Ричард Олдингтон "Самозванец Лоуренс: Человек и легенда".Часть 3. Глава 17. Знакомство с американским журналистом и превращение в селебретиз

После предисловия:

и первых глав:

где автор констатирует, что герой его "автобиографического" расследования Лоуренс Аравийским на самом деле не был никаким героем, а скорее мошенником, все достоинства которого в основном заключались в таланте хорошего рассказчика,

и показал его:

• происхождение, как ребенка рожденного не в официальном браке
• влияние родителей
• детство
• учебу в университете с его достижениями и увлечениями
• путешествия по северной Франции и Ближнему Востоку для сбора информации для своей будущей диссертации «Замки крестоносцев”. Защита диссертации.
• участие в первой археологической экспедиции на севере Сирии, во время которой Лоуренс продолжил знакомство с регионом, а также проявил свои гомосексуальные наклонности в связи с арабским подростком Дахумом.
• участие во второй археологической экспедиции там же на севере Сирии в Кархемише, - лучшие годы жизни, как потом вспоминал Лоуренс, а также в топографических съемках на Синае, позволивших потом Лоуренсу с началом Первой Мировой войны поступить на службу офицером генштаба.
• психологический портрет
• попадание на службу в разведку, сперва в лондонском офисе, а потом в Каире вместо боевых частей в Европе
• реальное участие в подготовке Арабского восстания против турок
• прибытие в армию Фейсала в Хиджазе и фактическое уклонение от битвы по взятию Ваджха - порта на Красном море
• участие на второстепенных ролях в партизанских набегах на Хиджазскую ж/д и взятии Акабы.
• малоэффективность боевых действий арабских формирований и жестокость диверсий на ж/д дороге.
• реальное влияние "арабского восстания" на войну с Османской империи и результаты взятия Тафиле
• основные силы, стоящие за взятием Дамаска, а также интриги Лоуренса против французов в части передачи им контроля над территориями по соглашениям Сайкса-Пико.
• ход Парижской мирной конференции и попытки англичан в том числе Лоуренса не допустить передачи под контроль французов территорий на Ближнем Востоке

Перейдем к следующей главе:

Часть 3. Глава 17. Знакомство с американских журналистом Лоуэллом Томасом и превращение в известную личность благодаря лекциям последнего.

Вплоть до конца лета 1919 года Лоуренс был практически неизвестен британской публике, если вообще был. Он не фигурировал в справочнике «Кто есть кто» до издания 1920 года. Как мы видели, даже государственный секретарь по военным делам 1919 года никогда о нем не слышал. С другой стороны, он, безусловно, становился известным в официальных и политических кругах, и его голос, который в значительной степени был голосом Арабского бюро, получал неоправданное уважение и внимание. Его выслушали в Восточном комитете Кабинета министров (который впоследствии был заменен Межведомственной конференцией по ближневосточным делам), но там же присутствовал и Филби; и Янг, конечно же, присутствовал в качестве секретаря на всех заседаниях. Это, безусловно, была честь для молодого человека, но далеко не уникальная. Более исключительным было то, что ему разрешили появиться в арабской одежде перед заседанием Совета десяти в Париже; и это, как уже отмечалось, принесло ему некоторую известность, о чем писали некоторые американские корреспонденты. Он также встретился или встречался со многими влиятельными людьми в Лондоне, и, очевидно, у него были друзья, которые настойчиво его к этому подталкивали — вспомните, как такой важной фигуре в современной английской истории, как мистер Черчилль, говорили, что ему следует встретиться с Лоуренсом, чьи подвиги были «эпопеей». Гертруда Белл в то время была гораздо более известна, чем Лоуренс, и в ее письмах не раз упоминается предоставленное ей место в газетах. Тем не менее, всего за несколько месяцев августа 1919 года имя Лоуренса стало известно миллионам, ему была создана огромная популярная репутация как «некоронованному королю Аравии», «принцу Мекки» и выдающемуся британскому герою войны 1914-1918 годов.

История создания этой огромной славы имеет решающее значение в биографии Лоуренса и представляет собой даже исторический интерес, поскольку показывает, как создавались герои в первой четверти XX века. Лоуренса называли «делателем королей», и в этом есть доля правды, поскольку Фейсал и даже Абдулла в некоторой степени обязаны своими тронами его пропаганде, но человеком, который сделал его королем и обеспечил ему популярность, был Лоуэлл Томас. Как ни странно, роль, которую сыграл г-н Лоуэлл Томас в создании легенды о Лоуренсе Аравийском, почти полностью игнорируется его биографами. Так, Грейвс и Дэвид Гарнетт обходят стороной четырехлетнюю мировую рекламу фильма-лекции Чейза-Томаса несколькими снисходительными строками; а в своей 482-страничной книге о Лоуренсе Лидделл Харт даже не упоминает имена американцев. В бюро Лоуренса, чему всячески способствовал сам Лоуренс после того, как в полной мере извлек выгоду из лекции, царила атмосфера шока и раздражения, поскольку это был досадно вульгарный эпизод, которого нельзя было избежать и за который Лоуренс ни в коем случае не нес ответственности. Поэтому было сочтено приличным и джентльменским пренебрежительно отнестись к Лоуэллу Томасу. Но, как я покажу, именно Лоуренс пригласил Чейза и Томаса в Акабу и убедил Алленби разрешить им приехать; Лоуренс с самого начала был полностью осведомлен об их намерениях и участвовал в создании фильма, лекции и книги Томаса. Лекция Томаса и бесчисленные газетные репортажи, последовавшие за ней, создали легенду о Лоуренсе Аравийском, представив публике многие эпизоды, истории и анекдоты, которые мы исследовали. Лоуэлл Томас навсегда сделал Лоуренса звездой первой полосы газет, и даже когда Томас не был ответственен за распространение историй, которые Лоуренс рассказывал с юных лет, друзьям и льстецам Лоуренса было достаточно легко добиться для них широкого признания, как только известность была обеспечена.

