и даже пошёл к замполиту чтобы выпросить себе отпуск. Отпуска Ивану не дали, мотивировав тем, что это, мол, случай не экстренный и не смертельный-то уж точно. Замполит даже руками развёл, посмеявшись над казусом – такого случая в его практике ещё не было. И попытался посочувствовать – ты, солдат, в голову не бери, лучше смирись... Но на разминирования его после того не брали почти месяц. Мало ли что... Неся службу, то в карауле, то дежурным по штабу или в роте, да в столовой – начальником над провинившимся – Иван долго размышлял над незавидной своею судьбой. Сержант Рябушкин, дежуривший тогда вместе с ним и видевший все его мучения сильно был удивлён, а когда Иван в порыве, неизвестно, правда, в каком, всё ему рассказал, дал весьма дельный совет
- А ты возьми, да исчезни. Исчезни из его жизни сам... Начни жизнь по-новому...
- Как это...?
- Просто смени отчество и фамилию... Сейчас это сделать запросто...
Тогда они были два друга не разлей вода – два сержанта, два Ивана и оба Павловичи, да ещё и одногодки вдобавок. Ковалёв и Рябушкин.
Сигарета давно погасла. Иван бросил окурок вниз. Во-первых, на балконе у него пепельницы не было, а во-вторых весь газон под окнами, на котором почему-то не росло ни одной травинки, был усеян бычками, пустыми сигаретными пачками, пластиковыми и стеклянными бутылками и вообще бог знает каким мусором. Господи, и вот ради этой-то элитной помойки тире свалки его собирались выкинуть на улицу...ну, или просто лишить жилья. Да, быть коренным москвичом – это круто. Престижно и, в какой-то мере, даже выгодно. И понять психологию провинциального жителя, в принципе, можно – по мнению большинства жителей маленьких захолустных городков, да и областных центров тоже, Москва — это центр вселенной, сосредоточие, так сказать, цивилизации и не закрытый пуп земли. И зацепиться за неё руками, ногами, зубами и другими выступающими частями тела – это даже не мечта, а смысл жизни миллионов маленьких человечков. Да и сам Иван, по большому счёту, не был москвичом. Просто ему повезло. Повезло с рождением. Неизвестно уж дико или не дико, но сей факт оспаривать никто не собирался. Если Яков Казимирович восемнадцатилетним пареньком приехал в Москву из Гданьска по Коминтерновской путёвке, то это не значит, что он собирался остаться здесь насовсем. Задержавшись по делам, он встретил красивую семнадцатилетнюю девушку с не менее красивым и необычным, по тем временам, именем Лариса. Которая приехала из города Гродно. И больше они не расставались.
Иван, по своей неистребимой привычке, тряхнул головой, отгоняя наваждение. Что сегодня такое на него нашло, он так и не понял. Чёрт, почти как у Горького, усмехнулся про себя Иван – как там...детство, юность, мои университеты... Помнится, в школе по литературе изучали это произведение. Порою, конечно же, полезно повспоминать, но не сейчас же... Что-то Римма задерживается, подумал Иван, доставая очередную сигарету. Или нет, лучше пойти выпить кофе. В раздумьях, он ещё разминал в пальцах сигарету, когда возле соседнего подъезда остановилось такси. Но когда появилась оттуда эта красавица, он судорожно сжал пальцы, и сломанная сигарета полетела вниз. Сегодня Римма была чудо, как хороша – в короткой, тёмно-синей, плиссированной юбке и белой кружевной блузке. Тёмные очки, похоже те же самые, что были на ней в ту первую встречу, придавали ей образ таинственной незнакомки. А светлые волосы были собраны в очаровательный хвостик.
- Дэвушка, а дэвушка, Вам номэр квартыры нэ подсказат...? – не удержался и с хохмил Иван, имитируя кавказский акцент. Возможно и не стоило кричать на весь двор, поскольку по тёплому времени года многие окна были распахнуты настежь, но... какое это имело значение. Римма резко вскинула голову вверх, видимо, собираясь ответить наглому грузину или армянину, но, увидев на балконе Ивана, только улыбнулась и помахала ему рукой. Цок-цок-цок пронеслось по-над выщербленным старым асфальтом. И Римма скрылась в подъезде, двери в котором не закрывались по причине оторванных петель и глубокой старости. Сколько себя Иван помнил каждый год к зиме их ремонтировали – вешали новые петли и пружины, чтобы они хоть как-то закрывались – и каждую же весну, как только становилось тепло, пружины исчезали, а крепёж отрывался, потому как добрые люди засовывали в косяки камни и палки... чтобы проветривалось...а то пахнет, видите ли, на лестнице нехорошо...
А ведь, она тоже не москвичка – промелькнула в голове у Ивана мысль пока он шёл открывать входную дверь. По редким обмолвкам и замечаниям он понял, вернее догадался, что её отец был крупным чиновником в Ростовской области.
- Привет, Ванечка... Я так рада тебя видеть… – эта её очаровательная привычка нравилась ему больше всего. Как будто и не они вовсе сегодня утром встали с одной кровати.
