Вхожу в кафе – я пришла первой. Занимаю столик у окна, чтобы видеть парковку. Заказываю чашку чая, и жду. Смотрю на часы: скоро за Сонькой, так что задержаться не могу. Несколько вечеров, потраченных на врача и Мирослава, нужно компенсировать. Ближайшие вечера будут заняты занятиями с Соней…
Вдруг Алина появляется.
Она почти не изменилась.
Старше меня лет на десять. Но меня последние пять лет потрепали, а ее нет. Современная косметология сделала свое дело: выглядит вдова Камиля лучше, чем я.
Она вышла из черного внедорожника. Другого, это была не та машина, что была у них с Камилем. В черном элегантном пальто, с белым платком, завязанным по-голливудски. В черных очках в пол лица. Накрашенный рот плотно сжат, напряженная до кончиков ногтей, окрашенных в бордовый. Она себе не изменяет.
Алина садится напротив, застывает в статичной позе – даже не сняла очков, словно я не имею права видеть ее лицо.
– Здравствуйте, Эля, – голос мелодичный и нежный.
Киваю в ответ.
Жена Камиля мне совсем не рада. Ну что ж… Я ей тоже.
– Слава сказал, у вас намечается сделка, – на край стола она выкладывает телефон, и убирает сумочку на колени. Неужели запись будет вести?
Все равно. Пусть ведет, если хочет.
– С вами он это не обсуждал, Мирослав ясно дал это понять.
Алина поджимает губы. Намек, что она сует нос не в свое дело, ею понят.
– Речь идет о ребенке, который должен был стать моим.
Сомневаюсь.
С близи я замечаю мимические морщины вокруг губ. Просто они заполнены гиалуронкой и заломы не так бросаются в глаза. Такие же есть и на высоком лбу. Говорят, злые люди быстро стареют. Несчастные тоже – по себе знаю. И Алина счастливой совсем не выглядит… Пять лет она свободна от мужа-тирана, но выглядит так… Черт возьми, она выглядит так, словно он еще рядом, и она под тем же прессингом, что была! Эта мысль меня ошеломляет. Нашла нового мужа, и он оказался таким же?
Непроизвольно смотрю в сторону внедорожника.
За тонированным стеклом силуэт за рулем… Но это, наверное, водитель.
Смотрю на тонкую неживую кисть с прозрачной кожей.
Обручального кольца нет.
Заметив мою реакцию, Алина хмурится и убирает руку под стол. Затем поправляет воротник. Нервничает? От моего интереса, с кем она приехала и не замужем ли теперь? С чего бы?
– Зачем вы хотели встретиться? Я обещала, что не буду делать никаких заявлений или подавать в суд. Мы обо всем договорились с Мирославом… Он заплатит за лечение Сони и все.
– Почему вы к нему обратились? Вас кто-то надоумил это сделать?
Мне дико хочется сорвать с нее очки и увидеть глаза.
– Странный вопрос, – замечаю я. – Еще и грубый. Не уверена, что мне нравится ваш тон.
Она снисходительно усмехается.
– Четыре года молчания и вдруг вы врываетесь в офис Мирослава. Этому должно было что-то предшествовать, не так ли?
Странно. Очень.
– Вы за этим меня позвали? – догадываюсь я. – Чтобы узнать, почему я пришла?
– От вашего ответа будет многое зависеть, – вдруг говорит она.
Возникает ощущение, что со мной играют по правилам, которых я не понимаю. Телефон достала, сидит в очках и задает странные вопросы.
Говорю правду:
– Мне нужны были деньги, вот и все.
– Внезапно понадобились спустя четыре года?
– Деньги, которые мне дали за роды закончились. А мне нужны средства для восстановления Соньки… Она тяжело больна.
– Вы назвали ребенка Соня? – она поднимает брови.
– Недостаточно изысканно для вас?
Не знаю, с чего вдруг решила ей нахамить. Просто устала от надменного выражения лица. Меня осеняет: она же говорит со мной, как с прислугой!
