Через пять минут раздается звонок. Мирослав быстро отвечает:
– Да? – слышу, что он и сам на пределе.
– Вот же, – с чувством высказывается он, и едва не доводит меня до обморока. – Мы на парковке с торца. Подходите.
– Что? – выдыхаю я, когда он отключается.
– В квартире никого нет.
Мирослав избегает смотреть в глаза. Вцепляюсь в его плечи, пытаясь поймать взгляд. Мне важно, очень важно увидеть, что он не врет. Сейчас даже это хорошая новость… Потому что, когда он выругался, я подумала о самом страшном.
– Их не было? – повторяю я.
– Нет, Эля. Квартира вообще пустая. Ни няни с ребенком, никого.
Боковая дверь открывается резко, заставив меня вздрогнуть. Это начальник безопасности. Вместо привычного костюма на нем джинсы и простая футболка. Он тоже был под прикрытием.
Он садится на заднее сиденье, и мы оборачиваемся к нему.
– Не волнуйтесь, – просит он, заметив мои загнанные и перепуганные глаза-омуты. Из-за подголовника кресла я выглядываю, как из-за укрытия. – Квартира пуста. Ее покинули еще позавчера или вчера ночью.
– Они были там?.. – шепчу я.
Голос такой слабый, словно я боюсь говорить вслух. Под ложечкой сосет.
– Были.
Безопасник вдруг подает что-то… Маленькую складную книжку Сони для логопедических занятий. Ее взяла няня, когда собиралась. Ее я покупала сама, мы занимались, и я хорошо ее знаю. Быстро листаю, подмечая свои подчеркивания… А здесь Соня нарисовала смешную рожицу… Это она.
– Нашли за диваном, – поясняет безопасник. – Они собирались и уезжали в спешке. На кухне осталась посуда со следами детского питания.
– Вы уже обыскали все?
– И обыскали, – кивает он. – И опросили соседей. Заканчиваем обыск, я пока введу вас в курс дела, а минут через десять доложат о результатах.
– Куда их увезли?
– Пока не знаем, но отрабатываем зацепки.
То есть, мы оказались на том же этапе, что и были раньше. Внезапно я как будто отключаюсь. Узел напряжения в теле исчезает, а вместо него появляется то же чувство, что и раньше. Я возвращаюсь к тому же состоянию, что у меня было до этой новости. Все зря!
Кажется, я сказала это вслух, потому что безопасник возражает.
– Не зря, Эля. Нам удалось кое-что узнать о похитителе. Есть зацепки.
Я молча сжимаю книжку, словно она может дать ответы или все еще хранит тепло рук моей дочки. Вы что, не понимаете, хочется мне крикнуть, Соня моя дочь! Моя родная дочь с Камилем! Она была здесь совсем недавно. Возможно, ее увезли за несколько часов до того, как мы уехали. Увез этот человек с фоторобота с симпатичной внешностью парня, о котором не подумаешь плохого. Такого встретишь на улице, улыбнешься и пройдешь мимо. И в голову не придет, что он замешан в похищении ребенка.
– Какие зацепки? – шепчу я.
– Обо всем по порядку. Начнем с того, что пробить номер удалось не сразу. Этот человек очень хороший шифровальщик. Военный специалист, но квалификация превышает стандартную армейскую. У нас очень серьезный противник.
– Мне все равно кто он, – качая головой. – Я просто хочу вернуть Соню. Я ему все отдам. Все, что он хочет. Пусть вернет ребенка!
Начинаю горько плакать. Это правда. Хочет наследство – пусть забирает. Пусть берет все, деньги, имущество. Пусть продолжает заниматься обманом. Я никому не скажу, что он сделал и делает. Я готова заключать любые сделки, проползти на коленях по стеклу… Мне нужна только Соня!
Я готова на все!
– Квартиру он снимает три недели.
– Меньше, чем вел наблюдение за Элей? – спрашивает Мирослав.
