Пожалуй, на сегодня хватит, увидимся завтра. Надеюсь, вам понравился рассказ. Я бесконечно благодарна вам за донаты, лайки, комментарии и подписки. Оставайтесь со мной и дальше.
Я завела канал в ВК. Наполнение отличается от Дзена, переходите 👈
Поддержать канал денежкой 🫰
Я долго ворочаюсь, прежде чем сон затягивает в свою паутину. Это было что-то мучительно темное и страшное, давящее на грудь. Во сне я не понимала, что мне снится кошмар.
Глубина…
Холодная и ледяная.
Сверху пробивается совсем слабый свет. Может, это свет звезд и луны – он почти незаметен, но глубина под ногами еще чернее, еще непрогляднее. Холод просто разрушающий. Он вырубает нервные окончания. В таком холоде нет жизни.
В этой холодной глубине не я.
Это мужское сильное тело. В черном костюме, белой расстегнутой сорочке на груди. Я не вижу лица. Только мужскую фигуру, в сине-черной толще воды. Его руки скованы за спиной. Он пытается всплыть, но тонет в наручниках.
Поверхность недалека, но недосягаема.
Он борется, но медленно идет на дно. Опускается. Его движения остаются такими же сильными, но становятся все реже…
И я просыпаюсь, задыхаясь от ужаса.
Дышу на краю кровати, бессмысленно глядя в темное окно. Ни намека на рассвет. Хватаю мобильник с прикроватной тумбы – четыре утра.
Кислорода не хватает, словно это я тонула в кошмаре. Но это тонул в Байкале Камиль…
Почему приснилось, что он в наручниках? Почему подсознание подкинуло этот образ? Что со мной происходит? Раньше Камиль снился редко – мысли крутились вокруг ребенка и больше я ни о чем не думала. А сейчас слишком много страхов, подозрений, мыслей о нем… Вот и результат.
Сую ноги в меховые тапки.
Иду на кухню и включаю чайник. Попью чая с медом, успокоюсь. Пока тот закипает, проверяю Соньку. Как ни в чем ни бывало, она сладко спит.
На кухне подхожу к окну и встревоженно смотрю в темноту.
Может сходить на могилу?
Мысль неожиданная… Я ни разу не ездила к нему с тех пор, как родила. После того, как его родственники выкинули меня из своей жизни, я вообще перестала думать о них.
Но Камиль ничего не сделал мне плохого…
Двор пуст, во дворе мало молодежи, а в такую собачью погоду и они сидят по домам. Только в припаркованном у подъезда авто кто-то сидит, судя по силуэту за рулем… Задергиваю штору.
С трудом дожидаюсь девяти, чтобы отвезти Соньку в центр.
К десяти нужно в офис Мирослава, подписать соглашение. В глаза словно песка насыпали. Только утро, а я уже как выжатый лимон.
Но ровно без десяти десять я стою в холле бизнес-центра.
Мирослав сидит в кресле, напротив очень ухоженная женщина лет шестидесяти в костюме. Кажется, она вообще без изъянов. Нотариус?
– Добрый день.
– Проходите, Эля, присаживайтесь.
Секретарь провожает до стула для посетителей. Сажусь, открываю сумочку. Мне стыдно за мой потрепанный вид, одежду, усталый вид. На фоне остальных я выгляжу, как бедная родственница.
– Пожалуйста, – подаю паспорт, свидетельство о рождении Сони и другие документы.
– Обсуждаем содержание ребенка, – негромко говорит нотариус, забирая документ. – Мирослав Владленович все объяснил. Соне назначается ежемесячное содержание и компенсация медицинских чеков на этот год…
До меня доходит, что объясняет она это мне. Мирослав обговорил детали с нотариусом наедине. Та передает гербовый бланк мне.
Читаю, стараюсь быть внимательной. Но я устала, не выспалась еще и перенервничала. Выгляжу, как обычная мать особенного ребенка… Хорошо, причесаться успела перед выходом.
Вроде все правильно.
Ежемесячное содержание небольшое, но изначально речи о нем вообще не шло, только о компенсации лечения. Обращаю внимание, что оплачена будет не только реабилитация, но и любые медицинские чеки.
– В течение года?
– Если потребуется лечиться дальше, – пожимает плечами Мирослав, – продлим соглашение.
– Хорошо, – спорить не в моих интересах.
