Он подбежал к ней, сел рядом.
— Ты что устроила? Мать в обмороке! Ей скорую вызвали!
— Пусть вызывают, — глухо сказала Катя. — У неё давление. Или сердце. Как всегда, когда что-то идёт не по её сценарию.
— Катя, как ты можешь? Она же тебя любит! Она жизнь на тебя положила!
— Она считала себя совершенством! — Катя вскочила. — А я служила частью интерьера! Пап, скажи честно: вы хоть раз спросили меня, счастлива ли я? Хоть раз?! Вы интересовались оценками, Артёмом, деньгами. А мною ни разу!
Виктор замолчал. Опустил голову.
— Мы думали, у тебя всё хорошо. Ты же не жаловалась.
— Потому что я боялась, что вы меня выгоните! Как бракованную вещь!
— Господи... Катя... Мы бы никогда...
— Теперь это неважно.
К школе подъехала скорая. Врачи побежали внутрь.
— Иди к ней, — сказала Катя. — Ей ты нужнее.
— А ты? Поехали домой. Поговорим.
— Нет. У меня уже нет дома.
— А куда ты пойдешь?
— В общежитие. При университете дают общежитие иногородним. Я подавала документы как провинциалка. Сказала, что прописана в области, у бабушки (хотя дом уже продан). Мне дали место.
— Дадут только в сентябре, а где проживешь два месяца?
— Город большой, я справлюсь.
— Катя, это глупость! Ты же наша дочь, и твоя комната ждет тебя!
— Не ври хотя бы себе, пап. Я жила в вашей квартире как домработница.
Она развернулась и пошла прочь. В голубом платье, с аттестатом в руке, по пыльной дороге.
Виктор смотрел ей вслед и не смел остановить. Он понимал: она права. Они проглядели. Они потеряли её не сегодня. Они потеряли её много лет назад, когда сделали послушной.
Вечером того же дня в квартире Елизаветы и Виктора.
Елизавета лежала в спальне, обложенная подушками. Давление сбили, но сердце болело нестерпимо. Она плакала тихо, в подушку. Виктор сидел на кухне. Саша узнал новости и сразу примчался с работы.
— Ну Катька... Ну даёт... — Он нервно ходил по кухне. — Я думал, она тихоня. А она...
— Она нас уничтожила, — произнес Виктор. — Все смотрели на нас как на прокаженных. Директор руку не подал на прощание.
— Да плевать на директора! Мать жалко!
— А за Катю тебе не обидно? — вдруг спросил Виктор.
Саша замер.
— В смысле?
— Она правду сказала, Саня. Мы её использовали. Ты, я, мать. Мы все на ней ехали. А она везла. И надорвалась.
Саша сел на стул.
— Ну... я же не знал. Она сама... предлагала. Деньги давала, с Тёмой возилась.
— Сама... От страха она это делала. А мы радовались, ведь как удобно.
В комнате заплакал Артём. Он не понимал, почему Кати нет, мама болеет, а папа злой.
— Я пойду к нему, — сказал Виктор и поднялся со стула.
— Пап, а она вернётся? — спросил Саша.
— Не знаю, сын. На ее месте я бы ушел и не оглядывался.
Катя сидела на скамейке в парке. Темнело. Комары звенели над ухом. Платье, такое красивое утром, теперь казалось нелепым маскарадом.
Она переоделась в общественном туалете торгового центра в джинсы и футболку, которые были в рюкзаке (она взяла его с собой утром, словно предчувствовала). Платье аккуратно свернула. Продаст или выбросит.
На счету телефона — двести рублей. В кармане — полторы тысячи (сэкономила на школьных обедах).
Телефон разрывался от звонков. "Мама". "Папа". "Саша".
Она вытащила сим-карту, повертела в руках. Маленький кусочек пластика, связывал её с прошлой жизнью.
Щёлк. Сим-карта сломалась пополам.
Катя бросила обломки в урну.
Сегодня она переночует на вокзале, в зале ожидания. Билет покупать не надо — скажет, что ждёт утреннюю электричку.
Она выживет, у неё нет выбора.
Вокзал жил своей отдельной, грубой жизнью. Железные скамейки в зале ожидания холодили сквозь джинсы и вытягивали остатки тепла. Пахло кислым потом, дешевой выпечкой и въевшейся в стены безысходностью.
Катя сидела в углу, а рюкзак прижимала к груди. Сон не шел. Стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором всплывало лицо матери — белое от боли. И тишина зала после ее слов.
Она встряхивала головой и прогоняла наваждение. Жалеть нельзя, оглядываться тем более.
На табло сменялись рейсы. Люди приходили и уходили, тащили чемоданы, ругали детей, ели бутерброды. Катя казалась невидимкой. Девочка в мятой футболке, с жестким взглядом и усталой спиной.
В кармане лежали полторы тысячи рублей. На эти деньги полагалось протянуть два месяца. До сентября, до общежития.
Утро встретило её ломотой во всем теле и резью в желудке. Катя умылась в вокзальном туалете ледяной водой. Зеркало отразило незнакомку: серые круги под глазами, плотно сжатые губы. От вчерашней «принцессы в голубом» не осталось и следа.
Она купила самый дешевый пирожок с капустой. Съела его медленно и собрала крошки.
Куда же ей отправиться?