Я вздыхаю:
– Не понимаю, Алина, в чем вы меня подозреваете. К вам у меня вообще нет претензий. Мы обо всем договорились с Мирославом. Я ничем вам не угрожаю, не понимаю, что вас беспокоит…
– Ничего, – она опускает голову. – Просто хотела знать ваши намерения.
Только ли?
Для этого разве нужно звать на встречу? Хотя она могла хотеть лично меня увидеть, чтобы своими глазами оценить, насколько я опасна.
– Я хотела поговорить о девочке, – признается она.
Даже не смешно.
За все года Сонька ее не интересовала.
– Да, ребенка я забирать не стала, – вздыхает Алина. – Но Камиль ждал ее. Просто так сложились судьбы… Передайте от меня это.
Из сумочки появляется небольшой плюшевый медвежонок. Бежевый, с милой улыбкой и розовым бантиком на шее. Она кладет мишку на стол между нами, и неискренне улыбается.
– Почему вы сказали Мирославу, что Камиль был бесплоден?
Улыбка вянет.
– Потому что это правда. Просто вам не сказали.
– Поэтому он так обо мне заботился? – резко спрашиваю я. – Выбирал для меня витамины, приезжал каждую неделю ко мне, да? Потому что ребенок был от донора? Тогда я хочу знать, кто этот донор!
– Извините, это не ваше дело, – худые руки хватают сумку. – Мне пора.
– Это неправда, – продолжаю я, но Алина уже встает.
В расстегнутом воротнике, когда она наклоняется, я вижу желтоватый синяк на ключице.
– Вы где-то ударились?
Она не отвечает, забирает телефон, забрасывает на плечо сумку и удаляется в сторону выходу, оставив на столе плюшевую игрушку. Беру в руки, мну, ощущая, какой мех густой и мягкий. Очень дорогая игрушка, это на ощупь чувствуется. Но когда я выхожу из кафе после того, как Алина уезжает, швыряю ее в урну. Сонька бы ей обрадовалась… Но ничего передавать дочке от этой ведьмы даже не подумаю.
Нужно будет проверить ее соцсети.
Алина странно себя ведет. Может быть, из соцсетей что-то узнаю о ее семейном положении. В целом она еще нестарая женщина, неужели пять лет была вдовой и даже не пыталась строить новые отношения?
Но когда я залезаю в ее соцсети, меня ждет разочарование.
Свою страничку Алина вяло, но вела.
Только на ней мало что изменилось за годы. Всегда одна – ни подруг, ни друзей, ни бойфренда. Молчу о постоянном мужчине или замужестве. Исчезли заграничные поездки… Светская жизнь исчезла, как класс.
После смерти Камиля она стала затворницей.
Смотрю и не понимаю: как?
Ладно бы она любила мужа и впала в депрессию после его смерти.
Но ничего подобного. Я помню встречу с ней сразу после похорон. По мужу она не проронила ни слезинки. И на лице скорби не было. Она была больше озабочена вопросом, как отделаться от ненужного, навязанного ей мужем ребенка…
– Что с тобой происходит? – бормочу я, листая мрачные фотки Алины.
На них она старается выглядеть умницей и красавицей, но веет от них могильным холодом и какой-то жутью. В жизни Алины что-то сильно неладно после смерти Камиля.
И почему она никуда не ездит? Казалось бы, наоборот свобода, деньги, развлекайся, путешествуй в свое удовольствие, но она с мужем чаще ездила по курортам и заграницам, чем сейчас…
– И почему ты везде одна?..
Ни ребенка, ни котенка, как говорят. Ладно, на одном снимке появляется рыженькая мохнатая собачка карманной породы. Но где же друзья, семья, подруги? Не могу поверить, что Алина – одна, как сирота казанская живет… На некоторых фото даже одежда одна и та же, а я никогда не поверю, что такая женщина будет трижды надевать одно и тоже.
