– Что с ней? – спрашиваю я, когда он кладет трубку.
Мирослав раздраженно пожимает плечами.
– Раскричалась, когда упомянул завещание… Какая-то она… на взводе, – деликатно заканчивает он. – Не беспокойтесь, я договорюсь. Позже. Когда будет время разобраться с… с сумасбродной женщиной.
– Вы по-прежнему ее не подозреваете?
Мирослав усмехается.
– Она не способна реализовать ничего подобного. У Алины нестабильное состояние... Что ж, мне пора вернуться к делам. Вызвать для вас машину?
– Нет, спасибо, – я встаю, аудиенция окончена. – Лучше пройдусь.
– Нет, Эля, не отказывайтесь. Я привез вас сюда и чувствую себя обязанным доставить вас домой. Мой водитель вас отвезет.
Я не спорю: приятно, что Мирослав обо мне печется.
– Я позвоню, – обещает он.
Брат Камиля оказался не таким уж и монстром, как я ждала… Хотя раньше он относился ко мне холодней. С неприязнью. Вспоминаю, как они общались со мной во время похорон Камиля. Тогда он меня не знал – только слышал, что вынашиваю для них ребенка.
С невесткой Мирослав договаривается через неделю.
– Встречаемся в кафе, я заеду за вами, – нежный голос в трубке обволакивает.
Он такой не со всеми. Я ему нравлюсь? Не как женщина, но он относится ко мне лучше.
На улицу пришло тепло. Вместо пальто надеваю жакет, на шею повязываю воздушный шарф небесно-голубого цвета, очень мне к лицу: расцветаю вместе с природой. Улыбаюсь и неожиданно для себя навожу красоту: подкрашиваю ресницы и брови. Тушь нужна новая, этой уже несколько лет… Крашу губы. В мае хочется выглядеть, как цветущая роза.
Мирослав ждет внизу.
– Доброе утро! – он улыбается, и открывает передо мной дверь. – Отлично выглядите.
А всего-то стоило разобраться с делами и выспаться.
– Спасибо, – я сажусь, пристегиваюсь.
В кафе настроение портится: Алина уже за столиком. Закрытая, вся в черном, как мрачный вестник. На ней косынка и очки в пол-лица. На столе чашка горячего кофе, рядом телефон.
– Здравствуй, Алина, – Мирослав садится напротив.
Когда вдова видит меня, вздрагивает – мое появление для нее неожиданность. Мирослав не предупредил, что приду?
– Что она здесь делает?
– Эля нашла странности с завещанием, которые я хотел обсудить.
Я думала, она попросит меня уйти: я им никто. Губы Алины вздрагивают, но спрашивает она другое:
– Что ты узнал?
– Камиль оставил завещание за два дня до поездки. Он говорил об этом?
– Ты знаешь, что нет. Я сама не ожидала.
– Он ездил в Подмосковье в это время?
– Подмосковье? – она хмурится. – Не знаю… Не помню. Полагаю, что нет, что ему там делать.
– Его нотариус был из Подмосковья, – поясняет Мирослав, и вдруг мягко просит. – Сними очки, дорогая.
Когда с заминкой Алина убирает очки, за ними прячутся темные, исстрадавшиеся глаза с глубокими зрачками. Она выглядит так, словно давно в трауре. Не по Камилю – по жизни. Линия губ, бровей – все полно страдания. Так выглядят глубоко несчастные люди. Ей хуже, чем мне, просто она лицо держать умеет.
– Почему Камиль не обратился к своему нотариусу? Не нашел другого в столице?
– Это все странности, которые ты обнаружил? Я не знаю, Слава! Завещание истрепало мне нервы, я не хочу об этом говорить.
Ее руки дрожат.
– А чем тебя беспокоит завещание, Алина?
Она молчит, запавшими глазами глядя в чашку кофе.
– Алина? Ты знала, что нотариус погиб?
Она снова вздрагивает, но не удивлена. Абсолютно не удивлена!
– Нет, не знала. Ну и что? Твои юристы завещание проверили, все было в порядке.
Мы с Мирославом переглядываемся, услышав настолько откровенную ложь. Он тоже заметил, что Алина в курсе.
– Я получила наследство по закону.
– В этом мы не сомневаемся. Тебя саму не удивляют странности и нестыковки в поведении Камиля перед исчезновением?