В любом случае эта бумага защитит только нас с Сонькой – мы получим деньги и компенсации в любом случае. А вот мои обещания останутся в устном виде. Скорее всего, потому и соглашение всего на год, и содержание небольшое – на случай, если не сдержу обещание.
Безропотно ставлю подпись. То же самое делает Мирослав.
Закончив официальную часть, нотариус уходит. Я прячу соглашение и документы в сумочку, когда Мирослав предлагает:
– Не откажетесь выпить со мной кофе, Эля?
Голос плавный, обходительный, словно он говорит с дамой благородных кровей, а не с задерганной матерью-одиночкой. Сначала ресторан. Теперь кофе… Наверное, я слишком много о себе думаю. Такой человек вряд ли пригласит такую, как я. Он хочет обсудить детали. Убедиться, что я все поняла и буду держать язык за зубами. Что ж… Буду.
К тому же, я еле на ногах стою от недосыпа.
– С удовольствием. Кофе не помешает.
Секретарша приносит нам по чашке.
– Договоренности с вашей стороны будут в силе? – Мирослав пьет свой американо. – В отличие от вас я в этой ситуации юридически не защищен.
От последних слов хочется смеяться. Он не защищен. Богатый, успешный человек никак не защищен от меня…
– Я заинтересована только в дочке. Обещаю, что не буду давать интервью и вообще поднимать эту историю в СМИ. Это не в моих интересах. Мне очень нужны деньги, я очень благодарна и рада, что так сложилась ситуация…
– Рад слышать. Не волнуйтесь. Вместе мы поможем вашей дочке.
Устало киваю.
Осознание, что мои материальные проблемы позади, никак не приходит. Настороженность и готовность к бедам так крепко в меня въелись, что верить в хорошее я не могу. Или сильно устала? Сон с Камилем не выходит из головы.
– Позволите вопрос?
– Прошу, – Мирослав спокоен, считая, что я поинтересуюсь нашим контрактом или деньгами.
– Кто получил наследство после смерти Камиля?
В глубине глаз загорается тревога. Прямо осязаемое напряжение зреет в комнате, словно он уже прикидывает, насколько далекоидущие планы у этого вопроса.
– Алина. А в чем дело, Эля?
– Вы ничего не получили? Он же ваш брат.
Мирослав хмыкает и отворачивается. На миг кажется, что он сам такой ситуацией уязвлен, но это длится всего секунду. Когда он вновь смотрит в глаза, взгляд тверд, как сталь.
– Супруга – всегда наследница первой очереди. К тому же, Камиль оставил завещание. Все передал ей. Бизнес, активы, недвижимость. Повторю, откуда такой интерес, Эля?
– Извините, просто она мне звонила…
– Алина? – хмурится он.
– Пригласила на встречу и спрашивала, что я планирую, – скрывать смысла нет, так что выкладываю правду. – Меня смутили несостыковки, и я подумала, что наследство получил кто-то другой… Я ошиблась. Извините.
Качаю головой, но Мирослав не собирается сворачивать тему.
– Какие несостыковки?
– Это не мое дело… Знаете, я не хочу говорить, вы можете обидеться.
– Говорите. Обижаться – не мужское дело, Эля.
– Мне показалось, что Алина была несчастлива в браке.
Он не возражает. Кажется, это только для меня открытие.
– Но когда я проверила ее соцсети, оказалось, что после смерти мужа она вообще перестала выбираться в люди, ездить за границу, у нее нет подруг… Возможно, она замужем, не знаю, и все это глупые сплетни…
– Она не замужем. Продолжайте.
– Все выглядит так, словно у Алины просто нет денег на поездки и развлечения.
– О чем вы говорили?
А они, кажется, сами не слишком откровенны друг с другом. Я раньше считала, что брат с вдовой заодно. Ошиблась. Возможно, друг другу они не доверяют так же, как и мне.
– Она спрашивала, почему я к вам пришла. Сложилось впечатление, что она искала в моих действиях двойное дно, но поверьте это не так. Думала, у этого есть причина, кроме денег.
– Интересные вещи вы рассказываете, – Мирослав встает, отходит к окну.
Я смотрю в напряженную спину. Понятно, что он взял паузу. Чтобы подумать.
– Алина сама управляет бизнесом, – глухо говорит он. – Возможно, у нее нет времени на развлечения. Хотя это на нее непохоже… Слишком удачны ее решения… Она нашла грамотных управляющих.