Может, наследство получила не она? И капиталы Камиля прибрал к рукам, например, брат? Я не следила за этим вопросом. Но глядя на фотоссесии Алина в голову приходят мысли, что капиталом управляет не она или дело еще в чем-то…
У кого из них ни спроси про наследство – обоим не понравится. Брат и вдова решат, что я хочу побороться за капиталы. Прикинув, что к чему, решаю, что безопаснее и проще поинтересоваться у Мирослава.
Скорее скажет правду. Только как ему мой интерес объяснить, чтобы не принял в штыки – нужно подумать.
Хотя почему бы не сказать правду?
В следующую встречу, когда будем утрясать детали соглашения, обязательно спрошу.
Следующим вечером я собираюсь к врачу.
Няню найти так и не удалось. Не все соглашались работать с особенной девочкой, а остальные просили столько, что до того, как не получу реальные деньги от Мирослава, тратить столько не решусь.
С минуты на минуту должна прийти Варя, чтобы посидеть с Сонькой. Днем я откопировала все документы и сейчас решала, какой оригинал дополнительно взять с собой, чтобы Смолянская на него посмотрела.
Соня рядом тихо шелестела бумажками.
– Как ты думаешь, – по привычке говорю я, за четыре года привыкнув все вокруг озвучивать для дочки. – Что лучше взять? Договор с клиникой или что-то из истории выбрать?
– Ма-ма, – говорит она одно из тех немногих слов, что ей удаются, и протягивает мне листок.
Один из протоколов обследования.
Что ж, возьму его.
– Спасибо, Сонечка.
Убираю его к копиям. Мне страшно, но дочке стараюсь не показывать страх. Она смотрит на меня и в глазах тоска, словно она своим детским умом уже все понимает: свои диагнозы, наше положение и свою судьбу.
Обнимаю Соню, и мы сидим, пока не приходит Варвара.
– Ты бы лучше в суд на них подала, – вздыхает она. Всю историю я рассказала еще по телефону, когда договаривалась. – Они все вместе что-то мутят. Чувствуюсь, вляпались они по уши с тобой и Сонькой, а теперь, после его смерти, пытаются все концы в воду убрать. Давай я тебе адвоката найду?
– Не надо, – вздрагиваю я.
– Эх, добрая у тебя мама, – сообщает она Соньке, взяв ее на руки.
Та широко улыбается.
– Спасибо, Варь, – смущенно улыбаюсь я, забираю пухлую папку и выхожу на улицу.
Уже стемнело, холодно. Идти по темной улице страшно. Я тороплюсь в клинику, прикидывая, о чем пойдет речь… И зачем я вообще это делаю, если не собираюсь подавать в суд. Хочу разобраться, да. Но если каждый из них будет заинтересован в том, чтобы прикрыть свою задницу, а не помочь мне, я ничего не узнаю. А вот им в этом помогу. Они не друзья мне никто: ни вдова Камиля, врачи, Мирослав. Мы всем мешаем с Сонькой…
Для всех было бы лучше, если бы нас не было.
Горькие мысли. Но правда.
До клиники добираюсь в пять минут девятого. Пациентов в пустом холле нет, но на ресепшен сидит девушка.
– Вас ждет Татьяна Георгиевна, – сообщает она, мазнув по мне взглядом.
Надев бахилы, поднимаюсь с увесистой папкой на второй этаж.
Врач долго перебирает документы. Я сижу тихо, в кабинете полумрак, тихо шелестят страницы. Когда Татьяна Георгиевна смотрит на меня, ее лицо озадачено.
– Откуда вы это взяли?
У нас как разговор слепого с глухим. Я толкую ей об этом вторую встречу, а она по-прежнему отказывается верить, что я не лгу.
– Их дал мне Титов. Подсадка эмбриона произошла здесь, меня вели в этой клинике. Я приходила регулярно вместе с Камилем на все УЗИ… Может быть, записи с камер остались?
– Никто не хранит их по пять лет, – мрачно заявляет она.
Хмурится. Ей не нравлюсь я и эти документы. Сулят большими неприятностями. А спустя столько лет ей меньше всего этого хочется, как и Мирославу.