– Нет никаких странностей. Камиль передо мной не отчитывался. У него были свои мотивы.
– Ты же врешь, я вижу. Ты плохая актриса, Алина, извини.
– В чем вру?
– Ты что-то знаешь о нотариусе. Ты совсем не удивилась, когда я сказал, что она умерла…
– Ничего я не знаю! – резкий крик привлекает к нам внимание.
Она действительно неуравновешенная: задевает рукой чашку и кофе выплескивается на телефон. Вместо того, чтобы вытереть жидкость, сидит, застыв.
– У меня не было выбора, – шепчет она.
– Что? – переспрашивает Мирослав, наклоняясь.
Может, она что-то другое сказала. Слишком тихо.
Она поднимает голову.
Лицо Алины похоже на маску с правильными чертами, но без эмоций и чувств. Таким бывает лицо у человека, сжившегося с горем. Оно настолько проедает душу насквозь, что потом ни слезинки не проронишь, не дрогнет мускул. Некоторые ошибочно принимают это за бесстрастность.
В темных глазах, загнанных, как у зверя, светится статичный страх. Алина привыкла к этому: к жизни под прессингом, усталости, ужасу.
– Расскажите, что случилось с Камилем, – прошу я. – Откуда взялось завещание?
Она опускает глаза.
Тонкие пальцы трогают дужку очков. Физически ощущаю, как ей хочется спрятаться за ними от мира. Образ, продуманный до мелочей и со вкусом, весь направлен на это. Плотно прилегающий к голове и шее платок, очки, пальто, застегнутое до горла, перчатки… Одевается, чтобы каждый сантиметр кожи был закрыт. В черное. Это нужно, чтобы спрятаться от мира.
Нет подруг, близких, поездок, светской жизни. Скучное, жалкое существование.
– О завещании я ничего не знала. Оно появилось спустя три недели…
– После похорон?
– Да, – Алина выдерживает мрачную паузу. – Думаю, никакого завещание на самом деле не было.
– Что ты имеешь в виду?
– Я номинальная наследница, – вдруг говорит она, тонкие пальцы, подбородок и губы начинают дрожать. – Наследством управляют другие люди.
Мы переглядываемся с Мирославом. От тревоги колет в сердце. Алина выглядит так, словно говорит вещи за чертой дозволенного. Раскрывает государственный секрет. Делает что-то, после чего люди не живут спокойно.
А может, она просто сошла с ума после смерти мужа?
Отсюда траур, срывы, затворничество, и привычка все видеть в мрачных тонах.
– О чем ты… – кажется, Мирославу пришла в голову та же мысль. – Если у тебя проблемы, я выслушаю, Алина. Я тебе помогу, у меня есть возможности. Расскажи, что случилось. Ты… – запинается. – Ты вышла замуж?
– Нет.
– Что тогда? Кто контролирует наследство? Твои деньги, и бизнес тоже?
– Все, – голос становится хриплым. – Я боюсь за свою жизнь, Слава.
Глаза становятся двумя черными омутами, полными отчаяния.
– Послушай внимательно, что я тебе скажу. Можешь считать меня сумасшедшей. Только я не верю, что Камиль писал то завещание. И послушай меня внимательно, скорее всего, это наша последняя встреча.
– Алина, – нервничает Мирослав. – В чем дело, скажи прямо. Тебе окажут помощь.
Судя по тону, он имеет в виду – психологическую профессиональную помощь.
Но я верю ей.
Несмотря на попытку обмана, что ребенок Камиля от донора, на то, что ненавидела меня. Я верю ей по-женски, потому что чувствую страх, боль и тоску. Они неподдельны.
– Камиль никогда не говорил о завещании. Даже когда рассуждал о наследнике, – смотрит она на меня, – которого я не могла ему дать… В те дни у него не было времени этим заниматься. Посмотри его расписание, Слава. Заметок о завещании ты там не увидишь.
– Для этого не нужно много времени, Алина, – пожимает Мирослав плечами. – Максимум час. Камиль мог тебе не говорить.
– Я знала мужа, Слава, – улыбается она. – Завещание он не писал. Но подпись там его.
– Откуда оно тогда взялось? – спрашивает Мирослав, предоставляя Алине возможность рассказать свою версию.
Алина облизывает губы. Наклоняется через стол.
– Его заставили написать. Уверена. Это было после поездки на Байкал. Его схватили там, заставили написать завещание, и утопили. Это был не несчастный случай.
