— Катюша, доброе утро. — Елизавета подошла, присела на край кровати.
Девочка не повернулась. Продолжала наблюдать за улицей, где падал мелкий снег.
— Катенька, я принесла тебе завтрак. Йогурт и булочку. Любишь булочки?
Молчание. Катя медленно перевела взгляд на Елизавету, поглядела так, словно видела её в первый раз. Или не узнала вовсе — созерцала стены палаты и пустоту.
— Не хочу, — тихо сказала девочка.
— Но тебе нужно поесть. Доктор сказал, тебе необходимо набираться сил.
— Не хочу.
Елизавета сглотнула комок в горле. Как разговаривать с ребёнком, кто потерял всё? Какие слова найти, когда любое слово кажется неправильным, фальшивым, бессмысленным?
— Катя, я понимаю, тебе сейчас плохо. Очень плохо. Но я рядом, я не уйду.
— Где мама? — Голос дрожал, глаза наполнились слезами. — Почему она не приходит?
На этот вопрос, невозможно ответить так, чтобы не ранить ещё больше. Елизавета взяла маленькую руку в свою, погладила холодные пальчики.
— Не трогай меня! — отвернулась девочка.
— Хорошо. Твоя мама... мама не может прийти. Она очень сильно заболела. И папа тоже. Они... они ушли далеко-далеко, туда, откуда не возвращаются.
— На небо? — Катя всхлипнула. — Бабушка говорила, что люди уходят на небо.
Елизавета кивнула и не доверяла собственному голосу.
— Да. На небо.
— А я? — Слёзы потекли по щекам. — Я тоже туда пойду?
— Нет, нет, Катенька. Ты останешься здесь. Со мной. Я заберу тебя к себе, мы станем жить вместе.
Девочка выдернула руку, отодвинулась к стене.
— Не хочу с тобой! Хочу к маме!
Крик пронзил Елизавету насквозь. Катя закрыла лицо руками, затряслась от рыданий. Медсестра проходила мимо палаты и заглянула внутрь.
— Что здесь происходит?
— Всё в порядке, — быстро сказала Елизавета. — Просто... ей тяжело.
Медсестра покачала головой и отправилась по своим делам. Елизавета попыталась обнять Катю, но девочка отстранилась, свернулась клубочком у изголовья кровати. Плакала навзрыд и захлёбывалась слезами.
— Деточка, пожалуйста, успокойся. Я не хочу тебя обидеть. Я просто хочу помочь.
— Не надо! Уйди! — Катя кричала сквозь слёзы. — Ты не моя мама! Не надо мне помогать!
Елизавета встала, отошла к окну. Руки дрожали, в глазах тоже стояли слёзы. Ребёнок не принимает её. Конечно же, отторгает — откуда Кате знать, кто эта чужая тётя, почему она здесь, зачем говорит о том, что заберёт её к себе? Девочка хочет маму, хочет папу, хочет вернуться в свою комнату, к своим игрушкам, в свою прежнюю жизнь. А этой жизни больше нет.
Елизавета вытерла глаза, развернулась. Катя всё ещё плакала и уткнулась лицом в подушку. Такая маленькая, беззащитная, одинокая.
— Я не уйду, — тихо сказала Елизавета. — Можешь кричать на меня, можешь не разговаривать со мной. Но обещаю, я не оставлю тебя.
Катя промолчала. Рыдания постепенно стихли, превратились в тихое всхлипывание. Через несколько минут девочка затихла совсем — то ли уснула, то ли просто устала плакать.
Елизавета села на соседнюю кровать, достала телефон. Нужно позвонить в органы опеки, узнать, какие документы потребуются. А еще следует организовать похороны Максима и Ольги, а потом навестить прабабушку и прадедушку Кати, поговорить с ними. Столько дел, а голова не соображает — крутится одна мысль: как завоевать доверие ребёнка, кто отвергал любую помощь?
В полдень пришла врач — та же молодая женщина, что дежурила вчера.
— Как наша пациентка?
— Плохо. Не ест, плачет, не хочет ни с кем разговаривать.
Врач кивнула, подошла к Кате. Девочка лежала на боку, смотрела в стену.
— Катенька, как ты себя чувствуешь? Голова не болит? Горлышко?
Молчание.
— Мне требуется послушать тебя. Повернись, пожалуйста.
Катя медленно поднялась на ноги. Врач достала стетоскоп, приложила к груди девочки. Послушала, кивнула.
— Лёгкие чистые, хрипов нет. Температура нормальная. Физически всё в порядке. — Она посмотрела на Елизавету. — Но психологически... Здесь нужен специалист. Детский психолог. У нас в больнице такого нет, но можете обратиться в центр помощи семье и детям.
— Позвоню туда, — кивнула Елизавета. — Спасибо.
Врач ушла. Елизавета снова подошла к Кате.
— Хочешь, я почитаю тебе сказку? У меня телефон есть, там много сказок.
— Не хочу.
— Может, погуляем? На улице снег, красиво.
— Не хочу.
— Тогда посидим вместе и помолчим. Хорошо?
Катя не ответила. Елизавета села на стул рядом с кроватью, взяла из сумки книгу, она намеревалась почитать ее в поезде, но так и не открыла. Она раскрыла книжку и приступила к чтению про себя. Слова не складывались в смысл — в голове всё перепуталось, буквы плыли перед глазами.