Безопасник кивает.
– Либо есть еще одна, либо часто меняет адреса. Скорее первое, исходя из моего опыта. Дальше сложнее, – он вздыхает. – Хозяйка не посмотрела паспорт и не взяла ксерокопию. Ее муж когда-то служил в Афгане. Арендатор присел ей на уши. Рассказал, что служил, где, когда, и втерся в доверие, расположил к себе. Обещал принести военник позже. Имя и фамилию она записала с его слов, но это ничего нам не дало.
– Вымышленные?
– Разумеется. Вел себя тихо, почти не появлялся. Интереснее, что соседи заметили позавчера там женщину с ребенком. Позвонили хозяйке сообщили об этом. Она сразу же позвонила ему, уточнила, потому что жить он должен был один, без семьи. Хозяйке показалось это подозрительным, испугалась мошенничества с квартирой. Он ее успокоил, сказал, подруга приходила с ребенком.
– После этого их и перевезли, – бормочет Мирослав.
Я молчу, побледнев. Вот, казалось бы, проявил человек бдительность, а только хуже сделал. Спец успокоил старушку, и перепрятал заложницу.
– Да. Соседи видели их на балконе. Так что в порядке, Эля, это очень хорошая новость. Няня – их сообщница, но о ребенке заботятся, выводят подышать свежим воздухом – хотя бы на балкон. Регулярно кормят едой дорогих брендов, фруктами. Сообщений с требованием выкупа не поступало. Они не собираются убивать ребенка или вредить ей. Только прячут. А это значит, что рано или поздно мы их найдем. Время на нашей стороне.
Если ничего не изменится, со страхом думаю я. Безопасник пытается меня успокоить. Но цели похищения неизвестны. Все может измениться в любой момент, и тогда…
– Также мы нашли смену мужской одежды. Она чистая, но ее изучат на биологические образцы. Осталась детская футболка. Опознаете ее?
Я мелко киваю.
Безопасник что-то пишет в телефоне.
– Сейчас принесут.
К машине направляется тот мужчина, что заливал в омыватель воду рядом с подъездом, под видом жильца. В руках небольшой пакет. Его передают безопаснику, а тот извлекает футболку цвета фуксии с рукавами-крылышками.
– Это ее! – кричу я еще до того, как тот развернет вещь. – Спереди рисунок с единорогом.
Он разворачивает – так и есть.
– Теперь мы точно уверены, что там была именно Соня, а не только вещи, – замечает он. – Обратите внимание на пятна.
Я действительно вижу несколько капель на груди.
– Это сливовое пюре. На кухне есть начатая банка такого. Кто-то кормил ребенка там и затем переодел, когда она испачкалась. Грязное забирать не стали. Сюда везут собаку, может она что-то покажет.
Вещь убирают в пакет.
– Одну минуту, – он выходит из авто и несколько минут говорит с сотрудником, пока я пытаюсь осмыслить происходящее.
Соня была совсем рядом. Мы немного опоздали. И если бы не это… О-о-о! Глаза снова на мокром месте.
– Я уверен, что все будет хорошо, – спокойно говорит Мирослав. – До этого я сомневался, но теперь уверен.
– Ты думаешь? – мне очень хочется верить в чудо.
– О ней заботятся, ее кормят, с ней занимаются. Выкуп не просят. Это не похоже на стандартное похищение. Я согласен с ним, у похитителя нет целю убить девочку.
– Мне даже слушать страшно, когда ты говоришь это вслух! – вдруг огрызаюсь я.
Уже второй раз произносят это страшное слово и внутри все переворачивается. Моя дочь не со мной. И сделать с ней могут все, что угодно. Положиться на похитителя и просто верить, что все будет в порядке, я не могу. Это меня не успокаивает. А вот его почему-то да.
Это не его дочь.
Слов безопасника достаточно, чтобы Мирославу стало спокойнее.
Что бы он сказал, зная, что Сонька – его родная племянница.