Значит, она бизнесвумен… Не ожидала от женщины, которая явно привыкла быть на вторых ролях с мужем. И так перехватить управление после его смерти – здесь нужна железная хватка. Кажется, Мирослав тоже об этом размышляет, потому что выглядит озадаченным.
Возможно, она действительно ушла в бизнес и ничего, кроме него не видит. Но тогда бы и этих бессмысленных фото в соцсетях бы не было, верно? Зачем фотографироваться с собачкой, одной в машине, в саду, и при этом выглядеть так, словно дальше четырех стен не выходишь? Совсем не фото деловой, энергичной женщины, которая крутит миллионами…
– Благодарю, Эля. Было интересно узнать, что с ней. После похорон мы не поддерживаем с Алиной связь.
– Почему? Вы же семья…
Мне казалось это само собой разумеющемся, но Мирослав удивлен. Возможно, только мне семья кажется чем-то важным, что еще больше должен сплотить уход главы семейства.
Ничего подобного.
– Мы почти не общались. После смерти брата и поводов не осталось. А после неожиданного завещание и не хочется.
– Неожиданного? – хмурюсь я.
Мирослав оборачивается, чтобы смерить меня взглядом.
– Камиль написал его за день до поездки.
Беру паузу, чтобы осмыслить. В последнее время слишком много моментов заставляют спотыкаться. Слишком много шокирующих подробностей.
– Вам не кажется это странным?
– Не знаю. Поводов для подозрений вроде как нет.
Он скован, и я не могу понять его.
– Вы же сами сказали, что жена наследница первой очереди… Но все равно не хотите с ней общаться после того, как она получила все?
– Одно дело унаследовать в порядке очередности. И другое, получить по наследству. Я понятия не имею, с какой стати брат решил отписать ей действующие бизнесы. До этого Алина к ним интереса не проявляла. Она не способна к этому органически. Кандидатура неудачная. Он должен был это понимать. Но тем не менее оставил все ей…
– Позвольте еще спросить, – я вспоминаю загнанный вид Алины, которая выглядела, как женщина, живущая под постоянным контролем и прессингом. – Какие у них были отношения в семье? Каким он вообще был человек? Он… дурно с ней обращался?
Мирослав усмехается и по невеселым глазам, я вижу, что ответ мне не понравится. И это ответ не простое «да»…
Что-то намного более пугающее.
– Камиль… – произносит Мирослав, словно в имени больше, чем просто звуки – глубокий смысл, полный зла. – Когда вы сказали, что Алина была несчастна в браке, то попали в точку. Камиль всегда был монстром. С самого детства.
– Почему? – я крепко сжимаю сумочку.
Верить в это не хочется.
Он вздыхает:
– Он был старшим. Наш очень требовательный отец драл с него по семь шкур. Требовал с него за все. Камиль вырос бескомпромиссным и жестоким, как отец, хотя ненавидел его всю жизнь.
– Вы другой, – замечаю я.
Мирослав мягко улыбается.
– Я младше на пять лет. Мама меня оберегала, как младшего и слабого… Камиля она защитить не сумела.
Я молчу. Наверное, Мирослав добивался другого эффекта: хотел, чтобы я поняла кем был его брат на самом деле. Но я сама мама и могу думать только о мальчике, который остался наедине с жестоким отцом, потому что слабая мама защищала другого ребенка… Более любимого. Слабого.
– Грустно слышать такие истории…
– Он вообще не признавал компромиссы. Ни в бизнесе, ни в семье. У него со всеми были плохие отношения. Он никого не ценил. Со мной почти не общался. К маме относился ровно, но… даже к ней без особой любви.
– Я могу его понять.
– Вы просто не знали его близко, – улыбается Мирослав. – Алина от него натерпелась. Может, это он ее так сломал, что она спустя пять лет после его смерти в себя прийти не может.
– Я ничего не знаю про их отношения… Извините, что спросила, но, наверное, не хочу об этом слышать.
– Боитесь услышать о нем что-то неприятное?
– И это тоже, – признаю я.
О Камиле у меня другие воспоминания. Да, я не знаю его так близко, как брат или жена. Но Алина и Мирослав не знают его с той стороны, с какой знала я.
Он приезжал ко мне.
Раз в неделю, иногда два. С самого начала беременности. Я считала, что это не секрет ни для кого, но лучше узнав эту семью, думаю, а не приезжал ли Камиль ко мне тайно. И не поэтому ли так ревновала Алина, считая, что у нас отношения?
