Но похороны проходят через две недели.
Поиски сворачивают и признают Камиля погибшим. Потому что из ледяной воды выбраться трудно. И если бы Камиль сделал это – его бы уже обнаружили. А значит, он пошел ко дну вслед за машиной.
Со мной впервые случается истерика. Я не помню себя от волнения и страха, беру такси и еду на кладбище.
За эти две недели мне никто не позвонил, не перечислил деньги, хотя должны были перевести ежемесячную плату, из клиники не было сообщений. Обо мне все забыли.
Я еду одна, без Вари.
Не стоило, а мне хотелось… Не знаю, убедиться, что все правда, а не сон. Увидеть его жену. Услышать хоть что-то!
Таксист смотрит с опаской: я беременна, в слезах и еду на кладбище. Меня высаживают перед воротами. За ними я вижу процессию. Камиля хоронят недалеко от центральной аллеи, и я иду туда. Погода плохая, земля раскопана, вокруг полно людей. На меня косятся, не понимая кто я. Семья не распространялась про суррогатную мать. Может быть, они, видя заплаканную беременную девушку думают, что я любовница…
От процессии отделяется высокий мужчина в черном пальто.
В первый момент я вздрагиваю, потому что он стоял рядом с вдовой и мне кажется, что это Камиль… Иллюзия рассеивается, когда он подходит.
– Я Мирослав, брат Камиля, – он останавливается в метре от меня, сунув голые руки в карманы пальто, воротник поднят. От выдоха клубится пар, и я только сейчас понимаю, как холодно. – Вы Эля Нежина? Вернитесь домой. Вам здесь нечего делать.
– Он умер?
– Да.
Ветер треплет волосы и бьет по мокрым щекам. Ощущение, что слезы замерзают прямо на коже. Я едва оделась, едва набросила пальто…
– Что мне делать? Я беременна от него!
– Перестаньте орать! – грубо отрезает Мирослав, показав зубы. – С вами поговорят позже!
На нас смотрят.
– Что мне делать с ребенком?! – кричу я ветру, и в этот момент во мне словно что-то рвется. Живот сдавливает боль. – А-а-а! – я наклоняюсь, и замираю. Смотрю в мерзлую землю, и могу только дышать, только думать о себе, жизни в моем чреве и Камиле…
– С вами все в порядке?
По ноге течет горячая влага – воды отошли. Нет, только не сейчас…
– У меня роды… – боль лишает меня возможности думать.
Мирослав вызывает скорую и уводит к своей машине. Нас все равно видели и будут судачить. Но он продолжает печься о чести семьи. Прячет от посторонних глаз, как постыдную тайну. Чтобы никто не увидел, как он уводит с кладбища ненужную суррогатную мать.
Дальше все развивается стремительно.
Меня забирает скорая. Я уже плохо соображаю, с трудом диктую фамилию, имя, срок, говорю, что документов нет при себе… Никто не едет со мной. Мирослав скупо сообщает скорой, что я неожиданно начала рожать.
Меня забирают.
Везут по тряской дороге – не в шикарную клинику, где я должна была родить. Все иначе. Моего покровителя больше нет, а без него мы никому не нужны. Нас ненавидят, а я поняла это слишком поздно. Когда он уже умер. Когда я стала полностью беззащитной перед стаей акул.
Роды я помню плохо.
Со мной не церемонятся. Я рожаю слишком рано и понимаю это. Все проходит стремительно. Вот только что все было в порядке и через несколько часов я в поту, корчусь от боли и спрашиваю, жива ли моя малышка…
Ее быстро забирают, и только так понимаю, что она жива. Слишком торопятся и суетятся врачи – в нашем случае это хороший знак… И я молюсь, лишь бы все обошлось. Чувства оглушают, это такая адская смесь эмоций, что я реву от боли и счастья одновременно. Плачу по Камилю, малышке и несложившийся судьбе… Уже понимаю в общих чертах, что меня ждет.
До сих пор считаю, что Мирослав поступил на кладбище, как подлец. Он ничего не должен мне… Но я вынашивала его племянницу. Хотя он утверждает, что нет…
Со вздохом встаю, нервно хожу по комнате, глядя, как Соня возится с игрушками.