– Знаешь, – вдруг говорит он, глядя в сторону. – Когда мне было четыре, у нас был случай… Камиль сбежал из дома. Он был немного постарше. Мама сначала волновалась, а затем успокоилась, когда отец сказал, что он вернется…
– Почему он сбежал?
– Не знаю, – говорит он подумав. – Какая разница? Суть в том, что он не вернулся ни через день, ни через два. Отец нашел его сам. Ну и влетело ему тогда…
Из хорошего дома дети не сбегают, думаю я.
– Зачем ты это говоришь? Сейчас совсем другая ситуация.
– Знаю, извини, – бормочет он. – Я говорю не из-за того, что ситуация похожа. А из-за того, как ты реагируешь. Мне когда-то казалось нормальным, что они ждали, когда ребенок вернется сам. Мама совсем не так реагировала, как ты. Я только сейчас это понял.
Отворачиваюсь, мне нечего сказать. Да и безопасник уже открыл дверь, а это слишком личное, чтобы обсуждать при посторонних.
– Закончили обыск в квартире, – сообщает он, садясь в салон. – В квартире установлены скрытые камеры в комнате и кухне. Думаю, для слежки за няней. Телефон тоже прослушивался.
– Они ей не доверяли, – замечает Мирослав.
– Нет. Причем все тщательно замаскированно. Няня действовала с ними сообща. И все равно ее очень серьезно и тайно контролировали. Ребенок для них очень ценен.
– Я не понимаю почему! – злюсь я от бессилия. – Что ему было нужно – давить на Алину, чтобы успеть все отнять? Соня ему зачем – Алина и так отдавала все имущество, она не сопротивлялась! Просто приняла свою участь!
– Этого мы не знаем. Но цели есть и серьезные.
– Вы чего-то не сказали? – вдруг спрашивает Мирослав, и я сама вижу, что лицо безопасника какое-то…
Словно он доволен, только не хочет пока говорить.
– Есть еще кое-что. На камерах оказались записи. Сейчас и отсматривают. Там действительно есть Галина и Соня… А еще мы получили качественные фотографии самого похитителя и почти сумели его опознать. Поводов для радости еще нет. Мы еще работаем. Но проблески света появились.
– А Соня? Что делает на записях Соня? Я смогу увидеть?
– Сможете позже. С ней все в порядке. Ребенок спит, играет, занимается. Ничего страшного там нет. Похожие записи вы могли видеть из собственного дома.
Меня накрывает приступ боли.
Нет, это не то же самое… Соня скучает по мне, ей страшно и больно. Просто для него – нечуткого мужчины – разницы нет. А для меня будет.
– Они собирались в спешке. Звонок хозяйки спугнул его. Он приехал ночью, собрал их, они забрали ребенка и уехали. Из-за спешки не успел убрать камеры или уничтожить записи.
Я смотрю в лицо безопасника. Что-то в его словах напрягает. До этого я верила ему безоговорочно, а сейчас что-то насторожило.
– Я точно смогу увидеть запись? – повторяю я.
– Да. Позже. С ними еще работают.
Он отводит глаза.
– Теперь о нем, – вздыхает он, ищет в телефоне снимок и подает мне.
Хватаю телефон и всматриваюсь в лицо. Листаю галерею. Снимков много. Часть из них чуть выше – камера была расположена выше его головы, некоторые лицо в лицо, словно он смотрел в зеркало. Можно ли спрятать мини-камеру в зеркало, чтобы этого никто не заметил? Почему нет… Современные технологии поражают.
Он похож на свой фоторобот.
Обычный симпатичный парень с широкой челюстью, аккуратным носом и симметричным лицом. Волосы темные. Нос с легкой горбинкой. Выражение лица закрытое и спокойное. Пожалуй, если бы я встретила его, сразу бы поняла, что он кадровый военный. Бывший военный.
– Я никогда его не видела, – бормочу я.
– Его опознали.