Привозил еду, фрукты, покупал витамины и одежду для беременных. Я была милая, воспитанная девочка, очень смущалась его внимания. Дольше, чем на час он не задерживался.
Занятой, властный мужчина в черном костюме, который никогда не улыбался. Признаюсь, были несколько моментов, когда я жалела, что это не мой муж… Я стою беременная и босая на кухне, пока он кладет деньги на край стола и прижимает сахарницей, чтобы сквозняк не растащил их по всей кухне.
Он купил мне еды, и дорогой новый телефон – тот самый, с которым я до сих пор хожу.
– Чтобы была связь со мной, – мрачно говорит Камиль, а сам при этом о другом думает. – Звони, если что случится. Не стесняйся, девочка. Я помогу.
Он говорит со мной нежно, как с неразумной, слабой малышкой. Беременной от него. Да, он похож на тирана, на человека, который давит и ни перед чем не останавливается… Но со мной он был другим. И я другие о нем сохранила воспоминания. Наверное, если бы наш семейный стаж равнялся стажу Алины, может и я бы невзлюбила Камиля…
Но вспоминаю взгляд мрачных глаз, который скользит по моему лицу, выпирающему животу… И сомневаюсь в этом. Это что-то на уровне сердца, души. Ты просто чувствуешь, твой это человек или нет. Я бы никогда не поверила, что Камиль Новак может причинить хоть каплю вреда.
Другим – возможно.
Но не мне.
Возможно, это всего лишь иллюзия. Но из-за нее я не верю, что ребенок был от донора. Такой мужчина, как он – сильный стоик, жесткий и целеустремленный – никогда не станет сентиментальным ради ребенка от донора. Не станет приезжать, оберегать, давать деньги. Это внутреннее чувство, внутренняя уверенность.
Мы всегда проводили время в моей квартире.
Лишь несколько раз выбирались куда-то: один раз он свозил меня за платьем для беременных. Второй погулять в парк. Была такая прекрасная погода, а я с мечтательным видом сказала, что очень хочу в центральный парк, только добираться долго… И через минуту уже садилась в его внедорожник.
Он бродил со мной по тропинкам. Скажу честно, мы выглядели, как дочь с отцом, такой была разница в возрасте… Он был крупным и казался несокрушимым, как глыба. А я выглядела на двадцать лет, в длинном платье и с выступающим животом.
Мне было неловко: отвлекла важного человека от его дел. Но вместе с тем я была польщена… Из них всех только Камиль относился ко мне по-человечески, а не как к прислуге. Возможно, потому Алина сходила с ума…
– Спасибо за кофе, – благодарю я. – Но мне пора, Соню скоро забирать с занятий… И за помощь тоже.
– Вам спасибо, – улыбается Мирослав. – Все чеки отсылайте мне, я все компенсирую.
Я выхожу на улицу, достаю телефон. Глажу пальцами экран, когда до меня доходит, что это единственный сохранившийся у меня подарок Камиля… Нахожу его номер в контактах.
Я его не удалила.
Рука не поднялась, да и нужды не было. Так иногда в адресной книжке сохраняются номера людей, с которыми не говоришь по десять лет.
Палец скользит по экрану и случайно я нажимаю вызов.
Нужно сбросить. Но я медлю.
На глаза наворачиваются слезы, когда я подношу телефон к уху. Показалось, что я услышала гудок!
Механический женский голос возвращает в реальность:
– Номер не существует…
Смотрю на часы. Мирослав оплатил хороший центр, так что сначала у Сони массаж, плавание, затем психолог и логопед, затем перерыв на обед. Как раз к обеду я подойду.
Успею съездить на кладбище.
Сейчас, после ночного кошмара, откровений Мирослава о семейных тайнах и воспоминаниях мне хочется навестить могилу, на которой я ни разу не была с похорон…
Кладбище встречает холодом и пустотой, что сразу же напоминает про сон. Ежусь и захожу за ворота. Странно, но плохих воспоминаний нет. Просто холод и пустота, хотя именно здесь начались мои преждевременные роды.
На ветках кричат вороны.
Вокруг никого. Даже сторожа нет. Но я чувствую себя умиротворенно, здесь так тихо, словно скопился вековой покой. Так и есть, наверное. Это очень старое кладбище.
Камиль похоронен недалеко от выхода.
Вернее, здесь погребен пустой гроб. Байкал забрал себе его тело.
Останавливаюсь перед могилой.
