Ричард Олдингтон "Самозванец Лоуренс: Человек и легенда".Часть 4. Глава 19. Подготовка и издание книги "Семь столпов мудрости"

Предыдущие главы:

где автор констатирует, что герой его "автобиографического" расследования Лоуренс Аравийским на самом деле не был никаким героем, а скорее мошенником, все достоинства которого в основном заключались в таланте хорошего рассказчика,

и показал его:

• происхождение, как ребенка рожденного не в официальном браке
• влияние родителей
• детство
• учебу в университете с его достижениями и увлечениями
• путешествия по северной Франции и Ближнему Востоку для сбора информации для своей будущей диссертации «Замки крестоносцев”. Защита диссертации.
• участие в первой археологической экспедиции на севере Сирии, во время которой Лоуренс продолжил знакомство с регионом, а также проявил свои гомосексуальные наклонности в связи с арабским подростком Дахумом.
• участие во второй археологической экспедиции там же на севере Сирии в Кархемише, - лучшие годы жизни, как потом вспоминал Лоуренс, а также в топографических съемках на Синае, позволивших потом Лоуренсу с началом Первой Мировой войны поступить на службу офицером генштаба.
• психологический портрет
• попадание на службу в разведку, сперва в лондонском офисе, а потом в Каире вместо боевых частей в Европе
• реальное участие в подготовке Арабского восстания против турок
• прибытие в армию Фейсала в Хиджазе и фактическое уклонение от битвы по взятию Ваджха - порта на Красном море
• участие на второстепенных ролях в партизанских набегах на Хиджазскую ж/д и взятии Акабы.
• малоэффективность боевых действий арабских формирований и жестокость диверсий на ж/д дороге.
• реальное влияние "арабского восстания" на войну с Османской империи и результаты взятия Тафиле
• основные силы, стоящие за взятием Дамаска, а также интриги Лоуренса против французов в части передачи им контроля над территориями по соглашениям Сайкса-Пико.
• ход Парижской мирной конференции и попытки англичан в том числе Лоуренса не допустить передачи под контроль французов территорий на Ближнем Востоке
• знакомство на Ближнем Востоке с американским журналистом Лоуэллом Томасом, лекции и фильм которого сделали Лоуренса известынм и популярным сперва США, потом в Великобритании и другом англоязычном мире.
• работу после демобилизации в качестве советника главы министерства колоний

Перейдем к следующей главе:

Часть 4. Глава 19 Подготовка и написание книг о войне в Аравии "Семь столпов мудрости"

История создания «Семи столпов мудрости» длинна и сложна, и весьма характерна для претенциозного эгоизма Лоуренса. Написать ясное и прямолинейное описание арабской войны и своей собственной роли в ней ему совершенно не подходило. Притворяясь скромным и протестуя против того, как много он должен другим, он всё это время отводил себе главную роль. Книга должна была стать литературным шедевром, «титанической книгой», сознательно и претенциозно задуманной именно так, согласно оксфордским представлениям Лоуренса о том, что представляет собой шедевр, ориентированный на литературу, а не на жизнь. В процессе редактирования влиятельные люди из литературного мира выступали в качестве советников и утверждающих лиц; и, по словам Лоуренса, Бернард Шоу улучшил каждый абзац! Таким образом, остаётся неясным, насколько книга была фактически переписана Шоу, а не Лоуренсом. Завершённую работу затем нужно было проиллюстрировать цветными репродукциями специально заказанных портретов и картин, выполненными в соответствии с типографскими представлениями Лоуренса. Благодаря ряду блестящих уловок ему удалось заслужить репутацию человека, пожертвовавшего своим состоянием ради выпуска урезанного издания книги, которое разошлось десятками тысяч экземпляров и покрыло все его убытки. После этого он передал все свои гонорары на благотворительность; но, когда книга была изъята из продажи в Англии, эти гонорары могли продолжать поступать только из-за границы.

Лоуренс обладал значительным талантом риторического и пропагандистского писателя, хотя ему не хватало спонтанности, естественности и «такта умолчания». Он был убедительным и правдоподобным оратором с явным вкусом и способностью к описательному стилю. Он не был от природы наблюдателем, но мог заставить себя делать заметки и запоминать, когда считал это необходимым, и, должно быть, вел подробные записи в 1917-1918 годах. (Его личный дневник 1911 года, посвященный прогулкам, является одним из самых банальных путевых заметок, когда-либо опубликованных.) Именно постоянное сознательное стремление Лоуренса писать на этом искусственном уровне создает напряжение в восхищении его читателей. В то же время Лоуренс был достаточно умен, чтобы понимать, что его современники в основном реагировали на его образцы и стремились к тому, что условно называют «реализмом». И вот в произведении, почти полностью окрашенном в бледные тона, мы натыкаемся на антифиолетовые пятна ужаса, мерзости, жестокости или садизма. Позвольте мне повторить, что сам Лоуренс говорил, что хорошо писал только тогда, когда был взволнован, и что именно такие отвратительные вещи его и возбуждали, ибо, хотя это далеко не единственные хорошо написанные отрывки в его длинной книге, они лучшие с точки зрения живости и задора. Необходимо помнить об этом стремлении к сложным литературным и типографским целям, чтобы понять, почему на создание книги ушло пять или шесть лет. Также необходимо помнить, что большую часть этого времени он служил в армии, и что работа над книгой велась в казарме.