С надеждой тянусь навстречу. Пожалуйста, пусть это будут хорошие новости. Если опознали – значит, будут реальные данные. Еще адреса, знакомые. Можно найти зацепки. Если повезет, это выведет на Соню… Хотя бы на него!
Но лицо безопасника не особо-то и довольное.
– Его фамилия Сиротин, военнослужащий, бывал в горячих точках. Опознали его по совпадению на фото. Благодаря фото высокого качества, смогли найти в базе.
– Это может быть ошибка, – замечаю я. – Это ненадежно.
– Разумеется. И он был не один подозреваемый после поиска. Методом исключения неподходящих – кто-то отбывает срок, кто-то физически не может совершить это, был найден Сиротин.
– Но? – угадывает Мирослав.
– Это больше запутало дело, чем помогло, – признается безопасник.
И по серьезному лицу понимаю, что история, которую сейчас услышу, не только не поможет найти Соню, но и сделает все хуже.
– Восемь лет назад Сиротин служил, и был ранен в горячей точке. Его эвакуировали в госпиталь. Оттуда он вышел после лечения через три недели, уволился в запас и уехал.
– Ну и что? – хмурится Мирослав.
– Он поменял место жительства, не вернулся к родителям. От встречи с невестой отказался, хотя она рвалась приехать. К тому моменту, как она примчалась в госпиталь, он уже уехал. Позже написал ей короткое письмо, что не хочет поддерживать контакт.
– И что это значит? – взволнованно спрашиваю я, ожидая, что здесь что-то не так.
– Мы думаем, этот человек украл личность Сиротина.
– Как это возможно? – бормочу я.
– Воспользовался его документами. Доказательств нет, версию проверяем, но уже известно, что военный архив был утерян и на проверки потребуется время. Совершенно точно: он военнослужащий, был в горячей точке, вероятно, был сослуживцем Сиротина. Воевал в спецназе. Либо был из разведки или вспомогательных войск, которые в то время там присутствовали. Учитывая навыки, сложно еще что-то предположить.
– Зачем он украл документы? – не понимает Мирослав.
– Мотивы не установлены. Вероятно, опасался трибунала или по похожим причинам.
Или не хотел возвращаться домой под своим именем, думаю я.
И сразу вспоминаю Камиля из рассказа Мирослава. Как он не хотел ребенком возвращаться в дом, где его бьют и никто не любит.
Я снова смотрю на фотографию парня.
Сиротин.
Какие тайны ты скрываешь? Кто такой, и зачем тебе моя дочь?
– Сейчас разыскиваем мать и бывшую невесту Сиротина. Возможно, это что-то даст. Эля, вам лучше ехать домой. Сейчас мы вплотную занимаемся расследованием, и…
– Я буду только мешать, – с сожалением вздыхаю я.
– Я отвезу ее, – решительно заявляет Мирослав.
У меня нет сил спорить. Да и не нужна я здесь больше. Сони здесь нет.
– Я хочу увидеть записи.
– Позже, Эля, – обещает безопасник и выходит из авто.
Мирослав заводит машину.
Обратно возвращаемся не торопясь, хотя сюда летели, не считаясь с движением на дорогах.
– Эля… – начинает он, заметив, что я безучастна.
– Не надо.
Не нужно снова меня успокаивать. Я устала от этого.
Мирослав вздыхает, но сосредотачивается на вождении, не пытаясь меня расшевелить.
Отрешенно смотрю в окно.
Мимо проплывает чужой, враждебный мир, который мне не нравится. Страшно представить, что чувствует мой ребенок один. Мысли возвращаются к тому, что сказал Мирослав.
– А где он был все это время? – спрашиваю я.
– Что? О чем ты?
– Вспомнила про Камиля. Где он был, когда сбежал из дома?
По лицу Мирослава пробегает тень, кажется, он пожалел, что рассказал об этом.