Даже во время своих изнурительных кампаний Лоуренс никогда не допускал ошибки, недооценивая себя. Мы уже видели, что после взятия Акабы — о котором существуют столь противоречивые версии — Лоуренс заявил генералу Клейтону, что весь план и действия были его заслугой, и скромно попросил командования британскими операциями в Аравии. Точно так же, когда на сцене появлялись новички, Лоуренс обрушивал на них всё своё красноречие и обаяние, о которых нам так много свидетельств. Следует отметить, что те, кто не разделял высокого мнения Лоуренса о себе, обычно недолго оставались в Аравии. Правда, несмотря на тот дипломатический демарш британского посла в Париже (вдохновлённый «злобным докладом» Лоуренса), Бремон оставался до тех пор, пока не пришло время ему вернуться на войну; Но Викери исчез, Брей (личный друг Марка Сайкса, который в июле 1916 года вмешался в работу Министерства иностранных дел в поддержку восстания Хусейна) каким-то образом скатился в забвение, Ньюкомб перешел на другой фронт, и его воспоминания о Лоуренсе значительно обрываются в декабре 1914 года; даже Янг, сохранивший некоторую критическую способность, в «Семи столпах» показан с явным недовольством, но от него нельзя было так легко избавиться, поскольку сам Лоуренс просил об этом офицере. Когда Янг прибыл в Акабу, Лоуренс заверил его, что там «можно без особых трудностей обрести много чести и славы», а затем начал рассказывать так много захватывающих историй о своих собственных деяниях, что Янг, по иронии судьбы, не знал, «что больше пугаться или волноваться в предвкушении того, что его ждет».

Янг, кадровый солдат, казалось, держался стойко, несмотря на эту волну пропаганды, но интересно отметить реакцию другого офицера, майора Бакстона из Верблюжьего корпуса. В письме, написанном из Рамма, он пишет:

«Лоуренс начал все это арабское движение… Он известен каждому арабу в этой стране своей личной храбростью и подвигами по подрыву поездов. Я не знаю, что больше привлекает арабов: его бесстрашие, бескорыстие и загадочность, или его успех в поиске богатых поездов для подрыва и грабежа… Его влияние поразительно не только на заблудших туземцев, но, я думаю, и на его собратьев-офицеров и старших. Здесь он живет исключительно с арабами, носит их одежду, ест только их пищу и несет все бремени самых низших из них. Он всегда путешествует в безупречно белом и, по сути, больше напоминает принца Мекки, чем что-либо еще…»

На первый взгляд, это выглядит неопровержимым доказательством подвигов Лоуренса, поскольку оно исходит от честного солдата. Но, если мы обратимся к Официальной истории войны, мы обнаружим, что майор Бакстон впервые прибыл в Акабу с палестинского фронта 30 июля 1918 года, а его письмо было написано 4 августа того же года. Таким образом, все эти важные открытия были сделаны этим офицером максимум за пять дней; и поскольку очевидно невозможно, чтобы за столь короткое время он лично стал свидетелем того, о чем рассказывает, мы можем лишь заключить, что он просто передавал своему корреспонденту весьма благоприятные отзывы о Лоуренсе, которые кто-то ему передал. Большая часть того, что он говорит, неточна или преувеличена. Таким образом, как показывают приведенные выше в этой книге доказательства, просто не соответствует действительности утверждение, что Лоуренс «начал все это арабское движение», хотя, несомненно, он пытался заставить людей думать, что это так. И хотя верно, что в конечном итоге он стал известен на всем Ближнем Востоке, это произошло лишь «уже после события, благодаря огласке, которую он получил в книгах, газетах и ​​кинотеатрах». Истоком всего этого является фильм-лекция Лоуэлла Томаса, которую мы сейчас изучаем.

До вступления Соединенных Штатов в войну в апреле 1917 года г-н Томас преподавал в Принстонском университете, который, как следует помнить, был университетом президента Вильсона. Стремясь добраться до врага, г-н Томас обратился к властям в Вашингтоне с просьбой о военной службе. Там ему указали на то, что весьма значительный вклад Великобритании в войну был освещен в Соединенных Штатах с жалкой неполнотой, и ему было поручено отправиться освещать британские операции на всех фронтах, собирать интересные новости и возвращаться, чтобы быстро и четко донести их до своих соотечественников. Идея заключалась в том, как с приятной откровенностью объясняет г-н Томас, чтобы, достаточно громко раздувая шумиху, вызвать стопроцентный энтузиазм по поводу войны, к которой Америка по ту сторону Атлантики все еще относилась с некоторой отстраненностью. К сожалению, унылая бойня на Западном фронте не располагала ни к захватывающим фотографиям, ни к красноречивому повествованию. Там Чейз и Томас обнаружили лишь грязь и кровь, раны и смерть, монотонность и опустошение, где неудобства окопной войны сменялись лишь гигантскими и бесконечными сражениями, в которых невозможно было сосредоточиться. Для граждан, питавшихся газетами в те дни, война все еще была «романтикой», кульминацией которой становились атаки кавалерии в полном парадном мундире, триумфальный разгром «их» и капитуляция перед нашей стороной — короче говоря, народная война должна была быть, как гласит «Семь столпов мудрости», Триумфом. Где же можно было найти «романтику» в этом колоссальном хаосе артиллерийских обстрелов, этом грохоте пулеметов, этом бесконечном тупике бойни? Мистер Томас все больше и больше терял надежду, и не без оснований, мир еще не был готов к Эрни Пайлу. Наконец, мистер Томас, почти в отчаянии, обратился к Джону Бухану, впоследствии лорду Твидсмюру; И он, сразу осознав весь ужас происходящего, распорядился, чтобы мистер Томас был назначен при генерале Алленби.