Красные губы едва шевелятся, лицо неподвижно, как маска и в сочетании со словами мимика внушает потусторонний ужас.
Вдова Камиля пугает меня до дрожи.
Мирослав, напротив, спокойнее, чем я ожидала.
– У тебя есть доказательства? Или это догадки?
– Нет. Но я верю в это.
– И кому это нужно? Бенефициар завещания ты, Алина.
– Я не могу тебе сказать, – бормочет она, телефон начинает звонить, но она даже не смотрит на экран. – Извини. Я уверена, завещание было написано после указанной даты. Разберись, Мирослав.
Алина крепко сжимает ручки сумочки птичьими пальцами, и резко встает.
– Извини, мне пора. Позвони завтра, ладно?
– Я позвоню.
Еще несколько секунд она смотрит, словно ждет чего-то.
Что мы ее остановим? Поможем? Не знаю.
Алина выходит из прозрачных дверей, и садится в машину с водителем.
– Вы это слышали? – бормочу я, не в силах избавиться от липкой паутины шока.
Мирослав невесело усмехается:
– Ну она дает… Артистка.
– В смысле?
– В прямом. Она была актрисой театра до брака с Камилем, – Мирослав качает головой. – Она сошла с ума.
– А если это правда? – я робко смотрю на Мирослава.
Не могу сказать, что верю Алине полностью. Она ведет себя странно, это без сомнения. Но…
– Сомневаюсь. Завещание было составлено на нее. Кому это нужно – брать Камиля в заложники, заставлять отписывать все жене. Кому, кроме нее? Она главный выгодоприобретатель. Нелогично, как любой бред сумасшедшего.
Мирослав устало откидывается в кресле.
– Не знаю… Мне кажется, она пыталась что-то сказать.
– Она просто свихнулась. Слабая женщина, осталась без опоры. Камиль все-таки доломал ее… Бескомпромиссный, жесткий мужик, а Алина была настоящим аленьким цветочком, когда с ним познакомилась. Всю жизнь прожила под мужем…
– Вы так говорите, словно себя пытаетесь убедить.
Мирослав резко выдыхает.
– Признаюсь, ее откровения заставили меня понервничать, это да. Это не значит, что я верю в бред одинокой испуганной женщины. Алина осталась совершенно одна. Привлекает внимание всеми силами.
Я смотрю вслед уехавшей машине.
– Может, вы и правы, – хотя внутренне не была согласна.
Вспоминаю кошмар с тонущим мужчиной в наручниках. Он пытается всплыть во мраке и холоде, и не может, потому что руки скованы за спиной.
Откуда такой сон?
Если мне снился Камиль – откуда наручники? Как известно, с ума вместе не сходят. Мне бы пообщаться с Алиной начистоту, но без компании. Наедине она может раскрыться лучше. А что, если она хотела рассказать что-то еще, но испугалась и увидев, что Мирослав ей не верит, замкнулась в себе?
Она просила позвонить ей завтра. Именно это я и сделаю.
Мирослав уходить не торопится. Он берет меня за руку, когда порываюсь встать:
– Постойте, Эля. Я хотел поговорить о Соне…
– О Соне? – удивляюсь.
– Я бы хотел увидеть девочку.
– Зачем? – удивляюсь я.
Мирослав пожимает плечами.
– За четыре года я ни разу не видел ребенка, а вы утверждаете, что она моя племянница.
Раньше интуитивно мне хотелось оградить Соньку от «родственников», но теперь такого нет. Мирослав заплатил за лечение. Мы разобрались во всем.
– Почему бы и нет, – пожимаю плечами. – Только как вас представить ей?
– Дядя, – улыбается он.
– Хорошо, – смеюсь я.
– Я подумал о вашем предложении. Насчет Байкала. И решил, давайте съездим вместе, втроем. Как вы на это смотрите?
– Отлично, – несмело улыбаюсь я. – Только раньше, чем закончится курс, уезжать нельзя. Это через две недели.
– Конец мая-июнь?
– Отлично.
– Я организую поездку.