Если собраться с духом и позвонить главному врачу… Может быть, он ответит, кто на самом деле отец? Потому что я хочу заткнуть Мирославу рот. Ведь врач знает точно. Не уверена, что он захочет говорить, но попытаться стоит…
В клинике я не появлялась с родов. Я ведь даже рожала не там, меня отвезли в ближайший госпиталь на скорой.
О прошлом остались настолько чудовищные воспоминания, что за годы я избегала всего, что напоминало о клинике, главвраче и Камиле.
Номер нахожу в интернете.
Какое-то время сижу, рассматривая белые стильные страницы клиники, погруженная в воспоминания. Они оживают в памяти так явно, что отчетливо встают перед глазами.
Они все еще ищут доноров яйцеклеток.
И суррогатных матерей.
Нахожу страницу главврача, чтобы позвонить напрямую, и застываю. Со страницы на меня смотрит женщина. Белый халат, располагающая улыбка, ухоженная внешность. Ей около сорока. Татьяна Смолянская, акушер-гинеколог.
Ничего не понимаю.
Это не главный врач!
Набираю номер ресепшен.
Включается автоответчик, мне объясняют, что и в каком порядке нажать, чтобы узнать цены или связаться с оператором. Выбираю последнее.
– Ольга Семенова, здравствуйте. К какому врачу хотите записаться?
– Что? – вздрагиваю я. Так погрузилась в мысли, что жизнерадостный голос девушки выбивает из колеи. – Я хотела поговорить с главврачем…
– Сейчас посмотрю, когда у Татьяны Георгиевны свободные даты. Вы впервые у нас?
– Нет, – выдыхаю я. – Нет. Я обращалась пять лет назад.
– Понятно. У нас произошла реорганизация, но карты пациентов доступны. Как вас зовут?
– Постойте, – отрезаю я, потому что не хочу записываться к незнакомой Смолянской. – Мне нужен мой доктор! Главный врач Борис Антонович Титов!
– Э-э-э, минутку, я уточню. У нас нет такого врача, – сообщает она через минуту. – Может быть, записать вас к Татьяне Георгиевне?
– Спасибо, нет…
Кладу трубку.
В груди появляется неприятное ощущение. Давит. Лезу в секретер, рядом с пухлой папкой истории болезни Сони лежит еще одна, не менее толстая. Документы о моей беременности.
Дрожащими руками сгружаю на стол, и начинаю перебирать. Каждый листок будит ужасные воспоминания, болезненные и тяжелые. Я бы давно их выбросила, если бы врачи Сони – каждый раз новые – не спрашивали, как протекала беременность.
Борис Анатольевич Титов.
Все верно, я не идиотка. Но такого врача в клинике нет… На всех документах его подпись. Лезу в интернет и натыкаюсь на статьи, множество статей…
«Камиль Новак и Борис Титов погибли, провалившись под лед на озере Байкал…»
По сердцу хлещут кнутом. Какое-то время сижу в шоке. Затем начинаю читать статью за статьей, пытаясь понять, что произошло четыре года назад. Впитываю информацию, как губка.
Ее не так много.
Камиль не просто знал врача, что логично. Они хорошо общались, были друзьями… Ничего странного в том, что Камиль обратился именно к нему нет. К кому еще обратиться с деликатной проблемой невынашивания у жены, когда друг заведует клиникой по репродукции. Только я не знала этого! Не знала, что они настолько близко знакомы!
И мне никто не говорил, что на Байкал они поехали вместе. Все, что знала я: Камиль и еще несколько человек поехали на зимнюю рыбалку на Байкал. Их машина провалилась под лед. Несколько тел нашли. Тело Камиля – нет. Его хоронили в пустом гробу после того, как какое-то время они числились без вести пропавшими… Выжить не было шансов. Просто Камиль – мощный, сильный мужчина, пытался спастись. После погружения в ледяную воду отстегнул ремень, выбил стекло и попытался выплыть, только не сумел достичь поверхности в ледяной воде… Остальные утонули вместе с машиной. У них было меньше минуты. Никто не выбрался.
Я понятия не имела, что главный врач – его друг – был там.
Его тело обнаружили в машине. Клинику у наследников выкупила партнерша по бизнесу Смолянская.
Они погибли вместе.
Вместе.
Больше не у кого спросить.
– М-м-м, – раздается рядом.
– Соня? – отрываюсь я от интернета.
Дочка стоит рядом, мрачно смотрит, держа за руку куклу.
– Что случилось, ты проголодалась?
Мотает головой.
– Хочешь пить?