Уже упоминалось заявление Лоуренса о том, что шесть с половиной книг первоначального черновика были написаны в Париже в 1919 году. Лоуренс также объяснил, что эта часть его сценария была «почти утеряна» в авиакатастрофе в Риме. Значительно позже Лоуренс объяснил капитану Харту свой метод работы на этом раннем этапе написания книги. Он сказал, что сначала написал черновик по памяти, а затем «обращался к своим дневникам и заметкам и переписывал повествование на противоположной странице с помощью этой исторической проверки». Что именно он получил благодаря этому перевернутому методу работы, не объясняется. Из рассказа Грейвса мы узнаем, что Лоуренс, к сожалению, уничтожил, как он сам писал, большую часть заметок, сделанных им во время войны. Тем не менее, в письме, написанном сослуживцу в сентябре 1920 года, Лоуренс говорит, что он был «слишком занят или слишком ленив, чтобы должным образом записать то, что произошло», и спрашивает, вели ли кто-нибудь из остальных дневники. Это свидетельствует о странном непрофессионализме этого фронта или его недисциплинированности, раз они, по-видимому, не знали, что ведение военных дневников в армии запрещено.

В этот момент анекдоты о «Семи столпах» начинают приобретать знакомый драматический и необычный оттенок. Подобно тому, как первый вариант рукописи «Французской революции» Карлайла был уничтожен слугой Милля, так и Лоуренс потерял рукопись большей части своей книги в её первом варианте. Первое упоминание об этом встречается в постскрипте к письму, написанному Чарльзу Даути 25 ноября 1919 года, в котором Лоуренс пишет: «Я потерял рукопись своих приключений в Аравии: её украли у меня в поезде». Это описание катастрофы было более подробно изложено Грейвсу для его книги. Из этого мы узнаём, что утверждение о том, что было написано только шесть с половиной из нынешних «книг», возможно, было ошибкой, поскольку версия Грейвса предполагает, что была написана вся книга, и что в результате кражи были утеряны восемь из десяти нынешних. Это произошло во время пересадки в Рединге и получило дальнейшее развитие. Рукопись перевозили в сумке, похожей на те, которые используют банковские курьеры. Лоуренс зашел в буфет на вокзале Рединга и, ошеломленный качеством еды после сравнительной роскоши арабской пустыни, забыл свою сумку; когда он позвонил из Оксфорда, сумки уже не было, и с тех пор ее не нашли. Затем распространились слухи о том, что рукопись спрятана в архивах иностранной державы, или, менее драматично, что вор «вероятно» выбросил ее в Темзу. Как можно было бы узнать правду о любом из этих вариантов, не объясняется. И, кажется, нет особой причины, по которой французскому правительству это понадобилось бы, поскольку это лишь подтверждало то, что они и так знали: британские офицеры тайно и открыто делали все возможное, чтобы сделать французов непопулярными в Сирии и захватить контроль над страной.

Известие об этом несчастном случае, естественно, вызвало смятение среди избранных, которым в тот день было позволено узнать, что великая работа уже ведется. Доктор Хогарт, который, как говорят, настаивал на том, чтобы Лоуренс написал эту книгу, был крайне расстроен, услышав печальную новость, и настоял на том, чтобы ее немедленно переписали. Лоуренс применил самые невероятные меры самодисциплины, чтобы выполнить это требование. Он не щадил себя и писал часами без еды, сна и тепла. Однако он не оставался немытым, а принимал горячие ванны за шесть пенсов в общественных банях Вестминстера. Проблема утилизации использованной одежды не ускользала от его внимания, и он сообщил мистеру Ричардсу (бесплатно, как можно предположить, поскольку мало кто из нас с тревогой спрашивает своих друзей, как они стирают белье), что он сложил все в огромный мешок. Когда мешок наполнился, Лоуренс отвез его на такси в отель «Савой», переночевал там, а утром получил все обратно прекрасно выстиранным. Экономия времени и денег очевидна. А затем, как он сообщил мистеру Ричардсу, с ним случилось странное и потрясающее событие. Эта «феноменальная память» забыла, что все магазины будут закрыты на пасхальные каникулы 1920 года, так что он четыре дня оставался без еды, и в течение этого периода — и почти всю ночь тоже — он писал без остановки, забыв также, что многие популярные рестораны будут открыты. Новый черновик, над которым он работал с такой сосредоточенной и аскетичной энергией, был «почти полмиллиона слов»! Лоуренс сообщил Грейвсу, что однажды он написал 34 000 слов за 24 часа, но в среднем писал от четырех до пяти тысяч слов в день. Это не оставляло ему много времени на то, чтобы тщательно прорабатывать свой стиль, добавил он.

Но на этом этапе мы начинаем сталкиваться с некоторыми обычными трудностями, связанными с этими постфактумными анекдотами о необычайном мастерстве. Если в ноябре 1919 года он написал первый черновик всех десяти книг, потерял восемь из них в Рединге (как рассказывают Грейвс и Харт) и к весне 1920 года написал второй черновик восьми книг, как же получилось, что в то время, а именно 27 февраля 1920 года, Лоуренс написал мистеру Ричардсу:

«О книге, которая поможет построить дом. Она есть на бумаге в первом черновике до середины шестой книги; а всего их семь».

Первый черновик — это первый черновик, и, по-видимому, в феврале 1920 года он был написан в виде семи книг, а не десяти, и ничего не говорится о потере. Несомненно, Лоуренс считал эту переработку по памяти первым черновиком, хотя трудно понять, почему он застрял на полпути или почему не воспользовался возможностью улучшить свой текст. По-видимому, он сказал капитану Харту, что вся книга была закончена в феврале 1920 года, однако Ричардсу он написал, что намеревался закончить к 30 сентября, и не на чердаке в Лондоне, а в колледже Олл-Саулс. Эти статистические данные о переработке исключительно по памяти (следует помнить, что заметки были уничтожены по мере работы над первоначальным черновиком) поразительны и способны вызвать завистливое восхищение у всех профессиональных писателей, журналистов и даже стенографистов. Шестьдесят слов в минуту в течение пятнадцати минут — это, я думаю, тест для среднестатистической стенографистки, просто переписывающей текст, и я не думаю, что она смогла бы продержаться десять часов. Безусловно, это был невероятный подвиг — запомнить и записать от руки, не испытывая судорог в руке, текст этого сложного прозаического произведения со скоростью 1400 слов в час в течение 24 часов без перерыва. История утерянной рукописи была впервые рассказана Лоуэллом Томасом (который поставил его в Паддингтоне), а затем анонимным автором предисловия к американскому изданию «Восстания в пустыне». В то время не было известно, что сам Лоуренс раскрыл эту информацию, что оправдывает резкое замечание сэра Эндрю Макфейла:

«Нельзя сказать, что такой кражи не было, хотя Лоуренс об этом не упоминает. Только дурак рассчитывал бы на то, что ему поверят, когда он скажет, что автор переписал книгу по памяти».

Конечно, из рассказов Лоуренса, капитана Харта и мистера Грейвса мы знаем, что Лоуренс передал обе версии. Более того, благодаря Грейвсу, у нас есть дополнительные свидетельства. Одним из избранных, кто читал оба текста, был полковник Доуни, и он сообщил, что «по крайней мере одна глава, которую он читал внимательнее других в оригинале, кажется, совпадает слово в слово и почти запятая в запятую во второй версии». Некоторые могут сделать из этого факта вывод, не столь далекий от вывода Макфейла, в то время как другие ограничатся благоговейным удивлением по поводу того, у какого из двух арабских полковников была более «феноменальная память».

Эта вторая версия, так чудесно запомненная и записанная с такой потрясающей скоростью, была уничтожена Лоуренсом в 1922 году. Это невезение, поскольку такой рекордный рукописный текст, несомненно, должен был быть передан либо в Британский музей, либо в Смитсоновский институт, либо в музей мадам Тюссо. Третий вариант текста был завершен к февралю 1922 года (вскоре после возвращения Лоуренса из Аммана), и восемь экземпляров были приблизительно напечатаны сотрудниками «Оксфорд Таймс», поскольку это было дешевле, чем машинопись, и более надежным способом обеспечения секретности. Но была ли секретность всем, чего хотел Лоуренс? Конечно, нет, какой автор хочет ее? Он лишь хотел отпугнуть неавторизованных читателей, при этом имея книгу в менее отталкивающей форме, чем гора машинописного текста, которую он мог бы показать избранным из числа нужных людей и лично заинтересовать их книгой, скромно попросив совета и исправления. Какими бы ни были таланты Лоуренса как практического и теоретического военного стратега, нет сомнений в том, что он был литературным стратегом высочайшего уровня. Он заметил, что обычный метод рекламы книг устарел. Нет смысла просто писать свою книгу по-своему и позволять издателю искать покупателей в неограниченном количестве. Очевидный, хотя и требовательный метод заключался в том, чтобы вызвать интерес к произведению с помощью лестных похвал влиятельной элиты, а затем отказываться удовлетворять возникший спрос до тех пор, пока он не достигнет приблизительного максимума путем намеренного разочарования. Нечто подобное было сделано до 1914 года с Тагором, с замечательным успехом, который, однако, несколько поутих, когда Тагор стал ярым поклонником Ганди. Очевидно, что книгу Т. Э. Лоуренса ни в коем случае нельзя было преподнести миру как произведение какого-нибудь вульгарного человека, не имеющего абсолютно ничего, кроме литературного гения. Лоуренс также продемонстрировал свой талант к успеху, выбрав в качестве своих спонсоров Бернарда Шоу и Эдварда Гарнетта.

Тем временем завершение его работы и перепечатка силами оксфордской газеты заняли время, а в 1922 году — что особенно примечательно, 14 августа, накануне его 34-летия, — Лоуренс вступил в ряды Королевских ВВС. Чтобы не отвлекать внимание от описания этого психологического и материального кризиса упоминаниями о создании книги, этот вопрос будет рассмотрен позже и отдельно. Таким образом, письма Лоуренса к Шоу по поводу его книги были написаны не из Колониального управления или Оксфордского колледжа, а из армейской казармы, где находились новобранцы. Лоуренс понимал, что если он сможет убедить Шоу встать на его сторону, репутация его книги в официальном политико-литературном мире будет в безопасности.

По чистой случайности — одной из тех счастливых случайностей, которые нередки в жизни Лоуренса, — в марте 1922 года его познакомил с Шоу директор Музея Фицуильяма. Опираясь на давнюю дружбу, в середине августа того же года Лоуренс написал Шоу очень осторожное, пренебрежительное письмо, в котором просил великого человека прочитать его книгу и дать по ней совет. Этот высокомерный оксфордский эстет, отличающийся великолепной лживостью, пытался угодить своему наставнику-коммунисту (который в принципе предпочитал экономику искусству), утверждая, что его вкусы «напоминают газетную почту», и опасался, что в его книге «достаточно чепухи, романтики и невнятности, чтобы вызвать отвращение у реалиста». Почти одновременно с этим Лоуренс написал литератору Эдварду Гарнетту, представив совершенно иную картину: он собрал (довольно скромную) «полку» из трех книг «титанического» рода, «отличающихся величием духа, „возвышенностью“», — это были «Братья Карамазовы», «Так говорил Заратустра» и «Моби Дик». Лоуренс, как он утверждал, преследовал скромную цель – добавить «четвертого английского». От «Дейли Мейл» до Достоевского – большой шаг, но Шоу ненавидел оксфордскую «культуру», а миссис Гарнетт была самой талантливой из всех английских переводчиков русских романов. Таковы преимущества того, чтобы держать свою переписку, а также свои дружеские отношения «разделенными перегородками».

Перед отправкой своей книги Шоу, Лоуренс написал ещё одно письмо, в котором, среди смиренного самоуничижения, Лоуренс, с той грубой откровенностью, которая всегда ассоциировалась с его характером, говорит Шоу, что тот — «великий человек». Затем, когда Лоуренс проходил неприятный курс подготовки новобранцев, возможно, специально усложнённый для него, Шоу ничего не ответил, кроме молчания, в ответ на Великую Книгу. Мисс Пэтч (секретарь Бернарда Шоу) рассказывает, что Шоу «дрог» от этой работы и в течение десяти недель не мог набраться смелости, чтобы «опустить хотя бы палец ноги в океан слов». Лоуренс забеспокоился и написал осторожный запрос. В ответ Шоу был более, чем обычно, агрессивен. Он призвал Лоуренса к терпению и сказал ему не стрелять в голову второму добровольному верблюду; он сказал, что прочитал только отрывки, и задался вопросом, как Лоуренс отреагирует на полное прочтение. Он посоветовал ему подумать о генерале Гордоне, назвав его невыразимым негодяем, и продолжил: «Вы когда-нибудь задумывались, касается ли этот вопрос вас самих?»

Вот это происшествие! Шоу явно скучал от книги и был шокирован сенсационными рассказами Лоуренса о том, как ему приходилось расстреливать собственных людей и тому подобное; и, хотя упоминание Гордона несколько смягчало ситуацию, последнее предложение было явно оскорбительным. Но Лоуренс знал, когда нужно признать свою ошибку, и написал, жалобно требуя вернуть ему рукопись. Он добавил, что его мать была Гордоном. Поскольку Шоу также упомянул Цезаря, Лоуренс простодушно заметил, что портрет Цезаря, написанный Шоу, относится к числу редких портретов великих людей, которые показывают хоть какую-то жизнь, заверив при этом, что «Комментарии» Цезаря были одной из его любимых книг, которую он уже тогда перечитывал. Упоминание Цезаря Шоу было особенно неприятным, поскольку Цезарь был написан о потрясших мир событиях простым, ясным, непритязательным стилем, тогда как… И вот Лоуренс рассказал своему новому корреспонденту, что служит в ВВС, объяснив, что у него нет денег и он не любит работать; но Эдвард Гарнетт сокращал книгу, и если найдется издатель, который оплатит ее, Лоуренс снова станет гражданским. Он добавил, что казарма — это бедное жилище.

Что может быть более очевидно привлекательным и жалким? Но Шоу получал множество привлекательных писем, и это, несмотря на свою трогательность, могло бы и не иметь успеха. Но теперь Лоуренс и его книга обрели восторженного и сильного союзника. Как ни странно, Шоу был женат; и его жена Шарлотта прочитала книгу и пришла от нее в восторг. Она считала книгу «шедевром», и мисс Патч рисует простую картину того, как она читает отрывки Шоу, пока он сидит и размышляет у камина. Оба супруга Шоу «быстро откликнулись на предложения по улучшению книги», которые Лоуренс принял очень «смиренно», поскольку Шоу уступил своей спутнице и написал Лоуренсу, что его книга «великолепна». Они так усердно взялись за работу, что практически ни один абзац не остался без внимания, и Лоуренс пытался сделать вид, что это его «освежает».

Неясно, имел ли Хогарт какое-либо отношение к сокращению «Семи столпов», за исключением цели Лоуренса сообщить Бернарду Шоу, что Хогарт был одним из друзей Лоуренса. Сокращенная версия Гарнетта была отменена. Публикация ограниченного тиража шла медленно, и в это время газетная версия распространялась (по крайней мере) среди таких обычных людей, как Чарльз Даути, Зигфрид Сассун, Роберт Грейвс, Грэнвилл Баркер и Э. М. Форстер. Одна из поз, в которую Лоуренс в конечном итоге сам поверил, заключалась в том, что он много лет занимался высококачественной печатью книг. Он давно говорил о создании типографии со своим старым другом Вивьен Ричардсом, но на самом деле все, что произошло, это то, что Ричардс запустил типографию, напечатал одну небольшую книгу, а затем передал дело Грейвсу и Лоре Райдинг. Именно в соответствии с этим мифом Лоуренс написал Генри Уильямсону? Он утверждал, что ненавидит машинопись, поскольку его многолетний опыт работы с «печатью» привил ему глубокое уважение к деталям типографики. Как люди могли верить в такие мифы? Лоуренс ничего не печатал вручную и лишь курировал выпуск «Арабского бюллетеня» и свою чудовищную книгу. Зато он годами высокопарно рассуждал о печати и собрал множество книг, изданных типографией.

Но дело в том, что следующим этапом в работе Лоуренса с детищем его собственного воображения стало ограниченное специальное издание для избранных. Шрифт был выбран Лоуренсом и мистером Ричардсом независимо друг от друга из книг, хранившихся в комнатах Лоуренса в колледже All Souls. Их выбор пал на шрифт Casion, использованный в издании Essex House Press (1899), составленном Джанет Э. Эшби, «Путешествия пилигрима» Баньяна. Были найдены печатник и помощник, и они работали в небольшой мастерской недалеко от Паддингтона, не занимаясь ручной наборкой, как того требовал Уильям Моррис, а используя линотип. Автор-печатник прилагал невероятные усилия не для того, чтобы сказать то, что он хотел сказать, а для того, чтобы воплотить свои представления о качественной печати. ​​Каждая глава должна была начинаться с орнаментированной заглавной буквы (разработанной Эдвардом Уодсвортом), чтобы книга выглядела как гармоничное типографское целое в стиле, одобренном Моррисом. Естественно, не должно быть никаких «рек», никакого пробела в конце главы, и каждая глава должна скромно заканчиваться в правом нижнем углу. Чтобы добиться этой типографской точности, Лоуренс, забывая о том, что ему нужно передать сообщение, по чисто типографским соображениям переписывал предложения, абзацы и даже страницы, пока текст идеально не вписывался в страницу. Некоторые корректуры проходили между типографом и Лоуренсом до четырнадцати раз.