Мирослав подбрасывает меня домой. Скоро вернутся Соня с няней, я готовлю обед: любимый Сонин суп из курицы, на второе – маленькие котлетки. На вечер няня отпрашивается. Мы с Сонькой занимаемся, играем, замечаю, она больше говорит слогов… Но фраз еще нет. А я так рассчитывала на результат. С ужасом думаю: а что, если она до конца жизни останется полунемой…
Страшные мысли. Раньше они крутились в голове постоянно, и вернулись с новой силой.
Утром сама отвожу Соню в центр. Погружаюсь в работу, когда вспоминаю, что собиралась позвонить Алине.
Несмотря на сомнения, все же набираю номер. Что я теряю, если передумала – просто бросит трубку. А у меня незакрытый гештальт горит после нашего разговора.
По мобильному Алина не отвечает. Ищу их с Камилем домашний номер, трубку снимают через несколько гудков.
– Резиденция Новак, – раздается женский голос.
На миг теряю дар речи. Приветствие отбрасывает на много лет назад, где жив Камиль, и его резиденция действительно так называлась… Сердце болит так, словно его заживо выдирают из груди…
– Здравствуйте, – бормочу я. – Это Эля Нежина, могу я поговорить с Алиной?
– Вы записаны?
Записана? Это что, прием у доктора или она коронованная особа, с которой не поговоришь, не пробившись через привратника?
– Она не будет возражать, мы знакомы. Недавно виделись. Скажите ей, что Нежина звонила.
– О, к сожалению, госпожа Новак не может вас принять. Я вспомнила. Утром госпожа выехала из дома в санаторий, где останется для лечения и оздоровления на три недели. Но я ей передам, когда она выйдет на связь. У нее отключен мобильный.
– Хорошо, спасибо…
Растерянно кладу трубку.
Снова перезваниваю Алине – гудок идет. Прислуга говорила уверенно и бойко. Но все же странно, что вспомнила про санаторий не сразу… Уехала на три недели… Это возможно. Цвет лица у нее и впрямь не очень, оздоровление Алине не помешало бы, но из головы не выходят слова-предупреждение: «Это наша последняя встреча».
Перезваниваю еще раз, и слышу, что абонент недоступен.
Значит, сама отключила. Устала от звонков.
– Ну что ж… – вздыхаю я.
Перезвоню через три недели.
На всякий случай захожу в соцсети. С тех пор там появилась всего лишь одна фотка: Алина с вымученным видом сидит за изящным кованым столиком в саду. Крупный план, зеленая лужайка, на столе цветы, но…
В уголке фото сухой листок. И погода не та, что стоит в последние дни, еще прохладно ходить так, как одета Алина – легкий бронзовый топ с завязками. Возможно, она сняла кардиган или кофту и ее нет в кадре. Но больше похоже, что снимок сделали прошлой осенью. А сейчас весна!
Она могла выложить понравившееся фото, почему нет. Но почему не свежее?
Листаю до прошлой осени.
Внимательно рассматриваю каждую деталь. Таких же фото нет. Локации в саду меняются, одежда тоже. На столике нет цветов, а вместо них стакан с коктейлем. Но погода одинаковая. И… маникюр тоже. Форма ногтей, одинаковый лак.
Листаю еще ниже. Вижу летние фото в этом же топике. «Отдыхаю в саду», гласит подпись.
– И зачем ты выкладываешь старые фото?
Внимательно изучаю ее контакты. Взаимных подписок почти нет, но я нахожу женщину, которая сейчас онлайн, регистрируюсь и пишу ей:
«Добрый день, мы не знакомы, я знакомая Алины Новак. У меня не получается с ней связаться. Вы общаетесь? Не знаете, как с ней связаться или, может быть, сможете передать от меня сообщение?».
Ответ приходит минут через двадцать.
Причем было видно, что девушка прочитала сообщение и минут десять думала, прежде чем ответить.
«Я давно не общаюсь с Алиной, еще с похорон ее мужа. Если она пропала, скорее всего лежит в закрытом санатории. У нее бывают нервные срывы. Минимум дважды в год она проходит лечение».
Читаю, и не могу поверить от шока.
Так значит, «санаторий» – как бы не совсем санаторий? Место для больных, склонных к меланхолии и срывам?
Мирослав был прав.
Даже становится жаль несчастную женщину. Думаю, судьба сполна ей отомстила за отношение ко мне.
Вечером в пятницу меня вызванивает Смолянская и предлагает встретиться.
– Только недолго, – предупреждаю я. – Няня уходит в шесть.
– Давайте в пять. Неподалеку есть чудесное кафе.