Она протягивает куклу.
– Играть? – догадываюсь я.
Соня кивает, широко улыбается. При виде этой искренней улыбки я улыбаюсь тоже, но сердце плачет.
За что ей это?
Ладно мы, грешники. Но ей-то за что? Играю с Соней, разговариваю. Все попытки разговорить ее разбиваются о стойкое нежелание. Если надавить – будет истерика. Я это знаю, я много раз пыталась. Боль длинной в четыре года и конца ей нет…
– Завтра к доктору пойдем, – сообщаю я. – Начнутся занятия… Помнишь, мы ходили уже?
В подробностях рассказываю, какими они будут. Дочь не реагирует. Я уже потеряла надежду, кто когда-нибудь это случится. Я бьюсь об эту преграду давно, но она сильнее. Я перепробовала все: все, что советовали врачи или такие же мамы, но ничего не принесло успеха. Подвижки очень незначительны. Надежда на новый виток реабилитации, и у меня есть деньги заплатить. Снова борьба, снова надежда, снова слезы…
Все что я могу: продолжать. Идти дальше и уже ни на что не надеяться…
Мысли крутятся вокруг Титова.
На мои вопросы он не ответит. А кто еще может сказать точно, от кого моя дочь – только он и сам Камиль. Даже ДНК тест не проведешь… Тела нет в могиле.
По телефону сказали, карточки сохранились. Но это просто бумажки, там можно написать что угодно. Что бы Камиль захотел, то бы и написал его друг… И может быть, на некоторые нарушения он тоже пошел по его просьбе?
Мне не нравилось, куда сворачивают мысли после встречи с Мирославом. До этого у меня была ужасная жизнь. Такой она и осталась. Но тогда я вся была сосредоточена на Соне и наших проблемах. Целыми днями занималась с ней, пытаясь развить речь. Мне было плохо, я постоянно думала о деньгах и о том, как несправедлив мир…
Мирослав заразил меня вирусом.
Вернул к тому, что было четыре года назад, вырвал из привычного мира. И теперь я переживаю все заново, но, возможно, это и нужно. Нельзя всю жизнь прожить в коконе…
– Все будет хорошо, – говорю я, хотя уже не верю в это, и крепко обнимаю дочь, когда она ревет от усталости и моего давления. – Не плачь, милая…
Она успокаивается. Мы начинаем занятия – это ежедневная рутина, к которой я привыкла, как привыкают к каторге. Я смотрю в большие глаза, гадая, чьи они – Камиля или той неизвестной женщины, биомамы Сони? У тебя должна была быть идеальная жизнь, моя девочка. Ты должна была стать принцессой.
В глазах Сони вселенская печать и усталость.
– Хочешь спать? – шепчу я.
Та выразительно кивает.
Укладываю ее в кровать, укрываю и сижу рядом.
Почему я была так уверена, что Камиль – ее отец? Так сказал Титов, а затем Камиль вел себя так, что у меня не осталось сомнений. Не его жена, а именно он приходил, заботился, интересовался моим здоровьем. Чувствовалось, что ребенок нужен именно ему… А разве о ребенке от донора мужчина стал бы так заботиться?
Почему я, действительно, черт возьми, взяла, что Соня – дочь Камиля? Потому что в документах об этом не было ни слова, а я перерыла их все. Я всегда просто знала это. Была уверена, и не сомневалась, пока Мирослав не сказал обратного…
Они все вели себя так до сегодняшнего дня!
Даже Алина, когда приходила после родов, намекнула об этом косвенно. Если ты попытаешься получить наследство через дочь, ее заберут. Так она сказала. Или нет? У меня было спутанное сознание после родов. Я была очень плоха. Конкретных слов мне уже не вспомнить, но я прекрасно помню свои чувства и осадок, который остался после того, как Алина ушла.
У кого я еще могу узнать?
В клинике не скажут – врачебная тайна, если там вообще хоть что-то сохранилось. Камиля нет. Врач погиб с ним… Позвонить его жене?
Представляю, что она мне скажет.
Его жену Алину я видела всего трижды.
Один раз мельком, когда Камиль приехал на УЗИ. Была уверена, что Алина тоже будет смотреть, как барахтается его ребенок в моем животе.
Но не захотела.
Бесплодная женщина, которая пошла на это под давлением мужа. Теперь меня и Камиля связывало больше, чем ее с собственным мужем.