- Что, давно не виделись...?
- Давно, Ванечка, очень давно... Целый день… – она сняла очки и убрала их в сумочку. Этот аксессуар они выбирали вдвоём, почти два часа проторчав в торговом центре. В итоге сумочка понравилась им обоим, и они были счастливы, словно дети, которым подарили новую игрушку.
- Зачем ты одела тёмные очки, когда на улице уже темно… – Иван никогда не любил эту деталь туалета и всегда удивлялся, как можно их носить в темноте...и так-то ни хрена не видно...
- Не знаю... Привычка – она сомкнула свои тонкие руки у него на спине, а потом умостив причёску на груди, вздохнула – я так соскучилась...
Ради таких моментов стоило жить. Только сейчас Иван наконец-то понял, чего ему не хватало все эти годы. Именно этого... Он молча перебирал её густые волосы, вбирая в себя их аромат. Он делал так каждый раз, когда они обнимались
- Что, уже пора краситься...? – вдруг встрепенулась она ни с того, ни с сего.
- Зачем...? – от неожиданности Иван даже не нашёлся что ещё ей сказать.
- Тогда скоро я стану рыжей...
- Зато перестанешь быть похожей на домовёнка...
- Ах, ты ж… – она попыталась его оттолкнуть, но Иван мгновенно её сграбастал и прижал к себе...
Римма трепыхалась недолго, а потом впилась в него страстным поцелуем. Наконец оторвавшись, она начала крутить головой, осматриваясь вокруг. А Иван съехидничал
- Вот с этого и надо было начинать... А то целоваться сразу полезла...
Когда Римма была чем-то недовольна, она так забавно морщилась, что удержаться от улыбки было сложно. Во время перепалок и мелких стычек, а бывало такое между ними частенько, Иван иногда ловил себя на мысли, что он специально её провоцирует дабы насладиться её бесподобной мимикой. Эта особенность у Риммы была вообще очень ярко выражена – она могла смеяться и плакать практически одновременно. Но сейчас ему было не до смеха. Он вдруг, совершенно ясно и чётко осознал, что больше всего боится её потерять и в то же время ему предстоял серьёзный разговор. Да, да именно очень серьёзный – Иван уже давно для себя всё решил и приглашение её сюда, в эту квартиру было хоть и спонтанным, но осознанным. Закончив осмотр, Римма, по-хозяйски уперев руки в бока, насмешливо заявила
- Ты хочешь сказать, что я в этом бардаке буду жить...? – от удивления у Ивана чуть не отвалилась челюсть, благо он успел её вовремя поймать. К такому повороту событий он явно был не готов
- Да я…. В общем-то и не рассчитывал на...
- Рассчитывал-рассчитывал, мой милый... Да, уборки здесь много и ремонт не помешает... Но мне понравилось... Уютненько тут… – и она продолжала смотреть на него таким же язвительным взглядом, словно собиралась продолжить, мол, чего встал, а ну, бегом мусор выносить...
Иван застыл аки соляной столб посреди прихожей. Он был в полном нокауте.
- Пойду я, пожалуй, покурю...
- Иди... Иди, проветрись немного… – и она опять поморщилась. Теперь уже, видимо, при упоминании о перекуре.
С чего же, всё-таки, начинать, в который раз спрашивал себя Иван. Да, Римма ему нужна – это однозначно, но всё остальное... А пошло оно всё, к чертям собачьим...и, выбросив окурок, он решительно пошёл искать Римму. В маленькой комнате, та которая с балконом её не было, в проходной, что считалась, якобы, большой, тоже, а в комнату, которая раньше была бабушкина, он только заглянул, услышав звук льющейся на кухне воды. Войдя туда, он просто оторопел – Римма, повязав фартук из дерматина, тот, что он приволок с работы, мыла посуду. Заворожённо глядя, на то, как ритмично двигаются её локти и плечи, он обессиленно прислонился к облезлому дверному косяку. Услышав шаги, Римма обернулась, не прерывая процесса
- Что с тобой, любимый... Ты будто лимон съел...
- Да что-то нехорошо мне...
- Это у тебя от курения... Сядь, посиди... Я скоро закончу...
Подол её юбки подрагивал в такт движениям рук, а когда она вытягивалась в струнку, убирая в посудный шкаф тарелку или чашку, то и вовсе приподнимался, открывая стройные ноги во всю длину. Он, как загипнотизированный, смотрел на то, как Римма моет посуду, а в голове маленьким молоточком звенела одна единственная мысль – любимый. Она назвала его любимым...
- Риммушка, нам нужно поговорить...
- Ванечка, дай мне спокойно домыть.... Сейчас я закончу, и мы поговорим... Хорошо...?
- Хорошо, любимая...
Нет, как же ему всё-таки нравилось это слово. Оно, словно шоколадная конфета обволакивало горло и ещё долго оставалось мягким и приятным послевкусием.
Ссылки на предыдущие части цикла: