Город встретил Елизавету недружелюбно. Автовокзал гудел растревоженным ульем, пах бензином, пирожками и грязным снегом. После оглушительной тишины деревенского дома этот шум бил по ушам, оглушал, сбивал с ног. Елизавета вышла из автобуса, поправила лямку сумки на плече и сразу угодила ботинком в серую жижу. Реальность кусалась.
Она побрела к остановке трамвая. Люди толкались, спешили, ругались. Никому нет дела до чужого горя. Здесь, среди бетона и стекла, трагедия Ковалёвых казалась далёкой, почти воображаемой. Словно страшный сон. Но стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором вставало лицо Кати. Маленькая фигурка в окне. Поднятая рука в прощальном жесте.
Елизавета втиснулась в переполненный вагон. Кондукторша с синей сумкой на животе проталкивалась сквозь толпу пассажиров.
— Передаём за проезд! Не задерживаем!
Елизавета полезла в карман, нащупала мелочь. Пальцы наткнулись на сложенный листок бумаги — список лекарств для прадедушки, который прабабушка сунула ей перед отъездом. «Если сможешь, Лизонька, купи в городе, в нашей глухомани такого не найдешь».
Она сжала листок, обязательно купит, даже если придётся голодать.
Дорога до дома заняла сорок минут. Старая пятиэтажка на окраине, облупленные стены, тёмный подъезд. Елизавета поднялась на третий этаж. Дверь коммунальной квартиры, обитая дерматином, имела несколько порезов — следы соседских разборок. Елизавета повернула ключ, толкнула тяжёлую створку.
В нос ударил привычный букет запахов: жареная рыба, застарелый табачный дым и кошачья шерсть. В длинном коридоре горела тусклая лампочка. Из кухни доносились голоса — соседка тётя Люба опять отчитывала своего мужа-алкоголика.
— Где деньги, паразит? Снова пропил?
— Любаня, не шуми, голова трещит...
— Я тебе сейчас такое вывалю, что мало не покажется!
Елизавета проскользнула мимо и постаралась остаться незамеченной. Не вышло. Тётя Люба возникла в дверях кухни — полная, в засаленном халате, с половником в руке.
— О, явилась! Мы уж думали, ты там с концами пропала. Неделю тебя не видно.
— Здравствуйте, тётя Люба. Дела семейные.
— Наследство что ли получила? — Соседка прищурилась. — Хозяйка твоя звонила. Спрашивала, когда за комнату заплатишь. Грозилась выселить, если до пятницы денег не увидит.
Сердце сжалось от неожиданности. Сегодня понедельник.
— Я заплачу. Передайте ей, я всё отдам.
— Сама докладывай. Я тебе не секретарь.
— Ясно.
Елизавета склонила голову набок и скрылась в своей комнате. Повернула защёлку, прислонилась спиной к двери. Вот она, её крепость. Десять квадратных метров. Узкий диван, стол у окна, шкаф, перекошенный от старости. На столе стопки учебников, кодексы, тетради. На полу обшарпанный ковёр.
Здесь холодно. Окна старые, рамы рассохлись, ветер гулял по комнате свободно. Елизавета не стала раздеваться. Бросила сумку, села на диван, обхватила голову руками.
Она пообещала забрать Катю сюда? В эту конуру? К соседям-алкоголикам, к злой хозяйке, к тараканам на кухне? Опека никогда не одобрит такие условия. Прадедушка прав, со всех сторон обступили одни проблемы.
Телефон в кармане вибрировал. Звонок с работы. Борис Игнатьевич, начальник юридической конторы, где она подрабатывала помощником.
— Алло?
— Елизавета, добрый день. — Голос руководителя звучал сухо, по-деловому. — Ты где ходишь? У нас завал. Клиент пришёл, развод, делёж имущества, скандал. Мне нужны документы, а тебя нет.
— Борис Игнатьевич, я отпрашивалась. У меня похороны...
— Помню. Соболезную. Но жизнь продолжается, а заказчики ждать не любят. Завтра к девяти утра жду в офисе. И приготовься работать допоздна.
— Хорошо. Я приду.
Она отключилась. Завтра. Значит, сегодня можно просто лежать и смотреть в потолок.
Нет. Нельзя.
Елизавета встала, подошла к столу. Вытряхнула содержимое кошелька. Две тысячи рублей. И мелочь. Стипендия только через неделю, зарплата — в конце месяца. Аренда комнаты — пять тысяч. Лекарства для прадедушки — ещё тысячи полторы. Еда, проезд...
Денег нет.
Отчаяние накатило холодной волной. Она взрослая, сильная, она справится. Ради Кати.
Она достала из сумки фотографию, она ее забрала у прабабушки. Максим, Ольга и маленькая Катя на фоне того самого дома. Счастливые. Живые. Дом ещё целый, не сгоревший.
— Я найду выход, — прошептала она самой себе. — Я что-нибудь придумаю.