– Почему рожали не здесь?
– У меня начались преждевременные роды на похоронах. Я рожала там, куда меня успела довезти скорая… После того, как Камиль умер, про меня все забыли. А о том, что Титов погиб вместе с ним, я вообще недавно узнала.
Доктор думает.
– И чего вы хотите? – она потрясает бумагой в руке, намекая на продолжение вопроса – чего вы хотите за них.
Молчу.
Деньги мне уже предложили, я в них не нуждаюсь. Пожизненное обслуживание? Это смешно. А больше клинике нечего мне предложить.
– Я хочу знать правду.
Врач смотрит в глаза, и я продолжаю:
– Хочу знать, что произошло на самом деле пять лет назад. Кто настоящие родители моей девочки, и что все это значит, – киваю я на стопку копий на столе. – Если поможете, я отдам вам все подлинники, и никому не расскажу об этом.
– Мне нужно подумать, Эля, – хрипловато говорит врач.
Она в смятении, но пытается это прятать. Татьяна Георгиевна сама не понимает, что происходит, черт возьми, и что со мной тут делали пять лет назад.
– Позвоните, – прошу я, оставляя свой номер. – Копии оставлю вам.
Пусть познакомится получше с документами.
Я выхожу из клиники первой и дышу на крыльце. После кабинета кружится голова, воздух свежий и проясняет голову. Смотрю в черное небо, усеянное звездами. Завтра будет хорошая погода…
– Вас подвезти? – врач вышла следом, на ходу поправляя пальто. Стопку документов она взяла с собой, завернув в пакет. Решила изучить дома, значит, серьезно подходит к вопросу.
– Спасибо, – обычно я не соглашаюсь, чтобы меня подвозили незнакомые люди, тем более, мы расстались не очень. Но тащиться на метро нет сил. – Здесь недалеко.
У Татьяны Георгиевны неплохой внедорожник красного цвета. Видно, что дела у клиники идут хорошо. Я сажусь на пассажирское сиденье. В салоне пахнет кожей и дорогими духами. Доктор плавно выруливает на дорогу.
– Хорошо, что вы пришли и все рассказали, – бормочет она, дожидаясь выезда на трассу, и наблюдая за потоком. – Мы с Борисом давние партнеры, еще учились вместе, но о вас я ничего не знала…
Неужели верит?
– Расскажите, как он предложил вам стать сурмамой?
– Просто позвонил. Сначала я отказалась, но он уговорил на встречу, я приехала в клинику, и они меня там убедили.
– Они?
– Он и Камиль. А вы не знаете… Они были друзьями?
– Не знаю. Но Новак был с ним знаком, это точно. Не знаю, насколько близко, – доктор поворачивает, и мы движемся в потоке вместе со всеми.
Воняет выхлопом, но почему-то появляется уютное ощущение в машине.
– Ваши родители имели отношение к медицине?
– Нет.
– У вас полная семья?
– Их давно нет, – вздыхаю я. – Близких родственников не осталось. Отца не было, мама умерла, когда я была подростком… Воспитала меня бабушка.
– Извините, – добавляет она. – Я пытаюсь понять, почему выбрали вас. А по какой причине вы сдавали яйцеклетки?
Я ежусь.
Сейчас думаю, что это была глупость. Но в молодости иначе смотришь на вещи. Сейчас я бы ни за что не пошла их сдавать.
– Мне на глаза попалась брошюрка, что клиника ищет доноров. Мне показалось, что это очень благородно, что ли, помочь кому-то стать матерью. Юношеский максимализм, наверное. Плюс за это платили. Я решила, почему нет… Обследовалась, меня включили в базу…
– Я еще эти документы подниму, – решает она.
Доктор ведет уверенно, я обращаю внимание на ее манеру – не лихачит, но чувствует себя на дороге, как рыба в воде. Чувствуется опыт и дороги не боится. Уверенная в себе женщина.
Скоро она паркуется у подъезда. По привычке бросаю взгляд на наши окна – пятый этаж. На кухне мягко горит свет.