Когда появляюсь там через тридцать минут, Смолянская уже там. Сидит за столиком кафе, вытянув ноги в простых туфлях без каблука. Перед ней молочный розовый коктейль…
– Обожаю их, – усмехается она, поймав мой взгляд. – Попробуйте, они здесь чудесные.
Вот странно, никогда бы не подумала, что у серьезной взрослой женщины такая детская слабость… Тонкие пальцы обхватывают стакан, и она потягивает коктейль через трубочку. Тоже хочется мороженого.
– Молочный коктейль с черникой, – прошу девушкой за кассой.
Через несколько минут ледяной фиолетовый коктейль ставят на стол. Потягиваю освежающий напиток: действительно очень вкусно, и ягоды настоящие, а не просто черничный сироп. Нужно будет сводить сюда Соньку…
– У вас есть новости? Что-то нашли в документах?
– Я не целиком их просмотрела. Много работы, изучение займет время. Это не сколько новости… – вздыхает она. – Решила подойти с другой стороны. Вы помните кого-то, кто присутствовал на приемах, помогал Титову в клинике? Медсестер, врачей, можете кого-то описать?
Задумываюсь.
А ведь это логично: если она сможет их найти и меня вспомнят, они смогут что-то рассказать об этом деле.
– Да, с ним была ассистентка. Женщина лет тридцати с рыжеватым каре… Анестезиологом был мужчина.
– Посмотрите, узнаете кого-то на сайте клиники?
Беру телефон в руки, листаю фотки. Анестезиолог – женщина. Рыженькой медсестры или акушерки – не помню, кем она была, представлялась ассистенткой Титова, нет вообще.
– Их здесь нет. Был ли еще кто-то, не помню… УЗИ он всегда делал сам, и на осмотры я к нему приходила… А что?
– Я опросила своих коллег, вас никто не помнит, – говорит Смолянская.
Опять она за свое! Но к удивлению, Татьяна Георгиевна не настаивает на том, что меня там не было, а рассуждает.
– Ассистентки у него не было, я бы знала. Анестезиолога у нас два и обе женщины, рыженьких докторов не было тоже. Я думаю, большую часть работы он сделал сам и привлекал сторонних специалистов. Чтобы свои не начали задавать вопросы.
– То есть, он шифровался?
– Можно и так сказать.
– А где были вы в то время? Вы говорили, что коллеги… Четыре года назад вы уже работали в клинике.
– И была его заместителем, – соглашается Смолянская. – Но возглавляла другой филиал сети. Здесь царствовал он… В регистратуре вы что-то оформляли?
Качаю головой.
– Он всегда встречал меня лично, провожал в кабинет. Ассистентка выдавала бумаги. Я думала, что особый клиент, меня это не удивляло.
– Вы и были особым клиентом, – вздыхает Смолянская.
– А документов Камиля вы не видели?
– Нет.
– Его брат сказал, что лично видел результаты обследования, по которым Камиль бесплоден.
– В нашу клинику он не обращался. Или Титов проделал то же самое, что с вами: выдал на руки результаты, не оставив следов в архивах. Как пациент Новак не числится у нас вообще.
Интересно, откуда они взялись у Алины?
Мужчина с таким характером оставил бы бумаги, компрометирующие его мужские качества в свободном доступе? Мог дать их жене? Она утверждала, что между ними тайн не было… Или он обследовался в другой клинике? Хорошо бы увидеть бумаги Алины своими глазами.
– Думаю, через пару недель я закончу с документами Титова, которые забрала у вдовы, – сообщает она. – Еще раз проверю архивы филиалов, поговорю с коллегами, может быть, кто-то знает, где он хранил личный архив.
– Спасибо, – вздыхаю я. – Скорее бы разобраться…
– Отцовство установить просто, – вдруг говорит она. – Раз у него есть брат. Я попробую установить, кем была мать и почему для вынашивания выбрали вас, идя на серьезные нарушения… Но больше всего смущает не это.
– А что?
– Атмосфера таинственности вокруг вас и ребенка. Для этого нет никаких мотивов, на первый взгляд. Но фактически они были, Эля.
– Самое смешное, в тот момент я даже этого не подозревала.
– Всех, кто мог ответить на эти вопросы, уже нет в живых. Кроме вас. Пытайтесь что-то вспомнить. Любые детали. Что они говорили, что обещали. Новые знакомства в тот период. Всё. Будем надеяться, что-то из этого выведет нас на верную дорогу.