– Не помню, – пожимает он плечами, зрительного контакта нет, потому что он смотрит на дорогу. – Просто слонялся на улице, поселился на каком-то чердаке. Не важно.
К брату сочувствия не видно. Конечно, это дела давно ушедших дней. Но почему-то мне жаль Камиля. А ему, брату, нет. Это ощущается в эмоциях, с которыми Мир о нем говорит.
– Вы не ладили, да?
– Не всегда, – вздыхает Мирослав. – Камиль… Знаешь, он с самого детства был слишком жестким, пожалуй. Никого не прощал. Ну и между нами сложились скорее деловые, чем братские отношения.
Он провожает до квартиры и выясняется, что даже охранника нет. Все снялись, чтобы участвовать в штурме пустой квартиры.
– Побудешь одна? Мне нужно ехать… К вечеру вернусь и постараюсь кого-нибудь прислать к тебе пораньше, хорошо?
Пожимаю плечами.
– Все равно никто не позвонит. Мы уже это поняли.
– Никому не открывай. Я пришлю охранника, как только кто-то освободится.
Оставаться одной не страшно вопреки убеждениям Мирослава. Он целует меня в щеку и торопливо уходит, оставив в пустой и непривычно страшной квартире.
Прохожу по комнатам, с болью глядя на вещи Сони.
Сажусь на диван и застываю в статичной позе.
Где ты, доченька?
Снова тупик.
Обхватываю голову руками и смотрю в пустоту. Мужчинам быстро надоедает успокаивать женщин, так уж они устроены. Не все будут сидеть рядом и держать за руку.
И сейчас я этому только рада.
Устала выжимать что-то из себя: слова, эмоции. Хочу просто сидеть, устало смотреть в пустоту, погрузившись в мрачные, убивающие все живое, мысли.
Кто ты такой, солдат?
Кто ты такой?
Нервные окончания будто отключились. От усталости или шока. Я ничего не ощущаю, только холодное дыхание на губах и боль в плечах – слишком долго сижу в одной позе.
Снова не получилось.
Мы снова ее не нашли.
Достаю телефон и смотрю на фото. Мне так и не сбросили записи с камер из той квартиры. Только обещают. И начинает казаться, что от меня что-то скрывают. Может быть, что-то ужасное. Оберегают от страшной реальности, помня, какую я закатила истерику.
Этот парень с фото… Он всегда на шаг впереди.
Фото все, что у меня есть.
Откуда ты взялся?
Он следил за мной, когда я еще об этом не подозревала. Как волк шел по следу. Я его ни разу не видела. Он сидел в машине под моим фонарем ночами, а я не подозревала.
Что произошло в квартире? Что от меня скрыли?
Встаю на свинцовые ноги.
Не могу сидеть на месте. И идти некуда, брожу по комнате, как раненая кошка, нигде не в силах найти убежище.
Не верю, что этот молодой мужчина провернул все в одиночку.
Это просто исполнитель.
На свежем фото ему от силы тридцать.
Четыре года назад ему было лет двадцать-двадцать шесть. Он только отвоевался и вернулся на гражданку, а может и еще раньше. Он не мог все просчитать и реализовать один. Контролировать столько лет Алину, подготовить такой масштабный план.
Он просто исполнитель.
Уверена.
Тот, кто контролирует женщин, руководит похищением, снимает квартиры и собирает устройства, которые невозможно отследить.
Но не он главный враг.
Есть кто-то над ним, который руководит всем. И когда-то ненавидел Камиля люто и безжалостно. Без личной ненависти и жажды мести такого не наворотить…
Звонок раздается, когда за окном темнеет. Уверенная, что это Мирослав со звонком об охраннике, бреду в коридор, где оставила сумку, и достаю телефон.
Номер не определился.
– Да?
– Привет, Эля.
Мужской, приятный баритон продирает до самого сердца.
Я никогда не слышала этот голос.
Но сразу поняла, кто это.
– Где моя дочь?!
Хочу выкрикнуть, а получается жалкий полузадушенный шепот, полный страха.