Я увидела ее мельком. В окне внедорожника.
Мы с Камилем вышли на крыльцо. Он должен был посадить меня в такси.
Держал за руку, так трогательно поддерживая, словно я его жена… Конечно, в моем животе был его ребенок. Вторая рука лежала на моей пояснице. Камиль очень предупредительно помогал спуститься по ступенькам, хотя на пятом месяце еще не трудно передвигаться.
Алина увидела нас.
Я не знала, какая у них машина, но поняла, что это она. По взгляду, выражению глаз. Это была красивая женщина со скульптурными чертами лица и пышными волосами шоколадного цвета. Около тридцати. Большие голубые глаза с отчаянием следили за нами.
Тогда мне пришли в голову две мысли: она пошла на это недобровольно, и он специально сделал это у нее на глазах – усаживал в машину, как драгоценность.
Две женщины, связанные друг с другом одним мужчиной, мы смотрели друг на друга, пока шепот Камиля не вывел из летаргии:
– Садись, Эля, – он пристегивает меня ремнем безопасности, укладывает его так, чтобы не давил на живот. – Все хорошо?
Киваю.
Серые пустые глаза следят за мной с расстояния в несколько сантиметров. Тогда я впервые ощутила себя мушкой в его паутине.
– Встретимся через неделю. Вези осторожно, – буркает он в адрес водителя и тут же рассчитывается за поездку. – Она беременна.
Меня везли, как хрустальную вазу. Всю дорогу я думала о той женщине, Алине. С какой болью, но смирением она смотрела на нас.
Второй раз мы встретились на его похоронах.
Алина не подошла, со мной разговаривал Мирослав. Он же вызвал скорую, когда от переживаний начались преждевременные роды. Алина стояла вдалеке, с черной шалью на волосах, в темных очках и черном брючном костюме. Помню ее царственный поворот головы, она смотрела на меня, мой выступающий живот, и не подходила.
В третий и последний раз мы встретились на четвертый день после моих родов. Я чувствовала себя опустошенной. Смотрела в потолок без сил и с тенью скорби на лице, с которым скоро срастусь. Малышка была в реанимации. Меня должны были выписать накануне, но узнав, что у меня нет родных и оценив мое психологическое состояние, решили оставить на сутки.
Алина вошла без приглашения и села на кровать. В полной тишине женщина смотрела, словно оценивала соперницу. Ты увела у меня мужа – носилось, между нами. Хотя это не так. Но я чувствовала ее ревность. На ней был персиковый костюм, словно траур прошел… Я думаю, она не любила мужа. Как не любят похитителей, тиранов, тех, кто управляет вашей жизнью. А он управлял, уверена.
Поправив одеяло – я заметила длинные красные ногти – она сказала:
– Камиль погиб. Ребенок мне не нужен.
Я издаю какой-то звук. Вопросительный полустон. Говорить не могу от шока. Все же правильно делали, что суррогатными матерями брали уже рожавших женщин. Для меня – молодой нерожавшей девчонки – все происходящее стало глубочайшим шоком. Как роды покорежили меня морально, не описать словами.
– Я отказываюсь от ребенка, – продолжает она. – Камиль заставил меня пойти на это. Теперь я свободна. И тебе, девочка, тоже повезло. Этот мерзавец и тиран больше к тебе не прикоснется.
– М-м-м… – выдавливаю я, слезы сами текут по щекам. – Между нами ничего не было.
Алина не слушает.
Наклоняется и каштановый локон выскальзывает из прически, качаясь надо мной.
– Тебе заплатят за работу. Мой деверь придет, чтобы подписать бумаги. Ты должна отказаться от всех претензий. Тогда тебе заплатят. Очень хорошо заплатят.
– Что с ней будет?..
– С кем? С девочкой? – мелодичный голос не дрогнул.
И я понимаю почему: девочка ей никто, она не просто ее не ждала, а заранее ненавидела. Потому что это Камиль решил, как все будет. Он все решал в их семье.
– Что с ней?..
– Девочка родилась недоношенной, сказали вряд ли выживет. Я напишу отказ.
Она написала, конечно же… Она этого ребенка даже на УЗИ не видела. Не чувствовала, как она шевелилась. То, что это ребенок мужа – ей безразлично, ведь он от другой женщины. И мужа ее больше нет.
