Дни слились в бесконечную серую полосу. Катя работала сутками. Она мыла полы в коридорах, бесконечных, как её одиночество. Кормила с ложечки тех, кто не мог держать руку. Выносила черные мешки с ампутированными конечностями в морг.
Она видела смерть каждый день.
В первую неделю умер молодой парень-мотоциклист. Сепсис. Он кричал от боли, звал маму. Катя держала его за руку, пока он не затих.
Потом она пошла в бельевую, упала на кушетку и смотрела в потолок сухими глазами. Плакать она разучилась.
Зоя Петровна, несмотря на суровый вид, взяла над ней негласное шефство.
— Ковалёва, иди поешь, — говорила она и ставила перед Катей тарелку больничной каши. — Кости одни остались, ветром сдует.
— Не хочу.
— Позавтракай, говорю. Силы нужны.
Катя взяла ложку. Каша безвкусная, как клейстер, но она заставляла себя глотать.
Она жила в бельевой — крохотной комнатке без окон, заставленной стеллажами с простынями и наволочками. Спала на узкой кушетке и укрывалась больничным одеялом. Мылась в санитарной комнате ночью, когда отделение затихало.
Стирала одежду в раковине, сушила на батарее.
Денег не тратила ни копейки. Ела то, что давали в столовой (санитаркам разрешали доедать остатки), или то, что приносила Зоя Петровна.
Девушка стала незаменимой. Тихая, быстрая, безотказная.
— Катя, в пятой рвота!
— Бегу.
— Катя, каталку в операционную!
— Сейчас.
Врачи её не замечали. Для них она — низшая каста, мебель, функция. «Эй, санитарка, убери здесь».
Но она впитывала всё. Слушала разговоры в ординаторской, пока мыла там полы. Запоминала названия лекарств, диагнозы, методы лечения, когда выносила мусор из процедурной.
Однажды ночью Катя дежурила у поста (медсестра отлучилась) и заметила, как у пациента в реанимационном блоке изменились показатели на мониторе. Писк стал частым, ритм сбился.
Катя ворвалась в ординаторскую.
— Там у Иванова фибрилляция!
Дежурный хирург, сонный и злой, вскочил.
— Ты чего несешь, поломойка?
— Монитор пищит! Давление падает!
Врач побежал в палату. Успели, завели сердце.
Потом хирург вышел и вытер пот со лба. Посмотрел на Катю. Она стояла со шваброй.
— Откуда знаешь про фибрилляцию?
— Я поступаю в медицинский. Книжки читала.
Врач хмыкнул.
— Ну, молодец, глазастая.
Это первая похвала за месяц.
Август подходил к концу. Ночи стали холоднее.
Катя пересчитала свои сбережения. Зарплата (крошечная, но честная) плюс сэкономленное. Хватит на халат, канцелярию и проездной.
30 августа она поехала в университет и получила место в общежитии в комнате 412.
Она прощалась с Зоей Петровной и впервые почувствовала что-то похожее на грусть.
— Спасибо вам, — сказала она и отдала ключи от бельевой. — Вы меня спасли.
Зоя Петровна махнула рукой.
— Иди учись, Ковалёва. Станешь врачом — не становись сволочью. Помни, как полы мыла.
— Я не забуду.
— И это... — Старшая сунула ей в карман шоколадку. — Заходи, если что. Подработку всегда найдем.
Сентябрь закружил учёбой.
Катя сидела на лекциях с прямой спиной и записывала каждое слово профессора. Она отличалась от однокурсников. Те — вчерашние школьники, веселые, шумные, в модных шмотках, с родительскими деньгами на картах. Они обсуждали вечеринки, новые айфоны, сплетни.
Катя носила одни и те же джинсы, серый свитер. Её взгляд тяжелый, взрослый, ведь летом она увидела изнанку жизни.
Она ни с кем не дружила.
— Ковалёва, пошли в столовку?
— Нет денег.
— Ковалёва, дай конспект?
— Сами пишите.
Её прозвали серой мышкой. Шептались за спиной: «высокомерная», «странная», «нищая».
Она относилась к мнению однокурсников равнодушно. У неё цель - получить красный диплом, закончить ординатуру, построить карьеру и добиться независимости.
Телефон она не включала. Купила новый, кнопочный, самый дешевый, с новой симкой. Номер знали только в деканате и на работе (она продолжала брать дежурства по выходным).
Однажды она выходила из корпуса университета и увидела знакомую машину. Чёрный джип Виктора.
Он стоял у ворот и вглядывался в толпу студентов. Катя поразилась, как постарел и осунулся отец. В руках он держал пакет — наверное, с едой или вещами.
Катя отступила в тень колонны.
Ей хотелось броситься к нему, обнять, спросить про маму, про Тёму, почувствовать запах родного одеколона.
Но в голове звучал голос Елизаветы: «Ты неблагодарная, ты разрушила семью».
Возвращение исключено.