Он молчит, но трубку не бросает.
У меня голова идет кругом.
– Где ты? – наконец раздается спокойный голос.
Сердце начинает биться в горле. Бросаюсь к окну, но под фонарем его, как раньше, нет.
– Я дома… – сглатываю, потому что при мысли, что он может сейчас прийти, страшно и тело покрывается мурашками. – Дома.
– Ты одна?
– Да, – обреченно говорю я.
– На что ты готова?
Молчу.
На что я готова? Пугающий своей сутью вопрос.
На все, но пока он не позвонил, осознавать это было не так страшно.
– Чего вы хотите? – задыхаюсь я от волнения. – Денег? Я готова заплатить сколько скажете. Откажусь от наследства. Сделаю все, чего бы вы не захотели. Только скажите.
– Я хочу с тобой встретиться.
Несколько секунд не дышу.
– А моя дочь?
– У меня нет твоей дочери. Но есть информация. Если хочешь, приходи, я тебе расскажу, что случилось с твоей дочкой. Никому не говори об этом, включая Мирослава Новака.
– Куда мне прийти?
– Ты помнишь, где твоя дача? Я буду ждать тебя там.
– Что? Моя дача?
– Ты должна быть одна. Иначе дочь свою ты больше не увидишь.
Он бросает трубку, оставляя меня в смятении.
– Что мне делать? – бросаю быстрый взгляд на часы. Семь вечера. Электрички в дачный поселок ходят до одиннадцати. Но соваться туда в это время – безумие. Половина дач заброшены. Там полно бродячих собак и бомжей.
Я даже мысль не успеваю закончить…
Сомневаюсь и одновременно начинаю собираться. Потому что знаю: скоро вернется Мирослав или пришлют охрану. И тогда я не смогу уйти.
Знаю, что неразумно.
Но они не могут найти мою дочь.
И не пойти я просто не могу после того, что он сказал: иначе ты ее никогда не увидишь. Выкладываю из сумки медицинские документы. Схватив ключи и свой телефон, быстро спускаюсь во двор, надеясь, что успею.
Мне удается ускользнуть незамеченной, и я тороплюсь к вокзалу. Ловлю такси. Через полчаса я уже там, покупаю билет. И только оказавшись в электричке, немного успокаиваюсь и начинаю думать.
Чего он хочет от меня? Пальцы на сумке белеют. Я бы позвонила Мирославу, но боюсь последствий. Если вместо меня к даче подъедет Мирослав со своей охраной, я навсегда могу потерять след дочери.
Со мной уже несколько раз это было с тех пор, как ее похитили. След, вспышка надежды, разочарование, отчаяние и боль. И с каждым разом переживать это все сложнее. Все мучительнее. И с каждый разом все больше понимаешь – и не мыслями, а всей кожей – я что угодно сделаю, лишь бы эта пытка остановилась.
А если меня выманивают, чтобы тоже похитить?
Несколько секунд я смотрю в темное окно на ели, проносящиеся мимо электрички. Если меня похитят к ней – я не буду сопротивляться.
Такое решение я приняла.
Болезненное и жгучее, застревающее комом в горле. Но я хочу к дочке – моей любимой, родной дочке, которая без меня пропадет.
Когда электричка останавливается на станции, я выхожу, покрывшись мурашками с головы до ног. Свинцовые ноги едва слушаются. На улице холодно. В электричку входят последние пассажиры: несколько старух и дед с граблями. Это жители с ближайших дач. Моя дальше. Там почти никого нет.
Неподалеку светится окно смотрителя станции.
За домиком начинается тропинка.
Поежившись, шагаю в темноту. Здесь нет освещения, и чем дальше, тем страшнее. Вдалеке вой – тоскует кем-то брошенный пес.
За городом ночью и так прохладно, и совсем могильным холодом веет от леса, который выглядит черной громадой в стороне от тропинки. Здесь на меня могут напасть. Одичавшие собаки, недобрые люди. Я иду быстро, понимая, что и в финале путешествия ничего хорошего не ждет.