Лоуэлл Томас в Аравии 1918

Таким образом, в конце февраля 1918 года, благодаря помощи Бухана, г-н Томас прибыл в недавно захваченный Иерусалим. Однажды, бродя по улицам, он вдруг увидел чисто выбритого, великолепно одетого бедуина с изогнутым золотым кинжалом, выглядевшего, как выразился г-н Томас, «во всех отношениях королем», или, возможно, «халифом в обличье», или, поскольку это был Иерусалим, «одним из младших апостолов, вернувшихся к жизни», со всем этим кинжалом.

Не сумев получить необходимую информацию от прохожих и торговцев на базаре, г-н Томас обратился напрямую к Рональду Сторрсу, которого он несколько несправедливо описывает как «британского преемника Понтия Пилата», и задал простой, типично американский вопрос: «Кто этот голубоглазый, светловолосый человек, бродящий по базарам с резным мечом князя?» Не успел Сторрс даже закончить предложение, как тот внезапно распахнул дверь и представил бедуинского принца, «полностью погруженного в громоздкий том по археологии», с волнующим заявлением: «Я хочу познакомить вас с полковником Лоуренсом, некоронованным королем Аравии». Как и следовало ожидать, молодой ученый из Принстона мгновенно подружился с более зрелым оксфордцем.

Во время этих откровенных разговоров Лоуренс всегда приседал на корточки на полу, и это произошло впервые. «Покраснел своим странным образом» и небрежно заметил, что так долго жил в пустыне, что стулья ему кажутся неудобными. Из этих разговоров мистер Томас узнал, что его герой базара, этот «Принц Мекки», «фактически стал правителем Святой Земли мусульман и главнокомандующим многих тысяч бедуинов, восседающих на верблюдах и быстрых арабских лошадях».

Фотография Лоуренса в Иерусалиме, сделанная Лоуэллом Томасом

Будучи молодым человеком, только что приехавшим из шахтерского лагеря в Скалистых горах, мистер Томас был особенно «заинтригован» идеей, что Алленби может «освободить Святой город». И затем, совершенно случайно, без единого слова подсказки от кого-либо, он наткнулся на эту эпопею Лоуренса и мгновенно почувствовал, что наткнулся на «одну из величайших сенсаций в истории». Что может быть естественнее, неизбежнее, чем то, что он должен был расследовать эту историю?! Но возникли трудности, которые, конечно же, только усилили его желание получить новости и фотографии. Алленби, как он слышал, не любил репортеров и не хотел, чтобы мусульманский мир знал о наличии европейских офицеров в «арабских войсках» — факт, который, несомненно, был известен на всем Ближнем Востоке не позднее декабря 1916 года. Но тут сам Лоуренс, в своей великодушной и бескорыстной манере, пришел на помощь и помог получить разрешение Алленби для поездки Томаса к нему в пустыню «для участия в Дамасской кампании»! (Обратите внимание на Дамасскую кампанию.) После этого вмешательства со стороны Лоуренса Алленби пообедал с мистером Томасом и герцогом Коннотом и любезно объявил, что если мистер Томас заинтересован в том, что происходит в Аравии, то «он был бы рад, если бы я присоединился к армии короля Хусейна и впоследствии рассказал миру немного о том, что арабы сделали для победы в Великой войне». Но из-за напряженности на этом фронте ни одна из обычных транспортных возможностей для военных корреспондентов не могла быть предоставлена; и двое молодых американцев потеряли много времени. проделав путь в 1500 миль вверх по Нилу, затем через пустыню до Порт-Судана и, наконец, на переполненном грузовом пароходе до Акабы.

Когда Томас и Чейз прибыли в Акабу, сколько времени они провели с Лоуренсом и что лично увидели? К сожалению, сотрудники Бюро Лоуренса не щедро делились датами, и сам Лоуренс никогда не спешил рассказывать о визите этих восторженных американцев. Он предпочитал делать вид, что лекция и книга Лоуэлла Томаса были написаны практически без его ведома и согласия, и уж точно без его помощи и одобрения. В 1927 году Лоуренс утверждал, что не знает, когда Томас прибыл в Акабу, потому что, когда тот приехал, он находился «в глубинке», провел с ним в Акабе «возможно, три дня» и снова был «в глубинке», когда американцы уехали. Он полагал, что их пребывание длилось от десяти до четырнадцати дней. Герцог Коннот, с которым мистер Томас обедал, находился в Иерусалиме в марте 1918 года. Янг снисходительно упоминает о прибытии в Гувейру американского кинорежиссера после 7 апреля и добавляет, что ему «пришлось пока довольствоваться рассказами, которые ему поведали различные британские офицеры», что, по-видимому, является очевидным источником некоторых рассказов мистера Томаса, хотя многие из них явно исходили от самого Лоуренса. Согласно таблице перемещений Лоуренса, он был в Гувейре 30-31 марта, 13 апреля и в Акабе 26 апреля; после чего он находился в Египте до 21 мая.

