Катя села на кровать, огляделась. Стены голые, обои выцветшие, окно выходит на пустырь. Ничего родного, ничего знакомого. Все непривычное и непонятное.
Елизавета пристроилась рядом.
— Знаю, здесь тебе неуютно. Но это ненадолго. Потерпи немного, хорошо?
Катя посмотрела на неё долгим взглядом. Потом тихо спросила:
— А мама с папой правда не вернутся?
Елизавета сжала зубы, чтобы не заплакать.
— Они оба улетели на небо, а оттуда не возвращаются.
Катя кивнула. Легла на кровать, свернулась калачиком, закрыла глаза. Елизавета укрыла её одеялом, поцеловала в макушку. Вышла из комнаты, закрыла дверь.
В коридоре тётя Вера ждала с чашкой чая.
Елизавета взяла чашку, держала в руках, грелась теплом, но пить не стала.
— Как я с ней справлюсь, тёть Вер? Она меня не принимает.
— Время, Лизонька. Дай ей время. И себе тоже. — Тётя Вера вздохнула. — Ложись спать. Сегодня хоронили... Устала небось. Тяжёлый день.
Елизавета вздохнула. Похороны прошли днём, пока Катя оставалась в больнице под присмотром медсестёр. Два гроба, несколько венков, горстка соседей. Короткая панихида, мёрзлая земля, в которую опускали Максима и Ольгу. Елизавета стояла у могил, не плакала — слёзы закончились ещё утром. Оцепенело смотрела на два холмика свежей земли и думала о Кате, она никогда не придёт сюда попрощаться с родителями. Слишком мала, чтобы понять.
— Ложись спать, Лиза.
Елизавета кивнула. Ночь обещала быть длинной, бессонной. Но она устоит ради Кати, той маленькой девочки за дверью, потерявшей весь свой мир за одну ночь.
Деревня, где жили родители бабушки Ольги, находилась в ста двадцати километрах от города. Ехать пришлось на автобусе — старом, скрипучем, с примёрзшими окнами и запахом солярки. Елизавета сидела у окна, Катя рядом — молчаливая, отрешённая девочка глядела в одну точку. Она не задавала вопросов, не интересовалась, куда они едут. Безучастно сидела, сжимала в руках маленькую тряпичную куклу, которую тётя Вера нашла у соседей.
Снаружи тянулись заснеженные поля, редкие деревеньки с покосившимися домами, голые берёзы вдоль дороги. Январь выдался морозным — минус тридцать по ночам, днём чуть теплее. Елизавета закуталась в шарф, но холод всё равно пробирал. Катя сидела в старой куртке на вырост, его подарила соседка, — рукава длинные, воротник велик. Девочка казалась ещё меньше, ещё беззащитнее в этой чужой одежде.
Автобус трясло на ухабах. Елизавета держалась за переднее сиденье, чтобы сохранить равновесие. Катя не реагировала на тряску — сидела неподвижно, как фарфоровая статуэтка. Только пальцы сжимали куклу всё крепче.
— Катюша, мы едем к твоим прабабушке и прадедушке, — тихо сказала Елизавета. — Это родители бабушки твоей мамы. Очень старенькие люди, но добрые. Они хотят тебя увидеть.
Катя не ответила. Даже не повернула голову.
— Твоя бабушка, мамина мама, умерла пять лет назад. А дедушка, мамин папа, ушёл ещё раньше, когда маме твоей исполнилось двадцать лет. Остались только прабабушка и прадедушка. Они очень любили твою маму, теперь хотят заботиться о тебе.
Молчание.
«А может, зря я ввязалась во все это? – горестно подумала Елизавета. – Конечно, у девочки горе, но неужели нельзя вымолвить хоть словечко?»
Она сдалась и отвернулась к окну. Разговор с Катей превращался в монолог — девочка не слышала, закрылась в себе, как черепаха в панцире, и не выходила оттуда ни на какие уговоры.
Автобус остановился на развилке грунтовых дорог. Водитель крикнул:
— Кому в Берёзовку — высаживайтесь!
Елизавета взяла Катю за руку, вышла на мороз. Ветер обжёг лицо, снег скрипел под ногами. Дорога до деревни — ещё два километра пешком. Автобус развернулся и уехал. Они остались вдвоём на пустой дороге.
— Пойдём, — сказала Елизавета и поправила на Кате шапку. — Недалеко осталось.
Девочка шагала медленно, неохотно. Ноги проваливались в снег, куртка висела мешком, из-под шапки выбивались растрепанные волосы. Елизавета тащила сумку с вещами — запасной свитер для Кати, документы, немного продуктов, которые передала тётя Вера. Идти тяжело — дорогу замело, не видно колеи.
Через час показались первые избы. Деревня маленькая — домов тридцать, половина заколочена. Дым из труб поднимался редко. Елизавета вспомнила адрес — улица Центральная, дом десять. Нашла нужную калитку, толкнула. Не открывается — снегом занесло. Пришлось откапывать руками.