– Сонька, Сонечка, – бормочу я, пытаясь набраться сил.
Когда думаю о дочке – страх уходит. Остается только желание рваться вперед и появляются силы для борьбы.
Когда-то мы ходили по этой тропинке с бабушкой и мамой.
А сейчас я иду одна.
Тропинка скользкая и сырая, а в моем воображении здесь всегда было солнечно и тепло. А по краям росли малиновые кусты, ах, как пахла спелая малина в летний полдень! Как было хорошо: я прыгала по тропинке, как кузнечик, а позади шли родители и бабушка, судача о соседях и урожае. Я знала. Что мы придем, обязательно будет пикник и папа разведет мангал. А бабушка нальет вкусного прохладного компота из земляники… Как далеко те времена. Я вспомнила их только сейчас, когда иду в холоде и страхе. Моя жизнь настолько была трудной и запутанной, что за все время приятные воспоминания меня не посещали…
Как мне их не хватает.
Любимой семьи. Но оказалось, что семья у меня есть – есть родная дочка. И был мужчина, от которого она родилась. Пусть не так, как у всех. Но у меня есть и всегда была семья.
Тропинка приводит меня в главной улице.
Улица Мира. Одно название. Она делит небольшой дачный поселок на две половины. Сейчас он почти покинутый – незаметно вымер за пятнадцать лет. В домах нет огней, на улице людей. А когда-то я с другой ребятней бегала до поздней ночи, а днем мы ходили за земляникой в лес, не боясь заблудиться или плохих людей, и с кем-то из старших ходили купаться на пруд. Однажды туда прилетели лебеди. Это одно из ярких воспоминаний моего детства.
Где все это?
Я иду по улице полуразрушенных домиков.
Детских голосов здесь теперь почти нет. Мы выросли, а новых не приехало. Мне жутко. Может, в детстве – и теперь в моем воображении, здесь когда-то было обжито и хорошо. Теперь здесь можно снимать фильм про апокалипсис.
Наш дом в конце улицы. И неожиданно в одном из дальних домиков я вижу свет. Не в нашем. Это через несколько домов от нашего. Когда-то там жил председатель дачного кооператива, наверное, и сейчас там живет. Все еще приезжает, хотя внуки выросли и поселок опустел. Должно быть сейчас это старик около восьмидесяти, он и в детстве казался мне пожилым… Но я помню его суровым и справедливым, всегда готовым прийти на помощь, человеком. И этот слабый огонек в окно меня успокаивает.
Здесь есть люди. Не только я и он.
Я иду по дорожке, озираясь.
Он в доме? Или следит за мной со стороны? А может быть, он просто хотел проверить, насколько легко я поддаюсь на давление, приеду ли?
Останавливаюсь перед покосившейся калиткой.
У нас небольшой дом с мансардой. Без отопления, зимой здесь не жили. На мансарде стоял двуспальный диван с несколькими толстыми одеялами, комната была утепленной и ночевать там можно было до октября спокойно. Мы жили там с бабушкой.
Внизу кухня, комната родителей и небольшая гостиная с пристроенной кладовкой и верандой.
Я не была здесь с детства.
Сад зарос, но вымощенная еще дедушкой тропинка осталась.
Раскидистая яблоня, сливы, абрикосы. Когда-то еще росла малина, но, наверное, вымерзла. Кусты смородины, наоборот, разрослись. Когда-то дедушка мечтал выкопать пруд, но не успел.
Почему я сюда не приезжала?
Наверное, от боли. От утраты родителей, бабушки с дедушкой. Постепенно я осталась одна, когда меньше всего была к этому готова. В детстве у меня была любящая семья, где все друг за друга горой. Я думала, так будет всегда. Реальность внесла свои коррективы, напомнив, что ничего вечного в этом мире нет.