Идти в кафе официанткой? Там требуют медкнижку, а денег на нее нет. На стройку? Не возьмут. Раздавать листовки? Мало платят, жилья не дают.
Попробовать в больницу?
Там всегда нехватка рук, текучка. А вдобавок ночные смены, а значит — крыша над головой.
Городская клиническая больница №3, известная в народе как «тройка», принимала всех: и с инфарктами, и с ножевыми, и бомжей с улиц. Огромный серый корпус, похожий на старый завод, возвышался над районом.
Катя вошла в приемный покой. В нос ударил густой, тяжелый запах: хлорка, кровь, спирт и человеческие страдания. Санитарки в застиранных халатах катили каталку с кем-то стонущим. Врачи в помятых костюмах бегали между кабинетами.
Хаос и идеальное место, чтобы спрятаться.
Катя поймала за рукав пробегающую женщину в синем костюме.
— Извините. Мне нужна старшая медсестра. Или кто нанимает санитарок.
Та окинула её быстрым, цепким взглядом.
— Кадровый отдел на третьем этаже. Но они сегодня до обеда. Иди в гнойную хирургию, на пятый. Там вечно людей нет, старшая на месте. Зоя Петровна.
— Спасибо.
Лифт не работал. Катя поднялась пешком. Пятый этаж встретил её запахом еще более страшным. Сладковатый аромат гниения пробивался даже сквозь дезинфекцию.
Она прочитала табличку на двери кабинета. «Зоя Петровна Кравцова», старшая медсестра.
Катя постучала и вошла.
За столом сидела крупная женщина лет пятидесяти. Короткая стрижка, очки на цепочке, взгляд тяжелый, как бетонная плита. Она заполняла графики, при этом яростно царапала ручкой.
— Чего тебе? Родственников не пускаем до пяти.
— Я не родственница. Я работу ищу. Санитаркой.
Зоя Петровна отложила ручку. Сняла очки. Осмотрела Катю с головы до ног: кроссовки, джинсы, тонкие руки, интеллигентное лицо.
— Санитаркой? Ты? — Она усмехнулась. — Деточка, ты этажом ошиблась. Тебе в библиотеку надо или в модели. Здесь ад. Здесь мужиков здоровых выворачивает, а ты сломаешься через час.
— Я выдержу.
— Все так говорят, а потом находят их в обмороке. У нас гангрены, пролежни, ампутации. Бомжей везут пачками. Их мыть надо, брить, памперсы менять. Сумеешь?
— Я много повидала. Я в деревне жила, за лежачей бабушкой ухаживала.
Зоя Петровна прищурилась.
— Документы есть?
— Паспорт, СНИЛС, аттестат. Медкнижки нет.
— Без книжки не оформлю.
— Я сделаю с первой зарплаты. Пожалуйста. Мне позарез нужна работа.
Катя сделала шаг вперед.
— И еще... мне совсем негде жить. Если можно... назначьте мне подряд ночные смены. Или разрешите спать в сестринской. Мне хватит и угла. Только до сентября, потом общежитие дадут.
Старшая медсестра молчала минуту. Стучала пальцами по столу. В её глазах мелькнуло понимание. Она навидалась таких беглянок, сирот, тех, кому некуда идти.
— Жить в больнице запрещено, — отрезала она. — Официально.
Катя опустила голову. Надежда рухнула.
— Но, — продолжила Зоя Петровна, — у нас в подсобке, где чистое белье хранят, есть старая кушетка. Сиди там тихо, как мышь, и усердно работай, и тебя никто не заметит.
Катя подняла глаза.
— Спасибо. Я постараюсь и не подведу вас.
— Посмотрим. Испытательный срок — смена. Прямо сейчас. Халат дам, перчатки в процедурной. Иди к третьей палате, там Кукушкин лежачий. Помой его, перестели чистую простыню — тогда возьму тебя. Не сможешь — выгоню.
Это проверка на прочность.
Катя подошла к палате номер три. Шесть коек, духота. Мужчина у окна, тот самый Кукушкин, лежал и стонал. Спертый воздух сбивал с ног.
Катя остановилась на пороге. Желудок сжался в комок, подкатила тошнота. Инстинкт кричал: «Беги!».
Но бежать некуда. За спиной — вокзал. Впереди — мечта стать врачом.
Она надела перчатки. Взяла ведро с водой, тряпки, чистую простыню.
Приблизилась к кровати.
— Здравствуйте. Сейчас мы наведем порядок. Потерпите немного.
Она работала час. Мыла грузное, рыхлое тело, меняла белье, протирала пол.
Руки дрожали, но она заставила себя отключить чувства. Она представила, что это просто механизм, требовал починки. Биологическая масса.
Когда она закончила, Кукушкин посмотрел на нее мутными глазами.
— Спасибо, дочка. Легче стало.
Катя кивнула и вышла в коридор.
Зоя Петровна стояла у поста и уперла руки в бока.
— Ну как? Живая?
— Живехонька, всё сделала.
Старшая кивнула на дверь в конце коридора.
— Бельевая там. Ключ у дежурной. Халат постираешь сама. Добро пожаловать в ад, студентка.
Так началась её новая жизнь.
Продолжение.
Глава 1. Глава 2. Глава 3. Глава 4. Глава 5. Глава 6. Глава 7. Глава 8. Глава 9. Глава 10. Глава 11. Глава 12. Глава 13. Глава 14. Глава 15. Глава 16. Глава 17. Глава 18.