В этих «прокрустовых играх», как их называет мистер Ричардс, проявлялась на удивление глупая легкомысленность. Если книга, прежде всего книга о войне, не является полностью искренней и настолько точной, насколько это может достичь автор, то какой от нее толк? Писал ли Лоуренс правдивый отчет о войне в пустыне или просто создавал предлог для красивой печати; так это не имело значения, что он говорил, если макет страницы соответствовал его оксфордскому эстетизму? Можно было терпеть только лучшую бумагу ручной работы. Необходимо было точно рассчитать степень увлажнения, чтобы обеспечить равномерное натяжение бумаги. От метода Морриса «нанесение чернил ручным мячом» пришлось отказаться, поскольку он занял бы слишком много времени. Были заказаны и дорого воспроизведены иллюстрации. Были придуманы и другие оригинальные приемы. Воспроизведенные портреты и иллюстрации в конце книги располагались в разном порядке для каждого экземпляра, и для каждого экземпляра был предусмотрен разный дорогой переплет. Были привлечены Сангорски и Сатклифф, Маклейш, Вуд, Харрисон — все лучшие лондонские переплетчики, которым было позволено оформлять книги по своему желанию и выбирать самую лучшую и экзотическую кожу, которая соответствовала их вкусу.

Точное количество экземпляров этого оригинального издания держалось в секрете, потому что Лоуренс «ненавидел библиофилов» — о чем свидетельствует простой, непритязательный способ издания его книги. Естественно, секрет был известен лишь немногим. На самом деле, в Англии было продано 128 полных экземпляров по 30 гиней каждый. В Америке Джордж Х. Доран напечатал 22 экземпляра без печатных форм, с двумя вариантами текста и без введения или приложений — всё просто ради удовольствия разочаровать библиофилов. Лоуренс раздал 36 полных и 26 неполных экземпляров. Хотя большинство экземпляров было продано по 30 гиней, на эстетические дополнения было потрачено столько денег, что фактическая стоимость для автора-издателя, должно быть, оказалась более чем в три раза выше, поскольку он остался должен 7000 фунтов стерлингов. И стоил ли результат этих денег? Очевидно, за ответом нам следует обратиться к экспертам. Герберт Рид, хотя и назвал это «кошмаром для любителя… чудовищным проявлением всего того, чем книга не должна быть»; Х. С. Эде, хранитель галереи Тейт, живший в окружении шедевров, счел это «ужасно уродливым»; а Дэвид Гарнетт, директор издательства Nonesuch Press, признал это «чудовищным».

Но все это не имело значения, поскольку Бернард Шоу был благосклонен к изданию, и, как следствие, подписки стали поступать в значительном объеме. По мере того как подписки росли, и долгожданный успех снобизма становился все более вероятным, к опоздавшим стали относиться с большей строгостью. Обладая замечательным чувством ценностей, Шарлотта Шоу предложила, чтобы к книге было предисловие сэра Джеймса Барри. За это ей пришлось получить косвенный упрек, а вдовца из Трамса сильно оскорбили. Ему отказали в экземпляре, потому что Лоуренс его презирал. Еще одной потенциальной подписчице было отказано, по-видимому, потому что она была женщиной, и Лоуренсу не понравилось ее поведение. Экземпляр книги для рецензирования не был отправлен, что заставило Бернарда Шоу задуматься, почему он не поступил так же в плане рекламы. Невнимательный человек — это давно стало обычаем Мари Корелли в отношении ее романов. В качестве дополнительной рекламы закон был нарушен как минимум в трех отношениях. Не было указано имя типографа. Бесплатные экземпляры не были отправлены в Британский музей и Бодлианскую библиотеку — хотя в свое время рукопись была скромно передана последней. И не было предпринято никаких попыток смягчить такие замечания, как: «Ни за что, сэр, не стоит разговаривать с этими чертовыми водяными соплями». Но даже если бы власти осмелились вмешаться в работу национального героя, это было бы бесполезно, поскольку весь тираж был распространен прежде, чем у них появилась возможность поволноваться за мораль своих дочерей. И, конечно же, все это открыто продается с 1935 года.

Экземпляр подписного издания книги Лоуренса "Семь столпов мудрости"

Какая же это была восхитительно продуманная пропаганда! Вся эта суета с печатью, переплетом, отказом подписчикам и высокомерными рецензентами была искусно рассчитана на то, чтобы подстегнуть пресыщенную снобскую публику и вызвать тот самый «шепот» среди интеллигенции, предписанный одним из самых способных ныне живущих литературных стратегов. Когда после огромных задержек книга наконец-то была распространена, каждый польщенный получатель становился потенциальным центром дальнейшей славы для автора и даже источником прибыли для него самого: в газетах рекламировались объявления, предлагавшие до пяти фунтов в неделю за предоставление экземпляра. За исключением того, что это не приносило дохода, «Семь столпов» на самом деле имели больший «нетрадиционный» литературный успех, чем «Улисс» и «Любовник леди Чаттерлей».

Лоуренс рассказал Лидделлу Харту, что изначально не собирался публиковать свою книгу, но Гертруда Белл убедила его выпустить несколько экземпляров для своих друзей. Гертруда Белл не «уговорила» его на ограниченную публикацию, она лишь предложила это в письме в августе 1923 года, в то время как его собственные письма показывают, что он намеревался опубликовать книгу задолго до этого. В августе 1922 года Лоуренс написал Эдварду Гарнетту, что «снова мечтал опубликовать немного и таким образом получить деньги». Затем последовало предложение, чтобы Гарнетт отредактировал и сократил текст для коммерческой публикации: «Если вы доведете его до 150 000 экземпляров и будете удовлетворены результатом, а я уберу около 20 000, этого должно хватить». Это было в начале октября 1922 года, но к концу месяца Лоуренс извинялся за свои колебания, говоря, что ему не нравится идея публикации, но когда-нибудь придется ее опубликовать, и что «мотивом будут деньги». К 6 ноября он снова изменил планы, пропустил встречу с Эдвардом Гарнеттом, не смог написать, потому что теперь не хотел публиковать «ничего из Семи Столпов», и, очевидно, хотел избежать тягомотины исправления сокращенного варианта Гарнетта. Тем не менее, в декабре Гарнетту разрешили упомянуть книгу Джонатану Кейпу, и Лоуренс написал своему банкиру (перед которым он был сильно задолжен), что решил продать сокращенный вариант «моего арабского повествования», которое «Это принесло бы несколько тысяч (возможно, 6000 фунтов стерлингов) в следующем году».