С оформлением дачи были какие-то проблемы, которые нужно было решать. И за нормальные деньги ее не продашь. Да и чтобы подготовить к продаже, все равно нужно было приехать. У меня не было времени и сил. И выдержки.
Да, пожалуй, я не приезжала сюда от боли.
И боль же меня сюда привела.
Останавливаюсь на мощеной дорожке, рассматриваю темные окна-глазницы покинутого дома. Говорят, родные стены помогают, но у меня появилось чувство опасности. Словно это место давно занято другими, опасными людьми и больше мне не принадлежит.
Он смотрит на меня?
Медленно, со страхом подхожу к крыльцу. Нападает ступор, шаг страшно сделать. Но я наступаю на скрипнувшую ступень, положив ладонь на перила. На них вздулась краска. Они уже не гладкие, как раньше.
– Здесь кто-нибудь есть? – тихо, несмело зову я.
Поднимаюсь на веранду.
Она открытая, сюда попадает лунный свет. Я вижу каждую деталь: крючки на стене, когда-то бабушка вешала сюда пустые лукошки и пучки трав, собранных в лесу. Пряную душицу, дикую мяту. Сушила связки смородиновых веточек. Пустая скамья, на которую ставили ведра с водой, а осенью с грибами, которые пахли ярким грибным запахом и землей, покрыта пылью и мелким лесным мусором. Повсюду валяются прошлогодние сухие листья из фруктового сада.
Дверь в дом открыта. Хотя не должна.
Я помню, что в последний раз мы уезжали отсюда почти в полном составе осенью. Консервировали дом, готовили его к зиме. Может быть, сюда влезли воришки или бомжи и жили здесь зимой. Если бы дом разграбили, вещи бы, которые не понадобились, валялись бы везде – мамина скатерть, и наша одежда, все, что не понадобилось ворам. Очень хочется в это верить. Это безопасные мысли. Но в глубине души я понимаю, кто меня там ждет, внутри.
– Эй, – идти страшно, а свой голос успокаивает.
Пусть слабый и испуганный, но успокаивает. Я тянусь к ручке двери, вся напряженная. Прислушиваюсь к звукам, но не слышу ничего, чего не бывает в ночном лесу.
Приоткрываю дверь, за которой ничего.
– Кто здесь? – севшим шепотом спрашиваю я, сердце колотится в груди, как сумасшедшее.
Если бы не дочь, я бы немедленно сбежала.
Осторожно переступаю порог, нащупываю выключатель. Щелкаю, но ничего не происходит.
После улицы впереди облако чернильной тьмы.
В темноте передо мной кто-то есть – там что-то двигается. Я вздрагиваю, едва не вскрикнув. И через секунду понимаю, что это мое отражение – напротив входа стоит трюмо с высоким зеркалом.
Раньше его здесь не было. Оно стояло в гостиной. Его сюда перетащили.
На несколько секунд это парализует меня. Зрение становится тоннельным – я вижу только это дурацкое зеркало и то, что перед ним. Поэтому не замечаю призрака слева. Понимаю, что там кто-то есть только после того, как меня хватают за руку, разворачивают и впечатывают лицом в стену, словно преступницу.
Даже вскрикнуть не успеваю.
Все так быстро произошло: и ничего не успела сделать.
Стою, одной ладонью упираясь в стену рядом со щекой, вторая заломлена за спину. Мужчина наклоняется, я ощущаю, как грудь прижимается к лопаткам.
– Ни слова, – шепчет он на ухо.
Все части внизу 👇
А еще я завела канал в ВК. Наполнение отличается от Дзена, переходите 👈
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"После развода. В его плену", Мария Устинова ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6 | Часть 7 | Часть 8 | Часть 9 | Часть 10 | Часть 11 | Часть 12 | Часть 13 | Часть 14 | Часть 15 | Часть 16 | Часть 17 | Часть 18 | Часть 19 | Часть 20
Часть 21 - продолжение