— Именно. Я пыталась оформить опеку, собрала все документы. Но мне отказали. Разъяснили, раз мне двадцать два года, снимаю комнату, не замужем, зарплата маленькая, то не положено. Ребёнку нужна стабильная семья.
Прадедушка стукнул палкой по полу.
— Это мы благополучная семейка с хорошим достатком? Да еще вот с такими пенсиями? – он широко развел руками. - Старики одной ногой в могиле?
— Петрович, тише, — прабабушка положила руку ему на плечо. — Девочка слышит.
Он замолчал, отвернулся к окну. Елизавета продолжила:
— Я приехала, чтобы спросить: вы можете взять Катю? Оформить опекунство? Совершенно ясно, я не оставлю вас без поддержки. Пришлю деньги, приеду при первой возможности. Но формально она останется с вами. По закону это единственный выход.
Прабабушка посмотрела на мужа. Тот молчал и глядел в окно. Она вздохнула.
— Мы старые, больные. Мне семьдесят два, ему семьдесят пять лет. Я еле хожу — сердце, давление. Он на палке передвигается — ноги отказывают. Как мы ребёнка поднимем?
— Я понимаю, это тяжело. Но другого выхода нет. Если вы откажетесь, Катю отправят в детский дом.
Прабабушка всплеснула руками.
— В детдом? Господи, нет, ни за что! Не отдам правнучку в казённый дом! Там детей обижают. Я по телевизору видела, как там...
— Тогда возьмите её. Пожалуйста. Я буду помогать всем, чем смогу. Деньгами, вещами, приеду сама, когда каникулы. Катя послушная, не капризная. Вы справитесь.
Прадедушка повернулся от окна и посмотрел на Елизавету тяжёлым взглядом.
— А ты? Почему ты не сопротивляешься? Не пытаешься доказать, что можешь воспитать ребёнка? С чего вдруг сразу на нас перекладываешь?
Елизавета сжала кулаки.
— Я борюсь. Целую неделю ходила по инстанциям, собирала справки, писала заявления. Но мне отказали. Окончательно. Сказали, приходите через пять лет, когда замуж выйдете и жильё купите. А Кате сейчас три года. Она не может ждать пять лет в детском доме.
Прадедушка помолчал, потом замотал седой головой.
— Правильно говоришь, деваться некуда. — Он посмотрел на Катю. Девочка сидела неподвижно и сжимала в руках куклу. — Возьмём. Родная кровь. Придется приютить.
Прабабушка вытерла слёзы.
— Живи у нас, правнучка. Лишь бы сил хватило нам старым. Как-нибудь справимся.
Елизавета выдохнула, у нее упал камень с плеч. Первый шаг сделан — Катя не окажется в детдоме. Прабабушка и прадедушка позаботятся о ней, дадут крышу над головой, еду, тепло. Не идеально, но лучше, чем казённые стены.
— Спасибо вам. Огромное спасибо. Я не забуду это. Обещаю.
Прабабушка встала, подошла к Кате. Опустилась на колени перед девочкой, взяла её маленькие руки в свои морщинистые ладони.
— Катенька, деточка моя. Ты останешься с нами, с прабабушкой и прадедушкой. Мы будем тебя любить, беречь. Ты не бойся, мы тебя в обиду не дадим.
Катя смотрела на неё пустым взглядом. Не отвечала, не реагировала. Прабабушка погладила её по голове, по щеке. Слёзы капали на пол.
— Бедная моя девочка. Что же с тобой сделали. Господи, помоги ей.
Елизавета отвернулась, смахнула слезу. Прадедушка сидел неподвижно, сжимал палку. Лицо каменное, но губы дрожали.
Прабабушка встала, вытерла глаза передником.
— Ну что, посидим, чайку попьём. Калачи я напекла, ещё тёплые. Катенька, поешь?
Катя промолчала. Елизавета тихо сказала:
— Она почти не ест. С пожара не ест толком. Пару ложек супа, кусок хлеба — и всё. Говорит, не хочет.
Прабабушка покачала головой.
— Горе заедает аппетит. Ничего, пройдёт время, отойдёт. Деточка, ну хоть попробуй калачик. Я с творогом пекла, вкусные.
Она положила калач на тарелку, поставила перед Катей. Девочка посмотрела на тарелку, отвернулась. Прабабушка вздохнула, убрала тарелку.
— Ладно. Потом. Проголодаешься — поешь.
Они сидели за столом, пили чай. Елизавета рассказывала о том, что нужно сделать — оформить опекунство, собрать документы, пройти медкомиссию. Прабабушка кивала, прадедушка слушал молча. Катя сидела рядом с Елизаветой и не произнесла ни слова.
Вечером Елизавета уложила Катю спать в маленькой комнате рядом с горницей. Кровать старая, скрипучая, матрас жёсткий. Одеяло тяжёлое, ватное. Катя легла прямо в одежде и прижала к себе куклу.
— Катюша, тебе здесь нравится? — спросила Елизавета и укрыла её одеялом.
Молчание.
— Прабабушка и прадедушка добрые. Они позаботятся о тебе. Ты не бойся их, хорошо?