Через полчаса Катя заговорила — так тихо, что Елизавета сначала не расслышала.
— У меня зайчик остался.
Елизавета подняла голову.
— Что, Катенька?
— Зайчик. Большой, плюшевый. Ты дарила. Он в моей комнате.
Сердце Елизаветы сжалось. Комната сгорела вместе с домом и зайчиком.
— Катенька, я... я куплю тебе нового зайчика. Ещё больше, ещё красивее. – Елизавета расставила руки в разные стороны и показывала размер будущего подарка.
— Не надо. — Слёзы снова побежали по щекам девочки. — Мне нужен мой. Тот самый.
— Я понимаю. Но тот зайчик... он сгорел вместе с домом.
Катя зарыдала снова — громко, отчаянно, как плачут дети, осознавшие масштаб потери. Елизавета обняла её, на этот раз девочка не отстранилась. Она уткнулась Елизавете в плечо, плакала безутешно и повторяла сквозь слёзы:
— Хочу к маме. Хочу домой. Хочу зайчика.
— Я всё знаю.
Они сидели так минут двадцать. Постепенно рыдания стихли, Катя обмякла на руках у Елизаветы. Дышала тяжело, неровно. Наконец подняла заплаканное лицо.
— А ты правда меня заберёшь?
— Правда.
— А куда?
— К себе. В город. У меня там маленькая, но уютная комната. Мы вместе будем жить.
Катя помолчала и глядела Елизавете в глаза. Во взгляде читались сомнение, страх, отчаяние. И крохотная искорка надежды.
— А ты не уйдёшь? Как мама?
Елизавета сглотнула комок в горле и взяла лицо девочки в ладони.
— Обещаю тебе, я никогда не уйду.
Катя смотрела ещё несколько секунд. Потом кивнула — едва заметно, неуверенно.
— Хорошо.
Это не принятие. Даже не согласие. Обычное усталое смирение ребёнка, у которого не осталось выбора. Но для Елизаветы даже это стало маленькой победой.
— Спасибо, Катенька. Я не подведу тебя.
Девочка не ответила. Легла на подушку, отвернулась к стене. Елизавета укрыла её одеялом, погладила по голове. Волосы мягкие, тёплые, пахнут детским шампунем.
В дверях появилась тётя Вера с пакетом.
— Лиза, я принесла обед. Тебе и Кате. Суп, котлеты, компот.
— Спасибо, тёть Вер.
Они вышли в коридор. Тётя Вера посмотрела на племянницу внимательно.
— Как она?
— Ей очень тяжело. Не принимает меня, плачет, просит маму. — Елизавета вытерла глаза рукавом. — Я не знаю, как с ней справиться. Я не умею с детьми.
— Научишься. — Тётя Вера обняла её за плечи. — Главное — не сдавайся. Она маленькая, испуганная. Но дети живучие, они всё переживают. Дашь ей время, любовь — оттает.
— А если нет?
— Обязательно оттает. Ты же ей не чужая. Родная.
Елизавета кивнула, хотя внутри сомнения грызли как крысы. Родная. Но Катя её почти не знает. Три встречи за три года — разве этого достаточно, чтобы называться семьёй?
Они вернулись в палату. Катя так и лежала лицом к стене. Елизавета достала из пакета контейнер с супом.
— Катюша, тётя Вера принесла суп. Вкусный, куриный. Поешь немножко?
— Не хочу.
— Хоть ложечку. За маму.
Катя дёрнулась, как от удара. Медленно повернулась, посмотрела на Елизавету глазами, полными боли.
— Мама не упрашивала меня есть за неё!
Елизавета закрыла контейнер, убрала в пакет.
— Прости. Я не подумала.
Катя отвернулась снова. Елизавета села на стул, опустила голову на руки. Каждое слово — ошибка. Каждое действие — шаг не туда. Как строить мост к ребёнку, когда не знаешь, как проложить тропинку к сердцу сироты?
Вечером пришла выписка. Врач принесла документы, объяснила, какие лекарства давать, если начнётся кашель.
— Девочка здорова физически. Дальше дело за временем и заботой.
Елизавета оделась, помогла Кате надеть привезённую одежду — джинсы, свитер, куртку. Всё чужое, взятое у соседских детей. Катя натягивала свитерок молча, механически, словно кукла. На улице взяла Елизавету за руку — не от того, что доверяла, а из-за боязни потеряться.
Такси везло их через город. Катя смотрела в окно и не промолвила ни слова. Елизавета тоже молчала. Что сказать? Что всё наладится? Что боль пройдёт? Всё это ложь. И разве поймет трехлетняя сиротка эти слова? Ведь все ее мысли о маме и папе, а Елизавета для нее чужая тетя.
У дома тёти Веры Катя остановилась на пороге.
— Я здесь жить буду?
— Пока да. Потом поедем в город, ко мне.
— А когда?
— Через несколько дней. Мне нужно кое-что уладить.
Катя кивнула. Зашла в дом, сняла куртку. Тётя Вера показала ей комнату — маленькую, с узкой кроватью и старым комодом.
— Устраивайся, деточка. Отдохнешь и поспишь.
Продолжение.