На остаток дня ее слова ввергают меня в задумчивость.
Она права.
Ниточки едут ко мне, и никто больше не сможет их распутать. Несколько дней ломаю голову, пытаясь вспомнить любые мелочи. Самое паршивое, в то время я все воспринимала, как должное. Ничего не вызывало подозрений. Обо мне заботились. Это было приятно. Двое мужчин носились вокруг, хлопоча – это льстило, и очень нравилось. Не оставляло ощущение, что я под теплым пледом, так и уютно и хорошо было. Ощущала себя в надежных заботливых руках, это погасило бдительность после того, как я потеряла семью…
Пожалуй, обо мне хлопотали даже чересчур. Возможно, им было жаль беременную девушку-сироту. О составе семьи меня опрашивали, Титов знал, что никого нет и уверена, сказал Камилю…
Инстинкт взрослого мужчины толкнул оберегать и защищать девушку, которая носит его ребенка. Привязал к себе, хотя такого не должно было случиться. И вырвал доверчивое сердце, погибнув.
Я погружаюсь в Сонькины дела, чтобы отвязаться от тоски и воспоминаний. С Галиной мы сменяем друг друга два через два, ее график полностью устраивает, а я могу работать и заниматься дочкой.
Через неделю решаю устроить небольшой праздник для Соньки: первый курс лечения подходит к концу. Покупаю йогуртовый торт со взбитыми сливками и свежими ягодами, мороженное с разными вкусами из того кафе, а еще – маленький пазл с единорогами.
– Это тебе, – я вытряхиваю набор на стол. – Смотри, здесь принцесса и волшебный единорог…
Пока Сонька радостно прикладывает кусочки друг к другу – пазлы она обожает, в дверь звонят.
Смотрю в глазок и выдыхаю: в подъезде стоит Мирослав!
– Добрый вечер, Эля, – он красиво улыбается, когда открываю. – Надеюсь, не помешал?
Бархатистый голос смущает.
– Нет, что вы, – смущаюсь я. – Проходите… Мы как раз с Сонькой собираемся пить чай.
– Нет, благодарю, абсолютно нет времени. Я заехал передать вот это, – он протягивает сверток, перевязанный бантом. – Подарок ребенку.
– Ой, спасибо, – я принимаю пакет, нетяжелый и внутри что-то мягкое.
– Насчет поездки. Билеты взял на июнь. Втроем самолетом до Иркутска, там арендую машину. Заказал для нас прекрасный коттедж на берегу Байкала.
– Спасибо… – снова бормочу я.
– Вас устраивает июнь?
Я хотела попозже, но платит он и выбирает тоже. Главное, первый курс Сони закончится.
– Конечно.
– Взял на себя смелость выбрать июнь, потому что девочка мала. Купаться в Байкале вряд ли будет.
– Согласна, – смеюсь я. – Мы долго там пробудем?
– Три дня. К сожалению, не могу позволить себе большее. Дела. Но выходные будут чудесными.
Мирослав улыбается, рассматривая меня с каким-то новым чувством.
Словно оценивает, с кем проведет выходные. Как мужчина женщину, вот как. Ох! Даже не знаю, как к этому относиться. Улыбка становится шире, он смотрит мягко, и я вспоминаю социальную пропасть между нами. Наверное, показалось.
– Спасибо большое, – искренне благодарю я.
– Всего доброго, Эля.
Значит, мы едем.
На кухне распаковываю подарок.
– Э-то? – озадаченно спрашивает Соня.
Когда же у нее появятся фразы…
– Э-то что? – поправляю я. – Подарок от дяди Мирослава. Сейчас посмотрим, что там.
Внутри оказывается дорогой спортивный костюм на Соньку: утепленный и очень красивый. Бренд дорогой. Цвет приятный: бежевый с пастельно-розовым. Курточка с капюшоном и брюки. То, что нужно для поездки на Байкал. Мило с его стороны…
– Примерим? – предлагаю я.
Сонька хлопает в ладоши. Наряжаю дочку в костюм.
– Как хорошо, что дядя к нам заглянул, правда? Скоро поедем в отпуск. Знаешь, что такое отпуск?
Соня кивает.
– И что же это?