Это до сих пор не укладывается в голове: известие о смерти, похороны. Нет его, всех наших договоренностей, остался только никому ненужный и всем неродной ребенок.
– Она дочь Камиля, – бормочу я. – И я не откажусь.
Алина наклоняется ниже. Запах цветочных духов щекочет нос.
– Что вам пришло в голову? Бороться за наследство для ребенка? Ну так знайте, если вы когда-нибудь попытаетесь сделать это, ребенка отберут в ту же минуту. Если она вообще выживет… Вы были только суррогатной матерью и больше никем. Попытаетесь доказать родство, вас будут ждать неприятные сюрпризы, Эля. Сейчас войдет адвокат. Подписывайте отказ от претензий, и делайте, что хотите.
Она уходит, не оглядываясь. Алина рада, что раздавила меня – за все унижения, которые претерпела от мужа. Теперь он мертв, и ей ничего не угрожает…
Я плачу, когда входит адвокат: мужчина в дорогом костюме, с профессиональным лицом юриста. Подписываю все, что просят. Я не хочу больше пересекаться с этими людьми. И мне нужны деньги, не буду скрывать. К вечеру я остаюсь одна. Почему-то именно визит Алины вдыхает в меня жизнь – я встаю, цепляясь за стену, выхожу в коридор.
Это не шикарная клиника. И мы больше никому не нужны. Сердце ноет от боли.
– Нежина! – вскрикивает медсестра. – Что случилось?
– Моя девочка… – бормочу я. – Где она?
Они знают, что я всего лишь суррогатная мать и знают остальную часть истории. Медсестра хмурится, но отводит в палату.
– Сейчас доктор подойдет, – приговаривает она. – Все расскажет. Девочка сейчас на аппаратах в реанимации… Ты сцедись, если хочешь, отнесу молоко.
Врач приходит через час. Она неприветливая, хмуро объясняет, что с ребенком: глубокая недоношенность, даже если выживет, грозит инвалидность и целый спектр проблем со здоровьем.
Затем меня отводят к ребенку.
В реанимации она лежит в кувезе. Крохотное существо немного больше ладони. Тонкие ручки раскинуты в сторону. Аппаратура вокруг кажется громоздкой.
Что с ней будет, с этой крохой? Кому она останется? Кто вырастит ее, поможет встать на ноги? Ее отец в могиле, а мать… У нее нет матери, кроме меня.
И понимаю, что не смогу… Не смогу оставить ее. Внезапно начинает гудеть в ушах, и я падаю в обморок.
Из больницы я возвращаюсь одна.
Девочка остается в реанимации на долгие месяцы, прежде чем мы воссоединимся. Когда я, все еще шокированная происходящим, еду оформлять ей документы, в голову внезапно приходит имя – Соня. Так звали мою бабушку, а она пережила столько – и выжила, что я даю его девочке в надежде, что она повторит ее судьбу. Пусть обретет надежного покровителя и ангела-хранителя.
Когда я впервые вношу ее на руках в мой дом, в моих слабых плечах нет сил. Я так слаба, что сажусь на кровать и сижу, глядя в окно, и ощущая себя такой одинокой и испуганной, что хочется съежится, как птенцу. Со своим птенцом на руках… Камиль погиб, и я не знаю, что дальше. Я беззащитна перед огромным страшным миром.
Деньги мне перечислили.
Огромную сумму по моим меркам, которая позволила вздохнуть спокойно и остаться в декрете на три года, чтобы заботиться о дочери и больше ни о чем не думать.
Позже врач скажет, что я совершила невозможное. Вытащила ребенка оттуда, откуда выхода нет. Моя девочка избежала самых тяжелых патологий: она видела, слышала, у нее не было внутренних пороков, и она научилась ходить… Пусть не сразу. И я пережила много тяжелых ночей, слез, боли и страданий. Спустя четыре года я полностью стала другой.
Деньги почти закончились.
И начался новый виток борьбы – на этот раз за речь, которая почти не развивалась. Тяжело больной ребенок – очень затратно. Я подрабатывала на удаленке бухгалтером, но этого критически не хватало. Учебу, о которой мечтала, пришлось бросить. Не знаю, одобрили бы мой поступок родители… Мне кажется, они бы меня поддержали.
Наверное, этот голос, который подтолкнул у кувезы забрать малышку, был голосом моей мамы…
Все сложилось постепенно. Я привыкла к новой жизни.