Катя закрыла глаза. Елизавета погладила её по голове, поцеловала в лоб.
— Спокойной ночи, малышка. Я рядом, в соседней комнате. Если что — зови.
Она вышла и прикрыла дверь. В горнице сидели прабабушка и прадедушка. Старушка вязала носок, а прадед смотрел в окно.
— Уснула? — спросила прабабушка.
— Лежит. Не знаю, спит или нет. Молчит.
Прабабушка вздохнула.
— Молчит... Бедная деточка. Что у неё в душе творится, представить страшно.
Прадедушка повернулся от окна.
— Справимся мы с ней. Не впервой детей растить. Четверых своих подняли, семерых внуков. И правнучку поднимем.
Елизавета кивнула.
— Я верю в вас. Спасибо вам ещё раз. За всё.
Она провела ночь на диване в горнице. Не спалось — ворочалась, слушала, как за стеной скрипит кровать, как тихо плачет Катя. Хотелось встать, зайти, обнять, утешить. Но не пошла. Дала девочке побыть одной. Иногда одиночество лечит лучше любых слов.
Утро встретило Елизавету скрипом половиц и запахом дров из печки. Прабабушка уже встала, гремела на кухне посудой, топила печь. Елизавета поднялась с дивана, размяла затёкшую шею. За окном серело — рассвет только начинался, снег лежал нетронутый, морозный.
Зашла в комнату к Кате. Девочка лежала на боку и свернулась клубочком под тяжёлым одеялом. Глаза открыты, смотрит в стену. Кукла прижата к груди.
— Катюша, доброе утро. Спала хорошо?
Молчание. Катя даже не повернулась. Елизавета присела на край кровати, положила руку на маленькое плечо.
— Вставай, умоемся, позавтракаем. Прабабушка кашу варит.
— Не хочу кашу.
Голос тихий, хриплый. Первые слова за последние сутки. Елизавета почувствовала облегчение — значит, девочка не замкнулась окончательно.
— Надо поесть. Ты вчера ничего не ела. Совсем ослабнешь.
— Уйди, верни мне маму.
— Катюша...
— Оставь меня.
Резко, почти грубо. Елизавета отдёрнула руку, поднялась. Постояла у двери и глядела на маленькую фигурку под одеялом. Порывалось сказать что-то правильное, нужное, но слова не шли. Все фразы казались пустыми, бесполезными.
— Ладно. Полежи ещё. Когда захочешь встать — выходи.
Елизавета вышла и закрыла дверь. На кухне прабабушка мешала в кастрюле овсяную кашу. Лицо усталое, под глазами синяки.
— Не спала ночью? — спросила Елизавета.
— Не особо. Всё думала про Катеньку. Слышала, она плакала во сне. Намеревалась зайти, да побоялась — вдруг забеспокоится. Старая я, страшная небось для неё.
— Вы милая, обаятельная бабуся. У Кати сейчас горе, и она никого не подпускает. Ни меня, ни вас. Закрылась в себе.
Прабабушка пожала плечами и разлила кашу по тарелкам.
— Беда воздействует на людей по-разному. Кто ревёт взахлёб, кто молчит. Она держит всё внутри себя. Это хуже. — Она поставила тарелку на стол. — Зови её завтракать.
— Отказалась. Говорит, оставить её.
Прабабушка всплеснула руками.
— Как же так? Ребёнок должен есть! Совсем исхудает.
— Я знаю. Но заставлять нельзя. Врачи говорили — не давить, не настаивать. Сама придёт, когда проголодается.
Прабабушка покачала головой, но спорить не стала. Села за стол, начала есть кашу молча. Елизавета тоже опустилась рядом, но аппетита не чувствовала. Ела через силу, ложка за ложкой.
Прадедушка вышел из своей комнаты мелкими шагами, опирался на палку и кряхтел от боли, присел к столу, посмотрел на пустое место напротив.
— Внучка не ест?
— Не хочет, — ответила прабабушка. — Говорит, оставить её.
Прадедушка поковырял кашу ложкой, отодвинул тарелку.
— И у меня нет аппетита. Старость окаянная — все желания пропали.
— Петрович, не произноси глупостей, — одёрнула его прабабушка. — Жить надо. Ради правнучки. Кто её поднимет, если не мы?
— А кто нам протянет руку, когда мы упадём? — Прадедушка посмотрел на неё тяжёлым взглядом. — Ты ж сама знаешь — не жильцы мы. Год, два — и всё. А девчонке три годочка. Когда нас не станет, куда она денется?
Прабабушка замолчала, опустила глаза. Елизавета положила ложку.
— Я возьму её. Как только закончу институт, найду нормальную работу, выйду замуж — заберу Катю к себе. Обещаю.
Прадедушка горько усмехнулся.
— Обнадеживаешь. Жизнь такая штука — надеешься на одно, получается другое. Выйдешь замуж — муж запретит чужого ребёнка. Родишь своих — Катю забудешь. Так всегда.
— Я своих слов на ветер не бросаю, — решительно заявила Елизавета. — Она мне не чужая. Максим мне как брат родной. Катя — моя племянница. Я не брошу её.
Продолжение.