Она пытается сказать, но в последний момент лицо кривится: она вот-вот разревется.
– Трудно говорить? – сажусь перед ней на корточки.
Соня выразительно кивает со слезами на глазах. Не выдержав, обнимаю ее.
– Скоро станет легче, – обещаю я. – Особенно, если тренироваться. Пусть даже трудно. Слышишь, Соня?
– О-дых, – выдавливает она через силу.
Я переодеваю ее в домашнюю одежду, широко улыбаюсь:
– Идем пить чай? Ты что хочешь, кусочек тортика или пирожное?
– Да.
– Кусочек торта, – говорю я.
– О-ек, – послушно повторяет Соня.
С тяжелым сердцем режу торт. Ничего. Уверена, к тому времени, как закончим курс, станет лучше. А если нет, денег хватит еще на несколько. Ободряюще улыбаюсь Соне и мысли смещаются к Мирославу.
– Он согласился? – с восторгом тянет Варя, узнав, что втроем мы летим на Байкал. – Эль, он к тебе неровно дышит. Готовься и верь моему опыту: он тебя не просто так туда везет. На всякий случай купи в аптеке эти самые…
– Да ну тебя, – от смущения заливаюсь румянцем, даже в ушах шумит.
– В добрый путь, – смеется она. – Давай в роман с головой, ты это заслужила!
«Эти самые» в аптеке я, конечно, не покупаю. И не особо верю Варе: у Мирослава свои причины лететь на Байкал, плюс он ни разу не делал подозрительных поползновений в мою сторону…
За две недели до поездки начинаю готовиться.
Читаю про Байкал, смотрю отзывы туристов и фото. Нашла даже турбазу, где будем жить. Шикарные коттеджи для людей с достатком выше среднего… Да, в палатке у костра Мирослав жить не согласится.
Начинаю изучать, что взять с собой, как одеться, что может понадобиться… И ловлю себя на нехорошем чувстве, что это уже было. Когда-то так же к поездке готовился Камиль. По спине пробегает озноб. Мы с Соней не будем кататься на лодке или лазить в опасных местах, у нас будет другая история.
Несколько тихих дней на берегу.
Но это напоминает, что я еду не отдыхать. Прощаться. Пытаться разобраться в ситуации и в себе.
История четырехлетней давности хранит в себе тайны, я чувствую это. Но никак не могу их нащупать.
Вылет в субботу.
Накануне я плохо сплю, ворочаюсь, но кошмары не приходят. Утром собираю Соньку, кормлю завтраком, попутно рассказывая про наше путешествие и показываю фотографии Байкала в старом атласе.
Соня восхищенно рассматривает картинки и начинает что-то лопотать. Я плохо ее понимаю, но подхватываю диалог – она выдала целую фразу! Неразборчиво, но явно осмысленно: выдав предложение она смотрит на меня.
– Да-да, Сонечка! – подхватываю я. – Байкал – красивое озеро. И мы летим туда сегодня на самолете, представляешь?
– Летим? Ул-ла! – выдает ребенок и я остолбеваю на несколько секунд.
Она заговорила.
Да, это совсем немного. Но эффект после курса есть – это была первая длинная фраза, первый осмысленный диалог. Мне бы надо подхватить и продолжить, а я крепко обнимаю ее, и ощущаю выступившие слезы на глазах.
– Ты такая молодец, Сонечка… – шепчу я.
– Мама! – она возмущенно вырывается.
На телефон приходит смска – такси. С Мирославом мы встретимся уже в аэропорту. Чувствуя себя окрыленной, я отпускаю Соньку и хватаю ручку нашего чемодана на колесиках, а другой беру дочь за ручку.
– Нам пора, Сонечка!
В аэропорт мы прибываем в отличном настроении. За спиной у Соньки розовый рюкзак с заячьими ушами, она шагает с улыбкой до ушей, а увидев за стеклом самолеты, кидается к стеклу. Здесь к нам и подходит Мирослав:
– Доброе утро, Эля. Позвольте ваш чемодан.
А затем оборачивается к Соне и присаживается на корточки, рассматривая девочку так, словно это родная дочь.
Все части внизу 👇
А еще я завела канал в ВК. Наполнение отличается от Дзена, переходите 👈
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"После развода. В его плену", Мария Устинова ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6 | Часть 7 | Часть 8 | Часть 9 | Часть 10
Часть 11 - продолжение