Фотографии Лоуренса, сделанные мистером Чейзом в книге Томаса «С Лоуренсом в Аравии», представляют собой тщательно постановочные этюды и были сняты либо в Иерусалиме, Каире, либо, возможно, в Гувейре. Но дело в том, что Лоуренс лично не брал двух американцев «вглубь страны», они никогда не видели его во время кампании в Дамаске и, по сути, были свидетелями лишь немногих, если вообще каких-либо, из предполагаемых подвигов, которые мистер Томас так подробно описал. Но Фейсал отвёз американцев в Вахиду, место недалеко от Маана, и там устроил им ужин за импровизированным столом, за которым они сидели на ящиках, не прожив в пустыне так долго, чтобы «предпочитать сидеть на корточках». Затем их отправили в военное путешествие с поваром в Петру под охраной Хасана Халила, свирепо выглядящего переводчика из числа двух людей Фейсала, с «сверкающими глазами и свирепыми усами». Он был в красном головном уборе, разноцветных одеждах и держал два кинжала и револьвер с перламутровой рукояткой. Этот дикий и романтичный сын пустыни представился двум американцам как Чарли Келли , «оператором станка на табачной фабрике» из Нью-Йорка и буквально сразил их наповал такими замечаниями в духе арабского рыцаря, как: «Эй, приятель, не могли бы вы прислать мне консервный нож?» Под его руководством они благополучно посетили Петру, где мистер Чейз сделал несколько замечательных фотографий. Петра — если вы посмотрите на карту — находится к западу и северу от тогдашней, предположительно, сильно оккупированной турками провинции Маан, что наводило на мысль, что поездки на верблюдах в стране, находящейся вне зоны досягаемости турецких постов, возможно, были не такими уж и захватывающе опасными. Шариф Фейсал вряд ли рискнул бы взять на себя ужасную ответственность за потерю двух американских журналистов.

Г-н Томас едва завершил свое непосредственное изучение театров военных действий, как перемирие нарушило все его планы, и он отправился в Германию изучать революцию. В результате его лекция «С Лоуренсом в Аравии» была прочитана только 9 марта 1919 года в театре «Сенчури» в Нью-Йорке. Фактически, лекций было пять, но г-н Томас обнаружил, что его аудитория нисколько не интересовалась обычными фронтами войны, а только кампанией Алленби и, прежде всего, арабами. «Поскольку представления Алленби и Лоуренса были полны эффектных кавалерийских боев, арабов, верблюдов, женщин в паранджах, священных городов, они пользовались успехом и привлекали огромные толпы». Что может быть честнее этого утверждения? Но г-н Томас не отдает должное фотографиям Чейза и собственному красноречию, которое было практически ничем не ограничено, поскольку его заявленной целью была пропаганда и живописные репортажи, а не скучная фактическая педантичность истории и биографии.

Лекции Алленби-Лоуренса имели такой большой успех, что мистер Томас переехал из театра «Сенчури» в «Мэдисон-сквер-гарден», после чего организовал годичное турне по Америке. В свой последний вечер в Нью-Йорке его шоу увидел британский импресарио Перси Бертон, который пригласил мистера Томаса привезти его в Англию. Лектор объяснил, что у него есть американские обязательства, но добавил, что намерен взять отпуск в августе и приедет в Англию (пошутил он), если получит приглашение от короля и ему предоставят либо Друри-Лейн, либо Ковент-Гарден. Возможно, не случайно оба условия были выполнены. Мистер Томас открыл свою кинолекцию в Ковент-Гардене 14 августа 1919 года. Бертон, используя свои тонкие приемы, собрал в театре лучшую публику на премьере, которую видели в Лондоне со времен до войны. И мистер Томас не подвел своего героя и (тайного) соратника. У сэра Томаса Бичема он позаимствовал декорации для оперы — сцену «Лунный свет на Ниле» из «Иосифа и его братьев», — и нанял оркестр валлийской гвардии, чтобы тот исполнил «полчаса атмосферной музыки, которая создаст нужное настроение для публики». Затем последовал пролог, который, что весьма уместно, включал в себя танец семи покрывал. Даже этого сочли недостаточной психологической подготовкой, поэтому миссис Томас, будучи музыкантом, сочинила музыкальное оформление для мусульманского призыва к молитве, который был исполнен за кулисами ирландским тенором.

А затем появился фильм и лекция. К несчастью, лекция так и не была записана, и каждый раз, когда её читали, она представляла собой новое произведение, конечно же, в том же общем ключе и построенное вокруг сопровождающих её кинофильмов. Мистер Томас говорит мне, что фильмы так сильно износились от времени, что их больше нельзя показывать, и что в его альбомах с современными рецензиями нет ни одной, содержащей краткое изложение его лекции, в то время как все эти многочисленные заметки посвящены тем же темам, что и фильм и анекдоты. И, поскольку мистер Томас говорит, что он теперь забыл свою лекцию, её невозможно восстановить, кроме как на основании сомнительных выводов, сделанных по тону и содержанию его книги. Лекция и книга (которая разошлась тиражом около 200 000 экземпляров в английском издании) были первым средством знакомства Лоуренса с широкой аудиторией, и первоначальное впечатление было настолько сильным, что всю свою жизнь Лоуренс воспринимался сквозь этот золотой туман фальшивого гламура. Должен повторить, что Лоуэлл Томас лично видел лишь немногие, если вообще какие-либо, из тех подвигов, о которых он рассказывает с таким сенсационным размахом; ему приходилось полагаться на то, что ему рассказывали Лоуренс, его соратники и сотрудники Арабского бюро. Тем не менее, он явно приложил огромные усилия, чтобы опросить как можно больше из них, и в его книге есть упоминания о Ньюкомбе, Уилсоне, Корнуоллисе, Доуни, Хогарте, Джойсе, Стирлинге, Янге, Маршалле и даже экспертах по сносу зданий Гарланде и Хорнби. Он также, безусловно, встречался с некоторыми из арабских вождей, которые с таким блеском фигурируют на страницах «Семи столпов».