Лоуренс использовал газетную рекламу своей службы в армии (январь 1923 г.) как предлог для отмены этой договоренности, что, естественно, привело Кейпа в ярость. Затем Лоуренс набросал ему план ограниченного, частного тиража в 2000 экземпляров, содержащего иллюстрации, которые он так дорого собрал. В день своего увольнения из Королевских ВВС он отменил это предложение, но, очевидно, все еще жаждал, чтобы его книга была опубликована и прочитана. Всего несколько дней спустя он поблагодарил скульпторшу за попытку выяснить, что Шоу на самом деле думает о книге, и упомянул, что к тому времени он разослал экземпляры Хогарту, Шоу, Клаттон-Броку, Гарвину (редактору газеты «The Observer») и генералу Бартоломью.

Очевидно, публикация была лишь отложена, а не отменена, и к августу 1923 года ему пришла в голову идея использовать сокращенное издание для субсидирования собственного экстравагантного проекта. В середине декабря 1923 года это решение было принято советом в составе Лоуренса, Хогарта, Доуни и Лайонела Кертиса. На тот момент планировалось выпустить 100 экземпляров по цене 30 гиней. В марте 1925 года Лоуренс предложил, чтобы издательство Cape выпустило сокращенную версию Лоуренса, а не Гарнетта, с авансом в 3000 фунтов стерлингов и ожидаемыми 4000 фунтами стерлингов из Америки. Все это тщательное планирование и интриги должны были развеять миф о том, что Лоуренс был бесхитростным и непредприимчивым человеком, который бездумно бросался в издательские дела, не делая никаких расчетов.

Сокращенная версия, сделанная самим Лоуренсом в лагере, была опубликована под названием «Восстание в пустыне» в марте 1927 года, по меньшей мере через восемь лет после начала работы над книгой; и сразу же имела успех. Однако даже здесь Лоуренс не смог удержаться от преувеличения своего успеха перед простодушными людьми, которые распространяли эту историю. Так, 29 апреля он написал сержанту-майору Банбери, что его книга «продается как яблоко» и что «за три недели было продано более 40 000 экземпляров». Однако совершенно очевидно, что в то время ему не предоставили никаких данных, и он предположил гораздо больше. В письме от 27 мая он пишет: «Ваша цифра в 22 000 проданных экземпляров «Восстания» меня поражает. При 30 000 накопленные гонорары погасят последний мой долг перед банком».

У книги было три попечителя, и пункт в соглашении позволял им изъять книгу в любое время по своему усмотрению; И в июне 1927 года они решили отозвать книгу. После этого Лоуренс написал одно из своих восторженно неискренних писем, в котором выразил свою радость по поводу этой «невероятно славной новости», заявив, что она демонстрирует «самый благородный ум» попечителей, процитировал Данте и призвал их продолжать действовать «в духе Дон Кихота». Более реалистично он признался Хогарту, что «альтернатива прекращению издания — это дешевое издание», и объяснил другому другу, что «в следующем году книга не продастся и в 100 экземпляров», то есть он отзывал книгу в духе Дон Кихота, потому что библиотечное издание перестало продаваться. Он хотел помешать издательству Cape выпустить дешевое издание, потому что, по его словам, его отправили в Карачи из-за шумихи вокруг него и его книги, поэтому, стремясь заставить людей перестать думать о нем как о легендарной фигуре, он сотрудничал с Грейвсом в написании биографии.

В этой работе («Лоуренс и арабы») рассказывается история о том, что когда парижский издатель запросил права на французскую версию «Восстания в пустыне», Лоуренс ответил, что даст разрешение только при условии, что книга будет содержать примечание: «Прибыль от этой книги будет направлена ​​в фонд помощи жертвам французской жестокости в Сирии»; и поэтому, как ликует Грейвс, французского перевода не могло быть, пока Лоуренс контролировал права на книгу. Но французский перевод, безусловно, существовал при жизни Лоуренса, и он, конечно же, не содержал такой оскорбительной легенды. Он сам себя выдает в своих письмах, где говорит, что после отзыва британского издания останется американское издание и «французский и немецкий переводы». Кстати, книга генерала Бремона (опубликованная в 1931 году) была написана после прочтения этого французского перевода, чтобы исправить некоторые неточности в утверждениях Лоуренса. Здесь, как и везде, Грейвса нельзя винить за распространение легко опровергаемой истории. Он писал добросовестно, поскольку просто излагал то, что ему рассказал Лоуренс. И все же, хотя Лоуренс и дал книге разрешение на публикацию, Он всегда втайне говорил другим: «Не принимайте книгу Грейвса за чистую правду!» Ему бы это знать наверняка.