Она натянула капюшон толстовки пониже, смешалась с группой иностранных студентов и прошла мимо, в двух метрах от отца. Он скользнул по ней взглядом, но не узнал. В серой одежде, сгорбленная, она стала чужой.
Катя завернула за угол и побежала до остановки, она задыхалась от боли.
«Так надо. Я умерла для них. А они — для меня».
Вечером в общежитии соседки — Лена и Света — устроили посиделки, звучали музыка и смех.
— Катька, хватит зубрить! Давай с нами!
— У меня завтра коллоквиум по анатомии. Черепные нервы.
— Ты скучная! Когда же веселиться, если не сейчас?
Катя посмотрела на них поверх учебника.
— Я поступила для учебы. А то, что у вас — это детский сад.
Она вставила беруши и вернулась к латыни. Мертвый язык для опустошенной души успокаивал.
Зима накрыла общежитие ледяным колпаком. Старые рамы пропускали сквозняки, студенты спали в свитерах, а батареи едва теплились, словно насмехались над обитателями. Но в комнате 412 температура накалилась до предела не из-за отопления, а из-за ненависти.
Света, рыжая соседка, невзлюбила Катю с первого дня. Она завидовала этой серой мыши, нищенке в застиранных джинсах, ведь преподаватели смотрели на неё с уважением. Катя знала ответы на все вопросы, получала автоматы по всем зачетам. А Света, дочь обеспеченных родителей, с трудом вытягивала на тройки, и то приходилось бегать за профессорами с пакетами дорогих подарков.
— Опять зубришь, лицемерка? — Света вернулась с вечеринки, с громким хлопком двери. Часы показывали два ночи. — Свет выключи, глаза режет.
Катя сидела за столом под маленькой настольной лампой. Завтра самый сложный экзамен по гистологии.
— Я готовлюсь. Потерпи.
— Я спать хочу! Вырубай шарманку!
Света подошла и выдернула шнур из розетки. Комната погрузилась в темноту.
— Ты не одна живешь, Ковалёва. Вали в коридор, если такая умная.
Спорить бесполезно, и Катя молча собрала учебники. Она взяла одеяло, вышла в холодный коридор, села на подоконник под тусклую лампочку.
Мимо проходили студенты, кто-то болтал на лестнице. Катя куталась в одеяло и вчитывалась в строение клеток. Ей нужно сдать на отлично. Это её билет в жизнь.
Утром Катя вернулась с экзамена с заветной «пятёркой» в зачетке и обнаружила сюрприз.
Её кровать залита чем-то липким и красным. Вишневый сок. Или дешевое вино. Пятно расплылось по матрасу, пропитало подушку.
Света и Лена сидели за столом, пили чай и хихикали.
— Ой, Катька, прости! — Света сделала невинные глаза. — Рука дрогнула. Случайно вышло.
— Ненароком... — Катя подошла к кровати. Тронула мокрое белье. Спать на этом нельзя. Матрас испорчен.
Внутри поднялась холодная, бешеная злость. Она повернулась к соседкам.
— Вы сделали это специально.
— Докажи! — Света фыркнула. — И вообще, скажи спасибо, что мы тебя терпим. Ходишь тут, воняешь больницей. Трупами несет от твоих шмоток.
Катя шагнула к столу. Схватила кружку Светы — любимую, с котиками, полную горячего чая.
— Эй, ты чего?!
Катя одним движением выплеснула чай в открытый ноутбук Светы.
Жидкость зашипела на клавиатуре. Экран мигнул и погас.
— Ой, — сказала Катя ледяным тоном. — Рука дрогнула. Случайно.
Света вскочила, лицо перекосилось от ярости.
— Ты... Ты сдохнешь! Это макбук! Он сто штук стоит!
Она кинулась на Катю с кулаками. Та не отступила. Почти год работы в хирургии, где приходилось усмирять буйных больных, научил её держать удар. Она перехватила руку Светы, больно и жестко выкрутила запястье.
— Тронь меня еще раз — сломаю пальцы, — прошептала она в лицо соседке. — Я знаю анатомию. Мне известно, как сделать больно, чтобы следов не осталось.
Света взвизгнула, отшатнулась. В её глазах плескался страх. Тихая зубрилка показала зубы.
— Ты больная! Психопатка! Я коменданту скажу!
— Иди. Расскажи про вино на кровати. И про то, как ты вчера по телефону договаривалась купить зачет по анатомии. Я слышала слова препода и сумму. Декан очень заинтересуется.
Света побледнела.
— Дрянь... — прошипела она.
Катя взяла свои вещи, сдернула мокрое белье.
— Я иду на смену и вернусь утром. Если кровать не будет сухой и чистой — я пойду в деканат.
Она вышла и грохнула дверью. Руки тряслись, но на лице блуждала злая, торжествующая улыбка.
Продолжение.
Глава 1. Глава 2. Глава 3. Глава 4. Глава 5. Глава 6. Глава 7. Глава 8. Глава 9. Глава 10. Глава 11. Глава 12. Глава 13. Глава 14. Глава 15. Глава 16. Глава 17. Глава 18. Глава 19.