Я также должен повторить, что Лоуэлл Томас был отправлен на поиски новостей для пропаганды, а не для сбора материала для истории. По-видимому, ему была поставлена, казалось бы, невыполнимая задача — найти современного британского героя, приемлемого для американской публики. Он преуспел в этом, а также в том, чтобы найти его и для британцев. До этого времени самым успешно раскрученным британским военным героем был Руперт Брук, что свидетельствует о высоком престиже писателей в начале этого века. Теперь же требовалась история успеха, и кто мог бы дать её лучше, чем американец, для которого успех — национальный долг? Этот метод был практически непонятен в Англии, где реклама редко поднималась выше монотонной, ничем не изобретательной лжи: «Соленые огурцы Понсонби — лучшие». С помощью лунного света на Ниле, атмосферной музыки военного оркестра, «Танца семи покрывал» и ирландского тенора, история «Принца Мекки» стала триумфом. Тема триумфа была настолько удачно представлена ​​в качестве основополагающей, что Лоуренс выбрал «Триумф» в качестве подзаголовка своей собственной книги.

Результат в Ковент-Гардене был поразительным. Весь зал театра был распродан с первого же вечера, и в итоге спектакль пришлось поочередно переносить в Альберт-холл, Филармонический зал и Королевский зал. Он шел чуть меньше шести месяцев, а затем отправился в турне по англоязычному миру. Фильм, конечно, остался прежним, но поскольку мистер Томас постоянно подмечал новые детали, он смог разнообразить свою импровизированную речь, которая была произнесена около двух тысяч раз. В Лондоне спектакль посещали Алленби и Фейсал, а среди других участников событий, которые, как известно, видели его, были генералы Четвуд и Бартоломью, полковники Джойс, Доуни и Корнуоллис. Его видели мистер Ллойд Джордж, большинство членов кабинета министров и многие члены обеих палат парламента. В Австралии после выступления видные деятели публики поднялись на сцену, чтобы поздравить лектора с заслуженной признательностью за их заслуги, и рассказывают, что «бригадный генерал Файтинг Чарли Кокс» был настолько взволнован на краю сцены, что упал в партер и сломал ногу.

За успехом и его поддержкой стоял сильный, хотя и тайный, политический мотив. Эта безответственная хвалебная речь была именно тем, что так необходимо правительству, чтобы попытаться скрыть свои огромные расходы и жертвы на Ближнем Востоке и заручиться народной поддержкой своей политики «коричневых доминионов» и попыток «выманить Францию ​​из Сирии». Г-н Ллойд Джордж был настолько доволен, что через лорда Ридделла отправил г-ну Томасу сообщение с просьбой немедленно написать и опубликовать историю «арабов». Лорд Нортклифф, Джон Бухан и Уолтер Дюранти согласились, что «история» г-на Томаса — «одна из величайших сенсаций в истории». Этот благоприятный вердикт был одобрен лордом Бернхэмом и майором Астором на публичном приеме, устроенном в честь Лоуэлла Томаса владельцами лондонских газет в отеле «Критерион». Очевидно, вся эта великолепная эпопея была поднята из убогого окружения простой истории и литературы на безмятежные и роскошные высоты популярной журналистики.

Влияние фильма-лекции Чейза-Томаса на гораздо менее известных личностей также было поразительным. Из многочисленных свидетельств мы можем выбрать свидетельство любимого художника и скульптора Лоуренса, мистера Эрика Х. Кеннингтона. Этот выдающийся художник рассказывает, что его первое знакомство с Лоуренсом произошло благодаря фильму Лоуэлла Томаса, показанному в Альберт-холле. Он был чрезвычайно впечатлен операторской работой и гламуром. А за ними и ниже находились неизвестные миллионы британских поклонников, о чьем восхищении ничего не зафиксировано, хотя из неоспоримого факта можно сделать вывод, что до конца своей жизни Лоуренс был на первых полосах газет. Конечно, они были детьми, находящимися под влиянием сознательного или бессознательного мастера психологии толпы. Каждый американский артист пытается убаюкать свою аудиторию, вызвав у них ранний смех за свой счет. Мистер Томас начал: «Мне никогда не приходило в голову, что британскому народу может быть интересна история их собственных кампаний, рассказанная через нос янки». Найдётся ли в мире хоть один радиоведущий или рекламщик, который не завидовал бы мистеру Томасу в его уловке? Всё, что он собирался показать и рассказать британцам, — это «их собственные кампании», и в тот момент, когда они добродушно рассмеялись от эйфории, глядя на забавного маленького американца, он завладел их вниманием. Любой, кто видел, как японский дзюдоист швыряет по сцене тонны лондонских полицейских, поймёт, что Лоуэлл Томас сделал с наивной британской аудиторией, воздействуя на неё морально и эмоционально.

Хотя сейчас невозможно восстановить эту героическую лекцию, кое-что о её сути, возможно, можно вывести из книги, которая последовала за ней и которую так горячо рекомендовал мистер Ллойд Джордж. Мистер Томас, очевидно, действовал, руководствуясь здравым журналистским принципом: хотя он, возможно, и не был высшим авторитетом в вопросах Аравии и её дел, он знал о них больше, чем большинство его слушателей или читателей. Он, несомненно, рассчитывал, что то немногое, что они, как им казалось, знали, основывалось на смутных воспоминаниях о «Тысяче и одной ночи» и Библии, чтении сенсационных романов типа «Шейх» и газетных статьях. Блестящие лозунги и живописные анекдоты, очевидно, были бы эффективнее, чем утомительные изложения скучных фактов. Название «Арабские рыцари» для Лоуренса и его соратников кажется несколько дерзким и вызывающим насмешки, но, очевидно, было принято в общем восторженном настроении. Титул «Шериф» или «Шариф» был явно нелепым обозначением англо-ирландца, поскольку он применялся только к потомкам Пророка, но, возможно, большинство людей этого не знали; и, в конце концов, этот золотой кинжал должен был что-то значить. Лоуренс сказал Грейвсу, что титул «Принц Мекки был присвоен мне Лоуэллом Томасом», но он фигурировал в его справочнике «Кто есть кто» за 1921 год и, безусловно, использовался в августе 1918 года (за несколько месяцев до того, как г-н Томас начал читать лекции) в письме майора Бакстона, поэтому существует высокая вероятность того, что Лоуренс присвоил его себе сам.