Когда мы переходим к рассмотрению финансовых аспектов этой публикации, возникает путаница и некоторое подозрение в использовании восточной арифметики. Грейвсу сообщили, что стоимость издания «Семи столпов» составила 13 000 фунтов стерлингов, и что после уплаты подписок Лоуренс все еще не выплатил 10 000 фунтов стерлингов. Если это точно, то Лоуренс должен был погасить около 3000 фунтов стерлингов из собственных средств — возможно, частично за счет продажи картин, а частично за счет денег, которые, как он сказал миссис Шоу, он получил из Ирландии и которые, по его словам, он использовал для своей книги. Остаток в 7000 фунтов стерлингов уменьшился до 4000 фунтов стерлингов благодаря авансу Кейпа за «Восстание», а оставшаяся часть долга была погашена за счет авторских отчислений. В то время земля Лоуренса в Чингфорде оценивалась в 4000 фунтов стерлингов. Предположительно, именно об этой сумме он говорил в письме, написанном Грейвсу в феврале 1935 года, когда он писал, что отложил достаточно денег, чтобы «быть спокойным», но из-за того, что он не предвидел, как упадет процентная ставка, ему не хватило желаемой суммы в 700 фунтов стерлингов. В феврале 1928 года Лоуренс написал редактору Daily Express, что «Revolt заработал 17 000 фунтов стерлингов». В 1933 году он сообщил Лидделлу Харту, что общая сумма авторских отчислений составила 24 000 фунтов стерлингов!

Утверждение о том, что «Лоуренс сам не заработал ни копейки ни на одной из этих книг», часто повторяется; и у нас есть свидетельства его литературного агента о том, что Лоуренс ничего не получил после погашения долгов, а все, что было сверх этой суммы, было передано благотворительным организациям ВВС. Однако это «ни копейки себе», кажется довольно двусмысленным. Имеет ли какое-либо существенное значение, берете ли вы деньги, чтобы устроить пышное представление и удовлетворить свое тщеславие как писатель-печатник, или берете деньги, чтобы обеспечить себе скромную безопасность? Конечно, это в той же степени «взятие денег» для погашения долгов, как и использование той же суммы для покупки аннуитета? И в любом случае, Лоуренс, по его собственным словам, «брал деньги», потому что его гонорары были использованы либо для выкупа заложенных прав собственности на землю, либо для выплаты суммы, которая, как он считал, ему понадобится для жизни после увольнения из армии. Если бы он не взял гонорары за «Восстание», ему пришлось бы продать свою землю и использовать любые другие активы. Он пытался расплатиться с долгами за «Семь столпов». Если бы он забрал все гонорары, полученные за книгу, и действительно ушел на пенсию, никто на земле не пожалел бы ему ни копейки — даже французы. Все были бы очень рады узнать, что «Лоуренс Аравийский» больше не зарабатывает себе на пайки, сдавая оружие комендантам лагерей, и может погрузиться в скромное безвестность, о которой, как он говорил, тщетно мечтал. Но это, как мы увидим, не соответствовало той роли, на которую он себя вел. Правда в том, что он взял на различные цели около 7000 фунтов стерлингов с книги, с которой мог бы получить больше, и внимательные читатели страниц 472 и 529 писем заподозрят, что в эту сумму могли входить 400 фунтов стерлингов на мотоциклы, по крайней мере, в намерениях Лоуренса. В первом письме он говорит (1925), что Броу выпустил замечательную новую модель, на которую Лоуренс «собирался потратить 200 фунтов стерлингов», «Кейпс». В июле 1927 года он написал Хогарту с просьбой зарезервировать для него все оставшиеся полные экземпляры «Семи столпов»: «Один из них будет мотоциклом Brough для меня в 1930 году, если я все еще захочу ездить после возвращения». Конечно, Шоу подарили ему мотоцикл Brough по возвращении из Индии, но мистер Бро построил для него восемь мотоциклов, до получения последнего из которых он не дожил. Лоуренс рассказал капитану Харту, что мистер Бро дарил ему каждую новую модель. Он рассказал Грейвсу, что каждый год «выпрашивал» у производителей велосипед Brough-Superior и «катался на нем до изнеможения», чтобы протестировать и написать о нем отчет. Если это так, то почему он писал своему банкиру и Хогарту о деньгах на их покупку? Но Лоуренс всегда хочет усидеть на двух стульях: в данном случае, купить велосипед на деньги из своего книжного фонда и при этом утверждать, что не взял с него «ни копейки».

Одним из любопытных результатов хитрой литературной стратегии Лоуренса, но его затягивающей тактики, стало то, что, хотя его книга и приобрела огромную эзотерическую репутацию, мало кто читал её, кроме как в сокращённом, значительно урезанном виде. Полный текст не был опубликован в обычном порядке до 1935 года, и к тому времени его рыночная стоимость сокращалась. Правда, национальный герой оставался, но образ Лоуэлла Томаса как «Принца Мекки» угасал. Более того, поток книг о войне на Западном фронте тщетно обрушился на общественное сознание, и пять лет спустя эта общественность переживала войну в масштабах и интенсивности, бесконечно превосходящих верховую езду на верблюдах и железнодорожные катастрофы; от людей, переживших битву за Францию, битву за Британию и битвы за Россию, вряд ли можно было ожидать восторга от битвы при Тафиле. Конечно, любой может заметить, что в книге есть эпизоды и переживания, реальные или подразумеваемые, которые автор не хотел бы предавать широкой огласке при жизни. Но странное тщеславие Лоуренса предпочитало дурную славу читателям; он предпочитал быть известным как автор таинственного, неизгладимого шедевра, а не быть прочитанным. Эффективнее было выйти на публику косвенно, через забавную браваду Лоуэлла Томаса, вдохновенные высказывания Харта и Грейвса и истерические трубные тирады газет. «Семь столпов» — это, безусловно, история успеха, но, рассказанная Лоуренсом в его риторическом стиле и многословных рассуждениях, она была смягчена и представлена ​​широкой публике в более театральном ключе. В дополнение к этому стремлению к «титаническому» стилю, книга накладывает на читателей дополнительное напряжение, заставляя наблюдать за мучительными психическими и духовными метаниями автора, переживающего тяжелый нервный срыв. То, что Герберт Рид назвал «великолепным экземпляром», а самого Лоуренса — «скаутским» очарованием книги, испорчено претенциозностью и неуместными самоистязаниями, поскольку острые психологические страдания автора проистекают из причины, совершенно не связанной с арабским восстанием, хотя, возможно, они были осознаны им из-за трудностей, ответственности и опасностей, связанных с ним.