Серый гранит, памятник, черная чугунная ограда. Ни цветов, ни подношений на граните – сюда давно никто не приходит. Семье его могила не нужна, друзьям, если они были, тем более… Так всегда и бывает. После смерти человека забывают очень быстро. Грустная правда жизни.
На фотографии он выглядит чужим.
С собой у меня две красные гвоздики, и я кладу их на надгробие.
– Это я, Камиль, – зачем-то говорю. – Если ты меня помнишь.
С ветки с карканьем срываются вороны.
Я вздыхаю.
Не знаю, зачем пришла. Может суеверный страх заставил меня прийти, положить ему цветы и назвать по имени, чтобы больше не снился.
– Не снись мне больше, – сдавленно прошу я, ощущая, что изнутри давит на грудь.
Я вот-вот заплачу.
– Меня это пугает, а я хочу спать покрепче… Ради нашей дочери, – посомневавшись, говорю я.
Не знаю, что происходит, но больше оставаться я здесь не могу. Меня душат слезы. Я тороплюсь уйти, иду по дорожке быстро, спрятав в рукава кисти, а нос в воротник пальто. Между нами были чувства, просто они не вписывались в привычные рамки. У нас не было близости и признаний, даже флирта толком. Но чувства были, я ощущала их… И поняла это только сейчас. И за все эти годы я не оплакала эту утрату.
Иду и горько плачу.
Вместе с запоздалыми, колючими слезами вытекает старая боль. Не такая, как по Соне… Она острей, более концентрированная. Только теперь понимаю, как за годы изболелась душа. По мне, Камилю, несбывшемуся, по нашим разрушенным судьбам…
Что же ты натворил, Камиль? Что ты сделал со мной?
Я не замечала этой боли очень долго.
Легче не становится. Но я верю, что со временем – когда я окончательно попрощаюсь с этой историей, Камилем и прошлым, мне станет легче.
Возвращаюсь чуть раньше, дочь еще у логопеда. Вот и хорошо, приведу в порядок растрепанные мысли после кладбища, и успокоюсь. Сажусь на диван, рассматривая других таких же родителей, которые ждут чад с занятий. Это место для обеспеченных. Я одета хуже всех, и это бросается в глаза.
Мирослав заплатил за Соньку, но не за меня. Хорошо, хоть ей досталось с барского плеча.
Звонит телефон – номер незнакомый, но я отвечаю.
– Здравствуйте, Эля. Это Смолянская Татьяна Георгиевна…
– О, здравствуйте, – я тут же узнаю врача и от волнения бьется сердце.
– Я внимательно прочла все, что вы принесли. Запросила информацию из архива, но там ничего не сохранилось, кроме ваших обращений по поводу сдачи ооцитов…
Она говорит живо и по-деловому.
Не очень понятно, приняла они мои условия, но похоже, что да.
– Но ваши документы явно вел Титов. Я хорошо его знала, это видно. Мне показалось странным, что они в единственном экземпляре и у вас на руках. Я думаю, его экземпляры он либо изъял из больничного архива, либо в принципе не вел историю в клинике. Думаю, они могли храниться у него дома. Я свяжусь с вдовой.
Наконец-то хорошие новости.
– Так значит, вы согласны помочь?
– Согласна, – уверенно отвечает Татьяна. – Если потом вы отдадите всю документацию мне.
– Обязательно.
– Итак, я с ней уже договорилась, завтра у вас будет время съездить к вдове?
– Только днем, – извиняющим тоном говорю я. – Пока дочь на занятиях. Вечером я не могу.
– Хорошо, подъеду за вами к центру. В десять устроит?
– Отлично.
Нянечка как раз выводит Соню в холл, и мы прощаемся.
Меня вдруг захлестывает счастье, когда дочка бежит ко мне. Странное чувство, которое редко ко мне приходило в последнее время и от этого оно кажется еще слаще. У нас есть деньги. Смолянская пошла навстречу. И самое главное…
– У Сонечки успехи, – заявляет нянечка, пока дочка счастливо прижимается ко мне. – Ни в коем случае не бросайте курс, уж поверьте, я много детишек повидала. У нее будет прогресс.
Счастье – это когда не случается ничего плохого. И оно так недолговечно…
Все части внизу 👇
А еще я завела канал в ВК. Наполнение отличается от Дзена, переходите 👈
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"После развода. В его плену", Мария Устинова ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 8 - продолжение