Помимо этих броских почетных титулов, у мистера Томаса были впечатляющие истории, которыми он мог поделиться со своими читателями и, несомненно, слушателями своей лекции. Лоуренс, по его словам, имел в своем распоряжении 200 000 человек, включая тех самых «рыцарей черных шатров», бедуинов, чье рыцарское поведение в Дераа и других местах нам уже доводилось отмечать. Он смело утверждает, что «сопровождение Лоуренса и его телохранителей в экспедиции было фантастическим опытом», что, возможно, и так, но его блестящее описание отражает его богатое воображение.

«Сначала ехал молодой шериф, нелепая картина с его англосаксонским лицом, великолепным головным убором и прекрасными одеждами. Вполне вероятно, что если бы группа двигалась пешком, он бы читал и улыбался про себя, читая блестящую сатиру Аристофана в оригинале. Затем длинной неровной колонной следовали его бедуинские сыновья в своих радужных одеждах, покачиваясь в ритме верблюжьей походки».

Но, несмотря на привлекательность Аристофана «в оригинале», Лоуренс был способен и на суровые действия. Таким образом, после взятия Акабы он «вскочил на своего скакового верблюда» и «22 часа непрерывно ехал на нем через Синайский полуостров до Порт-Тевфика», установив мировой рекорд по пустынному путешествию протяженностью не менее 150 миль. Прибыв туда, «он три часа просидел в ванне, окруженный вереницей мальчиков-берберинцев, подающих ему прохладительные напитки». Мы также можем вспомнить случай, когда Лоуренс прервал разговор о хеттской цивилизации как о связующем звене между Вавилоном и Критом, чтобы признаться, что «одним из самых захватывающих зрелищ», которые он когда-либо видел, был «поезд с турецкими солдатами, поднимающийся в небо» после крушения поезда. В другой раз он рассказал, как после крушения поезда некоторые из выживших турок попытались напасть на него; но, прежде чем они прошли «шесть шагов», Лоуренс «выхватил свой длинноствольный Кольт из складок своей аба и использовал его так эффективно, что они развернулись и убежали». Но если они умели летать, то он наверняка многое пропустил?Лоуренс всегда носил с собой «тяжелое оружие образца американской пограничной эпохи». Какая публика могла устоять перед таким блистательным героем? Особенно когда узнавала, что он поднялся из низов общества, «застенчивый молодой студент Оксфорда», «двадцативосьмилетний ученый и поэт», «прилежный археолог», и стал «предводителем сотни захватывающих набегов, создателем королей, командующим армией и чемпионом мира по разрушению поездов».

А затем женщины в паранджах. Правда, Лоуренс в своей антифеминистской манере говорил нам, что «в арабском движении не было ничего женского, кроме верблюдов», и о веселых шутках его беззаботного телохранителя, который часто заставлял верблюдицу в походе убегать, «втыкая ей палку в круп». Всем известно, что в Аравии полно женщин в паранджах, и их нужно было как-то привезти, ведь даже новый сорт томатного кетчупа не продастся без женской привлекательности. Женщины искусно введены в эпическое повествование (с помощью уклончивых фотографий) в качестве вступления к истории о том, как, когда полковник Лоуренс не проводил «крупные военные операции» или «сажал тюльпаны» (взрывчатку, а не свою охрану), он «переодевался в изгнанную арабскую женщину и пробирался через вражеские линии… Снова и снова он проникал на сотни миль вглубь вражеской территории. Там он получил большую часть данных, которые в конечном итоге позволили войскам фельдмаршала Алленби разгромить турок в самой ослепительной и блестящей кавалерийской операции в истории». В Петрейской Аравии не было турецких линий, а только изолированные посты вдоль Хиджазской железной дороги, и, пока он держался от них подальше и имел надежных проводников из Фейсала, Лоуренс был в полной безопасности среди племен; та небольшая информация, которую он привозил, носила скорее политический, чем военный характер, и часто вводила в заблуждение. Аналогично, хотя он фактически не присутствовал при описанных в различных источниках действиях войск Маулуда в октябре 1917 года, Лоуренс, согласно этому повествованию, «проскользнул через турецкие линии под видом другого человека и вернулся с копией турецкого коммюнике о битве», — бесполезный подвиг, о котором они могли прочитать в газетах.. Когда Лоуренс и «арабы» триумфально вошли в Дамаск (конечно, намного опередив всех остальных), «воющие дервиши бежали перед ним, танцуя и вонзая ножи в свою плоть, а позади него шла его летающая колонна живописных арабских рыцарей». После всего этого неудивительно узнать, что для мистера Томаса в конце концов Лоуренс предстал как смесь или коалиция Марко Поло и генерала Гордона. Он был солдатом, «достойным почти всех наград, которые могли предложить британское и французское правительства».