Во дворе стояла тишина. Старый сарай, прикрытый брезентом дровяник, заснеженная дорожка к крыльцу. Дом деревянный, одноэтажный, крыша покрыта шифером. Окна маленькие, за стёклами занавески. Елизавета поднялась на ступеньки и постучала.
На крыльце появилась старая женщина в тёмном платке, тёплой кофте и ватных штанах. Лицо морщинистое, глаза красные от слёз. Взгляд остановился на Кате — и женщина ахнула, закрыла рот рукой.
— Катенька... Господи... правнученька моя...
Прабабушка опустилась на колени прямо на пороге протянула руки к девочке. Катя отступила назад, спряталась за Елизавету. Прабабушка застыла, но не потеряла бодрости духа.
— Не узнаёт. Конечно, не узнаёт. Маленькая совсем, последний раз виделись, когда ей годик исполнился. — Голос бабуси дрожал, слёзы полились по щекам. — Заходите, заходите, замёрзли небось.
Они вошли в дом. Тепло, пахло печным дымом, варёной картошкой и старыми вещами. В прихожей развешаны старые полушубки, стояли валенки, на полке лежали мотки шерсти. Елизавета разделась, помогла Кате снять куртку. Девочка стояла посреди комнаты, не двигалась и не оглядывалась. Прабабушка смотрела на неё и вытирала глаза платком.
— Проходите в горницу. Я поставлю самовар.
Елизавета разглядела комнату с двумя окнами, старым диваном, комодом и круглым столом, накрытым вышитой скатертью. На стенах фотографии в рамках — чёрно-белые, выцветшие. На одной Ольга, молодая, улыбалась и держала на руках малышку Катю. Елизавета посмотрела на фото, потом на девочку. Катя стояла у двери и сжимала куклу.
— Садись, Катюша. Отдохни с дороги.
Катя не двинулась с места. Елизавета вздохнула и примостилась сама на диван. Прабабушка вернулась с самоваром, водрузила его на стол, достала из буфета чашки, баночку с вареньем.
— Чаю попьёте. Я калачей напекла, думала, правнучка приедет... — Голос сорвался. — Место себе не находила, когда услышала страшные новости.
Елизавета встала, обняла старую женщину за плечи.
— Мне очень жаль. Я всегда восхищалась их семьей.
Прабабушка перевела взгляд на правнучку и вытерла слёзы.
— Мама Оли — моя родная дочка. Обе ушли раньше времени. Сначала дочка моя от тяжелой болезни десять лет назад, потом зятя моего инфаркт забрал год спустя. Оленька осталась сиротой, жила у нас два года, потом в город уехала учиться. Вышла замуж за Максима, родила Катеньку. Мы так радовались — правнучка! Думали, приедет погостить летом, вырастет, будем вместе... — Она посмотрела на Катю. — А теперь вот так. Сироткой осталась. Одна-одинёшенька.
Из соседней комнаты вышел старик в вязаном свитере и широких штанах. Высокий, сутулый, с редкими седыми волосами и большими узловатыми руками. Прадедушка. Он остановился в дверях, посмотрел на Катю долгим взглядом. Лицо каменное, но в глазах читалась боль.
— Это она?
— Она, Петрович, она. Катенька наша.
Прадедушка подошёл медленно, при этом опирался на палку. Его ноги еле волочились — артрит, сказала прабабушка утром по телефону, когда Елизавета звонила предупредить о приезде. Он опустился на стул у стола и не сводил взгляда с девочки.
— Похожа на Оленьку. Глаза такие же.
— Вылитая мать, — согласилась прабабушка.
Катя стояла неподвижно. Елизавета подошла, взяла её за руку.
— Катюша, это твои прабабушка и прадедушка. Они очень любят тебя. Поздоровайся с ними.
Катя сжала губы. Прабабушка всплеснула руками.
— Да что ж ты, деточка, молчишь? Или не помнишь нас? Мы к тебе на годик приезжали, гостинцев привозили. Ты тогда такая весёленькая, только-только ходить научилась. А теперь...
— Не помнит, — тихо сказал прадедушка. — Мала ещё. И горе на неё свалилось такое, что взрослому не вынести.
Прабабушка заплакала снова, утёрла лицо передником. Прадедушка сидел молча, с палкой в руках. Не похоже, что старики радовались появлению Кати. Елизавета села на диван, притянула Катю к себе. Девочка послушно притулилась рядом, уткнулась в куклу.
— Вы знаете, почему я привезла Катю? — начала Елизавета. — Мне нужно поговорить с вами о её будущем.
Прабабушка схватилась рукой за сердце и вытерла глаза.
— Догадываемся. Ты хотела удочерить, да не дают. Молодая, одинокая. По закону нельзя.
Продолжение следует.