– Изучу все детальнее, и перезвоню, – говорит она. – А что с ребенком, Эля? Вы сказали, были преждевременные роды.
Отвожу глаза с тяжелым вдохом.
– У нас серьезные неврологические проблемы. Но мы боремся.
Доктор кивает.
– Буду ждать звонка, – я выбираюсь из машины.
Красное авто уносится к дороге и сливается с потоком. Надеюсь, она поможет. Пока мы ехали я ощутила изменение в нашем разговоре: она склоняется принять мои условия. Вопрос, как к этому отнесется Мирослав. Ничего обнародовать и, как он выразился, трепать имя Камиля в прессе, я не собираюсь. Смолянская тоже далека от этих мыслей: лучше бы поглубже закопать мутную историю, доставшуюся от партнера и изъять у меня документы.
Поднимаюсь по лестнице, чувствуя нервозность. То ли вся эта история, всплывающая, как субмарина из глубины темных вод, после незначительной детали – встречи с Мирославом, так на меня повлияла… То ли это предчувствие.
А я их ненавижу. И не верю себе. Потому что перед смертью Камиля я ничего такого не ждала, и была уверена, что впереди только счастье…
Соня не спит, ждет меня.
У нас еще небольшое задание на вечер, затем душ и можно спать. А завтра тот же бег в колесе, что и сегодня.
Устало прощаюсь с Варей.
– Пора делать домашнее задание, – улыбаюсь я, и Соня насупливается.
Несмотря на множество проблем, она смышленая девочка. Ей очень трудно заниматься, хотя она старается изо всех сил. Уже давно это часть нашей повседневной рутины.
Вздохнув, она покорно садится к столу.
Я достаю задания, и мы приступаем. Через сорок минут делаю перерыв. Пока Соня вяло играет и отвлекается, я смотрю в темное окно. Безразлично от усталости. Каждый день я переживаю взлет надежд и падение в отчаяние, и у этих эмоций нет дна. Каждый день душевная смерть и возрождение. Если ад есть – это одна из его форм.
– Ма-ма? – Соня дергает за рукав.
Почти вся коммуникация с ней – рывки и жесты. Вырвать из нее хоть слово – настоящий подвиг.
– Что? – поворачиваюсь к дочери.
Она смотрит темными, серьезными глазами. Что-то пытается сказать, вымучивает несколько слогов и расстроенно замолкает. Сердце разрывается от боли. Если бы я смогла – я бы отдала свое здоровье, лишь бы она исцелилась, но это невозможно.
– Что, Соня? Попробуй сказать…
– Ма-ма… – новая попытка. – Хо-чу…
– Что ты хочешь? – сердце часто бьется.
Два слова подряд – очень хороший знак.
Третье не удается, и она пускается в рев.
– Тише, – прижимаю ее к себе, целую в макушку. – Все у тебя получится…
А сама одновременно верю, и не верю. Я так долго бьюсь вместе с врачами и специалистами. Перед новым курсом у меня была надежда, которая толкала вперед, невзирая ни на что, ради дочери. Найти деньги, прорваться к Мирославу… Лишь бы получить желаемое. Но когда долгожданный курс начался, то ли накопившаяся усталость дала о себе знать, то ли энтузиазм закончился. Или я просто устала сегодня. Уже несколько дней прошли… Знаю, ждать результатов слишком рано, кому, как не мне знать, какая это тяжелая и кропотливая работа. Но я снова в отчаянии.
Звонит телефон, со вздохом я беру трубку:
– Алло?
– Добрый день, это Мирослав. Мы можем обсудить подписание контракта?
Он мог не представляться, я и так узнала голос.
– Конечно… – растерянно вздыхаю я.
– Тогда жду вас завтра в офисе. Приглашу нотариуса, и все подпишем официально. Не опаздывайте, Эля.
Все части внизу 👇
А еще я завела канал в ВК. Наполнение отличается от Дзена, переходите 👈
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"После развода. В его плену", Мария Устинова ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 7 - продолжение