Несмотря на все оговорки и попытки игнорировать или отстранить Лоуэлла Томаса, огромная популярность Лоуренса была целиком обусловлена ​​его успешным прототипом, который в то время был политически выгоден. Иначе о Лоуренсе услышали бы за пределами специализированных кругов? Публикации в «The World's Work» и «The Army Quarterly», а также (анонимно) в «The Round Table» не помогли бы. Ему нужен был импресарио, лидер, и Лоуэлл Томас справился с этой задачей с оглушительным успехом. Он переборщил, к пожизненной радости, но иногда и к смущению своего героя. Но репутация, однажды созданная в таком масштабе и в таком образе, не могла быть изменена, и неизбежно на протяжении целого поколения каждая оценка Лоуренса бессознательно формировалась под влиянием эпизодов и анекдотов Томаса и его оптимистичной переоценки. Грейвс и Хейл, например, смягчают то, что для английского слуха звучит как откровенная нота Томаса, но на самом деле они содержат столько же анекдотов, которые вызывают сомнения. Однако влияние распространилось и на других писателей, которые присоединились к хору. Что можно сказать о подобном отрывке?

«Возьмите сердце святого Франциска или Линкольна, соедините его с умом Леонардо да Винчи и неукротимой волей Стоунволла Джексона; поместите их в тело отшельника или Стефанссона; добавьте искусность всех хитрых людей от Одиссея до Свена Хедина и язык шекспировского Конрада; смешайте все это с диким старым пустынным народом на тропе войны, и тогда вы можете получить «Восстание в пустыне». Но чтобы получить «Семь столпов мудрости», вы обязаны привлечь самого Лоуренса; ибо без него в этой великой пьесе не было бы мятежного Гамлета».

Что ж, это, несомненно, был рецепт кипящего котла в бюро Лоуренса, но слишком много поваров и ингредиентов испортили бульон. Как писатель, Лоуренс был еще одним, если не лучшим, Шекспиром (как утверждают); как солдат, определенно лучшим Наполеоном; а как личность? Но читатель, вероятно, уже догадался. В Оксфорде он однажды всю ночь обсуждал с другом принципы, на которых следует основывать свою жизнь, и Лоуренс «пришел к выводу, что Христос прожил самую совершенную жизнь, и решил строить свою жизнь по его образцу».

Более того, другие летописцы Арабской войны каким-то образом переняли этот великолепный стиль письма мендакс. Так, мистер С. К. Роллс (который впоследствии был с Лоуренсом в Аравии) описывает, как его отряд бронеавтомобилей спас нескольких пленных и очень голодных британских моряков от сануситов в ливийской пустыне. «Я вскрыл свой рундук и высыпал оттуда аварийный паек из тушеной говядины, и в своей ненасытной спешке добраться до содержимого они разорвали банки зубами». Поклонникам следует провести этот эксперимент.

Читатели «Семи столпов» помнят невротический всплеск: «Было сильное желание прославиться; и ужас от того, что меня узнают, — это желание быть известным. Презрение ко мне, стремление к отличию заставляли меня отказываться от каждой предложенной награды и т. д. Он не отказывался от наград; он принимал все, что мог, до того момента, когда отказ становился громче принятия».

Первое предложение верно и объясняет, но не оправдывает его отношение к Лоуэллу Томасу. Он сотрудничал с Лоуэллом Томасом в подготовке лекции, несколько раз, как он надеялся втайне, наслаждался ею; но когда мистер Томас выполнил свою задачу, Лоуренс лично и через вдохновленные им книги попытался сделать вид, что он не имеет никакого отношения к лекции, едва знал Лоуэлла Томаса и был глубоко задет в самое сокровенное место своей чести этим самодовольным человеком! Но, в конце концов, Лоуэлл Томас не стремился к чему-то большему, и если его лекция содержала «грубые замечания», кто ему их дал? «В 1919 году», — говорит М. Томас, «он мог провести со мной весь день, обсуждая детали кампании и всячески помогая мне с сюжетом». Однако читатель снова обращается к «Примечанию издателя» в начале книги г-на Томаса.

Это в точности та же самая техника, которую Лоуренс использовал с Грейвсом, пропуская каждое слово из книги, а затем убеждая Грейвса добавить предложение, создающее впечатление, будто Лоуренс не был соавтором. Лоуэлл Томас, возможно, неосознанно, показал ложность оговорки в своей книге, когда написал свой вклад в книгу о Т. Э. Лоуренсе, написанную его друзьями. Там он признается, что консультировался с Лоуренсом в Лондоне в 1919 году по поводу изложения истории лекции на бумаге. Лоуренс, который в ноябре принял стипендию в колледже All Souls, чтобы написать книгу о своем опыте на Ближнем Востоке, сказал г-ну Томасу, что сам он не собирается писать книгу и «нисколько не возражает» против того, чтобы Томас «немного написал о нем». Более того, Лоуренс активно помогал и «регулярно» выходил в Ричмонд-парк, чтобы обсудить книгу, и именно во время одного из этих визитов он сделал свое циничное замечание о том, что история не состоит из правды, так зачем беспокоиться?

Нам не нужно полагаться исключительно на уже процитированное свидетельство г-на Томаса о сотрудничестве Лоуренса с арабами в книге Лоуэлла Томаса. В главе о бедуинах Томас упоминает, что после того, как шейх совершал какое-либо действие, Лоуренс позволял ему засунуть руку в мешок с золотыми монетами и забирать все, что попадалось под руку. Эту же историю Лоуренс рассказал в письме Эдварду Гарнетту в 1927 году, где он хвастается, что шейхи считали это верхом роскоши, но при этом экономичным, поскольку это никогда не стоило больше ста двадцати фунтов — в дополнение к субсидиям. Более того, в другой главе Лоуэлл Томас воспроизводит почти дословно отрывки из свода инструкций о том, как вести себя с арабами, которые Лоуренс опубликовал в «Арабском бюллетене» 20 августа 1917 года. Один из этих отрывков состоит из десяти или двенадцати строк. Как Томас мог получить эти отрывки, если бы их не предоставили Лоуренс или Арабское бюро?