Но в сердце поселилось странное чувство. Темная печать. Невыносимая тяжесть. Ощущение, что Камиль меня обманул, внезапно скончавшись, и бросил наедине с проблемами, которые, как хищники, терзали со всех сторон, как обезумевшие львы. И были ночи, когда я плакала в подушку, обнимая дочь, и проклинала его…
Алину с тех пор я никогда не видела.
Но был период, когда я искала фотографии в интернете. Соцсети она не вела, зато снимков хватало в прессе. Смотрела на нее. Представляла, что рядом должна быть маленькая дочка, но судьба распорядилась по-своему.
Алина, похоже, бывшая фотомодель. Рост, красота и изюминка во внешности это подчеркивали. О том, что она бывшая говорило то, что Камиль не позволил бы продолжить карьеру. Он всегда доминировал. Рядом с ним Алина была зажата, смотрела вниз или в сторону, старалась занимать поменьше места. Рука Камиля властно лежала на ее талии или спине. Так было на всех снимках – абсолютно на всех. И глядя, как он держит ее за поясницу, усаживая в машину, ощущала озноб – точно так же он всегда усаживал в такси меня. Я была его девочкой. Просто с одной он спал, другая должна была родить детей. Счастливой Алина не выглядела ни на одном фото. Тогда я впервые ощутила холодок и вспомнила ее слова, что мне повезло и этот мерзавец больше не притронется ко мне… В тот момент я не слишком задумалась над этим. После родов было слишком плохо, я долго приходила в себя и спасала дочь. Может, она думала, что я спала с Камилем? Я с ним даже не целовалась! Я только вынашивала его дочь.
Этими мыслями я маюсь до ночи.
Бессонница – моя давняя спутница, а сегодня я думаю про Камиля. Жалею, что пошла к Мирославу. Этот визит пробудил воспоминания, в которых я не хочу копаться. Словно отодвинул задвижку и прошлое хлынуло в настоящее, как... черная вода Байкала.
Они были друзьями.
Спустя четыре года это кое-что расставляет по местам. Врач пошел на нарушения, выбрав суррогатную мать из нерожавших девушек. Почему меня выбрал Камиль? О чем они договаривались?
Тогда он меня, двадцатилетнюю дуру, успокоил, что это всего лишь формальность. Не обязательно иметь своих детей, чтобы выносить малыша для нуждающейся пары. Родив, я на своей шкуре ощутила, что это ложь. Я привязалась к Соне, как к собственной родной дочери. Я могла просто не отдать ребенка, даже если бы все сложилось хорошо. Камилю пришлось бы действовать через суд, чтобы отобрать ребенка и не факт, что он чего-то добился бы. Почему не выбрали более «надежный вариант»? Мог подождать полгода-год и выбрать подходящую женщину. Этому должна быть причина. Очень веская, чтобы Камиль настаивал, и заставил друга пойти на нарушения.
К сожалению, это говорит и еще кое о чем.
Документы – подделка, не мог же Титов идти на нарушения и документально их подтверждать, верно? А если бы я пошла в суд? Но что тогда мне выдали?
Встаю, снова лезу в секретер и ухожу на кухню, плотно прикрыв дверь в комнату. Раскладываю груды бумаг. На всех вроде бы штампы клиники… Похожи они на подделку? Скребу ногтем подпись Титова.
Неужели он не боялся ставить свои подписи, печати?
К сожалению, надо сказать, я поступила неразумно тогда. Мне было двадцать, со мной красиво и понятно разговаривали, я поверила Камилю и Титову. Подписывала документы, почти не читая. Слишком сложно было читать множество страниц, когда и так все понятно. И мне не в чем было обвинить обоих: пока не погиб Камиль, все шло прекрасно.
Интересно, а где второй экземпляр этой папки? В клинике или был у Титова?
Девушка по телефону сказала, что карты пациентов сохранились. Проверить можно двумя путями: как советовала Варя, подать в суд и запросить все официально, и прийти на прием. В этом случае они поднимут историю, и я возьму выписки и сравню с тем, что есть на руках.
Только слишком много воды утекло, это ничего не изменит...
Но утром перед поездкой по Сониным делам, я перезваниваю в клинику и записываюсь к Смолянской на среду.
Все части внизу 👇
А еще я завела канал в ВК. Наполнение отличается от Дзена, переходите 👈
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"После развода. В его плену", Мария Устинова ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 4 - продолжение