Ночь прошла в бреду. Ей снился огонь, он пожирал не дом Ковалёвых, а её комнату. Стены плавились, учебники горели, а в углу сидела Катя и смотрела на неё с укором. «Ты обещала». Елизавета проснулась в холодной испарине. За окном ещё темно, но город уже просыпался — гудели первые машины, дворники скребли лопатами асфальт.
Она встала, умылась ледяной водой из-под крана на общей кухне. Тётя Люба ещё спала, и Елизавета обрадовалась этой малости. Растворимый кофе, кусок хлеба с сыром, вот и весь завтрак.
На улице мороз ударил с новой силой. Ветер пробирал до костей, пока она бежала до метро. В подземке давка, запах чужих духов и пота. Елизавета прижала сумку к груди, закрыла глаза и представила себя в другом месте. Где тепло и тихо. Но фантазия не работала.
Контора «Юрист. Профи» занимала три кабинета на первом этаже жилого дома в центре. Вывеска солидная, золотые буквы на чёрном фоне, но внутри всё скромнее. Борис Игнатьевич экономил на всём, кроме своего костюма.
Елизавета вошла ровно в девять. Начальник уже сидел за столом, перебирал бумаги. Лысина блестела под лампой, очки сползли на нос.
— Явилась. Молодец. Пунктуальность — залог успеха юриста.
— Доброе утро.
— Некоторые клиенты способны превратить самое солнечное утро в испытание на прочность. — Он кинул ей папку. — Разбирайся. Дело Иванова. Делят квартиру, машину и дачу. Жена хочет всё, муж отказывается отдавать даже малую толику. Классика. Составь исковое, подготовь ходатайства. К обеду чтобы лежало у меня на столе.
Елизавета взяла папку.
— Борис Игнатьевич, можно вопрос?
— Если по делу — валяй. Если про отгул — забудь.
— Про зарплату. Мне нужен аванс.
Борис Игнатьевич снял очки, посмотрел на неё внимательно. Его маленькие глазки-бусинки, казалось, просвечивали её насквозь.
— Аванс? Ты неделю отсутствовала. За что платить?
— Я отработаю. Возьму дополнительные дела. Буду сидеть по ночам. Мне очень нужны деньги. Срочно.
— Всем не хватает финансов, Лиза. — Он откинулся на спинку кресла. — У тебя проблемы? Долги? Кредиторы угрожают?
— Нет. Семейные обстоятельства.
Начальник хмыкнул, постучал дужкой очков по столу.
— Ладно. Дам пять тысяч. В счёт будущей зарплаты. Но пахать придётся как ломовая лошадь. Иванова закончишь — возьмёшься за Колосковых. Там алименты, папаша скрывается, надо найти доходы. Справишься?
— Спасибо, не подведу.
— Не благодари. Иди отрабатывай.
Елизавета вышла в приёмную, села за свой стол. Пять тысяч. Хватит на аренду. Но на лекарства и еду не останется. Придётся искать ещё что-то. Ночная работа? Мыть полы? Писать курсовые студентам?
Она открыла папку с делом Иванова. Чужие дрязги и жадность. Люди грызут друг другу глотки за квадратные метры, а где-то в деревне маленькая девочка мечтает вернуть маму. Контраст бил по нервам. Елизавета заставила себя сосредоточиться. Замелькали буквы, цифры, статьи закона. Работа лечит и отвлекает.
К обеду исковое заявление легло на стол начальника. Борис Игнатьевич пробежал глазами текст, хмыкнул.
— Неплохо. Хватка есть. Ошибок нет. Молодец.
— Аванс...
— Вечером. Бухгалтер придёт, выпишет.
Елизавета вернулась на место. Желудок сводило от голода — бутерброд с утра давно переварился. Но тратить деньги на обед в кафе нельзя. Она достала из сумки яблоко, привезённое из деревни (прабабушка сунула в последний момент), сгрызла его и глядела в монитор.
В три часа дня в дверь конторы вошёл посетитель. Мужчина лет тридцати, высокий, в дорогом пальто, но с каким-то потерянным видом. Он огляделся, увидел Елизавету.
— Здравствуйте. Я к адвокату.
— У вас назначено?
— Нет. Я шёл мимо и прочитал вывеску. Мне нужна консультация.
Елизавета посмотрела на дверь кабинета начальника. Борис Игнатьевич уехал в суд, вернётся не скоро.
— Адвоката сейчас нет. Я его помощник. Могу выслушать, записать на приём.
Мужчина подошёл к столу, сел на стул для посетителей. Снял перчатки, скомкал их в руках. Руки дрожали.
— Понимаете... дело деликатное. Я хочу оформить опеку. На ребёнка.
Елизавета обомлела. Слово «опека» прозвучало неожиданно. Она стремительно положила ручку.
— На какого ребёнка?
— На племянника. Сестра погибла с мужем в аварии. Мальчик остался один. Ему четыре года. Опека не отдаёт. Говорят, я холостяк, работа разъездная...
Он говорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что его перебьют или выгонят. Елизавета слушала и видела себя. Те же слова, та же боль, то же отчаяние.
— Продолжайте, — тихо сказала она.
Продолжение.