Одновременно с тем, как читателю навязали этот лишний невроз, его часто раздражают циничное презрение и легкомыслие Лоуренса. Очевидно, Лоуренс имел полное право дать своей книге бессмысленное библейское название, унаследованное от уничтоженного произведения его юности, и ничто не мешало ему переделывать, сокращать и добавлять что-либо к своему кропотливо составленному тексту, созданному при помощи Шоу, просто чтобы удовлетворить свои дилетантские типографские причуды. Но в то же время он не может претендовать на звание серьезного летописца глубоко прочувствованного опыта, который он страстно стремился передать другим, чтобы они разделили его и извлекли из него урок, а не ради самовосхваления и продвижения какой-либо политической «идеи». Около шести тысяч слов прекрасного текста посвящено двухдневной поездке на верблюдах от побережья до лагеря Фейсала, что демонстрирует поразительное презрение к терпению его читателей. Я не могу согласиться с теми, кто считает, что стиль Лоуренса похож на стиль Даути, хотя верно и то, что оба пишут самосознательно вычурную и манерную прозу: Даути — пастиш XIX века на английский язык XVI века, а Лоуренс — версия эстетической прозы XIX века, характерная для XX века. Мелкие, незначительные детали могут быть заимствованы у Даути, например, «прыгающие верблюды» и шейхи как «благочестивые люди пустыни», но стиль «Семи столпов» не является псевдоелизаветинским. С другой стороны, влияние Даути может быть причиной запутанной структуры, многословных отступлений, безжалостного перевода на выбранный язык каждой детали, записанной в виде заметок. Тем не менее, Лоуренс знал о недостатках стиля Даути. Он справедливо сожалеет об использовании Даути иностранных конструкций, его архаичной лексике и сотнях арабских слов, имеющих вполне подходящие английские эквиваленты. Замечание Лоуренса: «Верблюд — лучшее слово, чем телул», должно быть принято во внимание и соблюдено всеми писателями, склонными к использованию местного словесного колорита. С другой стороны, Лоуренс, как и Даути, иногда забывает, или, скорее, ему всё равно, что его читатель может не разделять его интереса к бесконечным описаниям малоизвестных пейзажей пустыни и людей. В этих книгах об Аравийской пустыне всегда, а зачастую и несколько раз, наступает момент, когда мы, подобно Робинзону Крузо, должны восхититься таким трансцендентным откровением, как зрелище засохшего верблюжьего навоза, терзаемого дрейфующим песком. Повествование Лоуренса изобилует неизвестными или забытыми именами, почти как главы Ветхого Завета, посвященные «рождению»:

«Во второй половине дня появился Нури Шаалан с Традом и Халидом, Фарисом, Дурзи и Хаффаджи. Прибыл Ауда абу Тайи с Мухаммедом эль-Дейланном, а также Фахад и Адхуб, лидеры лебнов, с Ионом Бани, вождем серахинов, и Ибн Генджем из Сердийе…»

С другой стороны, здесь, безусловно, присутствует значительный литературный талант, особенно талант к убедительной и правдоподобной пропаганде, столь заметный в его «Арабских бюллетенях», политических отчетах и ​​письмах в прессу. Только человек, широко владеющий словом и обладающий богатым опытом, мог выработать столь возвышенный и требовательный стиль и сохранить его на протяжении столь долгой книги. Это виртуозное владение словом, этот тщательно выверенный стиль, высоко ценился в запоздало эстетичном Оксфорде, где Лоуренс провел свою молодость. И не слишком ли наивно видеть в нем что-то от той ирландской или кельтской любви к игре слов, которая породила столько словесных шедевров, вплоть до огромного словесного болота «Поминок по Финнегану»? Но, как бы то ни было, Лоуренс как писатель также был искусен в искусстве использования слов таким образом, чтобы намекать или подразумевать нечто большее или меньшее, чем говорится на самом деле. Часто это служило полезной защитой, затрудняя понимание его истинного смысла так же, как и разглядеть обнаженного человека, измазанного жиром. Но подобное словесное уклонение — это добродетель политика и интригана, а не писателя. Почти самым сложным и наименее часто достигаемым триумфом душераздирающего искусства слова является использование его таким образом, чтобы оно означало для читателя именно то, что оно означало для писателя. Намекать слишком легко. Один из многих примеров: Лоуренс самым беспринципным образом использовал обращение к пуританским предрассудкам слова «чистый». Так он горячо рекомендует своих Фарраджа и Дауда (которые, по его собственным словам, были парой немытых пустынных гомосексуалистов) как «таких чистых». Он восхваляет «меч» — то есть архаичный символ войны со всей ее грязью и деградацией — как «чистый». Он пытается поставить Алленби выше вопросов или дискуссий, называя его «чистым судьей». «А в другом месте мы слышим, что Лоуренс восхищался рядовым солдатом, потому что тот был «суровым, безупречным» типом англичанина, что заставляет задуматься о тех грязных, лощёных англичанах, которых мы видим, украдкой разгуливающих по всему миру.

Можно ли задаться вопросом, действительно ли такой манерный, литературный и неточный стиль был наиболее подходящим для честного повествования о войне? Правда, каждое личное повествование о войне — это автобиография: но война — это действие, независимо от того, какие планы и приготовления она включает, и как бы сильно невротический интеллектуал, пишущий это произведение, ни страдал от внутреннего конфликта и раздвоенных целей. Действие не требует слишком утонченного стиля, а скорее речи, которая энергична, пряма и непринужденна, где само существование говорящего забывается в яркости и значении сказанного. Есть ли хоть одна страница «Семи столпов», на которой нам позволено забыть Лоуренса Аравийского? Он мог бы писать намного лучше, если бы не стремился так мучительно писать слишком хорошо.»

Продолжение следует....