Мистер Томас проявил поразительную снисходительность, подыгрывая своеобразной причуде Лоуренса или его стремлению к известности, одновременно желая, чтобы мир поверил, что он ненавидит это. Как можно было примирить это презрение к вульгарной публичности с неоспоримым фактом, что Лоуренс добровольно был одним из тех, кого фотографировали в его время, и постоянно предлагал себя в качестве модели художникам и скульпторам? По-видимому, во время лекции люди приняли историю о скромности наряду со всеми остальными. Но когда возникали неудобные вопросы, мистер Томас придумал то, что он сам откровенно называет «небылицей». Лоуренс, утверждал он, был «обманом» сфотографирован. «Пока я отвлекал Т. Э. разговором о хеттской археологии, его любимой теме, Чейз сидел рядом с нами, делая вид, что возится с высокоскоростной камерой, какой обычно пользуются фотографы таблоидов в Америке». Невероятно, что в такую ​​нелепую историю мог поверить кто-либо, кто хотя бы мельком взглянул на постановочные и позёрские фотографии в книге Томаса. Столь же невероятно и размышление мистера Томаса: «Я не видел другого объяснения, которое не выставило бы Т. Э. в ложном свете». Мистер Томас должен был сказать «в его истинном свете». Ложь заключалась в человеке, который позировал для рекламных фотографий Чейза, а затем притворился настолько скромным, что эту нелепую историю пришлось выдумать. Мистер Томас уверяет меня, что Лоуренс всегда особенно беспокоился о том, чтобы «я отдал должное — на самом деле, даже больше, чем за Джойса, Доуни, Фейсала, Абу Ти и других».

В качестве письменного алиби Лоуренс отправил записку Лоуэллу Томасу: «Я видел ваше шоу вчера вечером, и слава Богу, что свет был выключен», а когда импресарио Бертон попросил его дать интервью, он написал: «Неприятно видеть свое имя в печати, и, несмотря на то, как любезно это делает Лоуэлл Томас, я очень жалею, что он не включил меня в свое палестинское шоу». Но именно Лоуренс убедил Алленби отпустить Томаса в Аравию, именно Лоуренс позировал для всех фотографий, и именно Лоуренс участвовал в лекции! Именно Лоуренс, «с ликующими глазами», сказал мистеру Томасу, что его лекция «сделала его жизнь в Лондоне невыносимой. Куда бы он ни пошел, его останавливали на улицах». Ещё в 1926 году профессор Намьер встретил Лоуренса в форме ВВС, и Лоуренс сказал, что весь день бродил по Британскому музею, где его когда-то знали все сотрудники; но его никто не узнал, пока он не спросил о ком-то, кого там не заметил. На что профессор несколько язвительно заметил, что маскироваться было, очевидно, бесполезно, если его никто не узнавал.

Он обращался к издателям или писал им, изменяя свою запись в справочнике «Кто есть кто», не просто добавляя, как это делают все, а вырезая и изменяя. Так, в 1921 году его запись гласила:

«Лоуренс, Томас Эдвард, подполковник, кавалер ордена Бани, 1917 г.; кавалер ордена «За выдающиеся заслуги», 1918 г.; принц Мекки, археолог, арабист, научный сотрудник Колледжа All Souls, Оксфорд, 1919 г. Образование.» Колледж Иисуса, Оксфорд (стипендиат), диплом с отличием по современной истории, 1910 год. Магдален-колледж, Оксфорд (степень бакалавра искусств, 1911 год). Отправился на Восток в 1914 году; младший лейтенант, 1914 год; полковник, 1917 год. Организовал войска короля Хиджаза против турок в 1917 году. Кавалер ордена Почетного легиона; Военный крест с пальмовыми ветвями; кавалер ордена Бани: служил в штабе принца Фейсала. Присутствовал на мирной конференции в 1919 году."

В августе 1922 года Лоуренс написал Бернарду Шоу, что «в следующем году в справочнике «Кто есть кто» меня не будет». Однако, с различными сокращениями и изменениями, его упоминание в справочнике продолжалось до 1930 года, когда читатель получил ссылку на «Шоу, Томас Эдвард», и так продолжалось до его смерти. В версии 1922 года он опустил имя Принц Мекки и упоминание о своих наградах, но добавил: «Советник по арабским делам, Ближневосточный отдел, Колониальное управление, с 1921 года». В 1928 году он добавил свои публикации, но в 1923 году исправил свою военную биографию и вместо «штаб принца Фейсала» указал себя в штате Уингейта за 1917 год и Алленби за 1918 год. Я не цитирую запись 1920 года, поскольку есть основания полагать, что она могла быть сделана без его исправлений.

Вряд ли можно сказать, что Лоуренс проявлял большую благодарность к Лоуэллу Томасу за огромное количество бесплатной рекламы, которую получил от него. Мистер Томас с некоторой ностальгией пишет об их более поздних отношениях и о своей ошибке, когда он поверил Лоуренсу на слово и оставил его в полном одиночестве, полагая, что Томас потерял к нему интерес. Боюсь, мистер Томас несколько льстит самому себе. Как только лекция в Англии закончилась, Лоуренс только и старался отречься от него и создать впечатление, что он едва ли знал его и не принимал участия в создании лекции или книги. Так, в одном из писем Лоуренс упоминает «мистера Лоуэлла Томаса» и жалуется, что тот сделал из него «своего рода кумира публики». Это было в марте 1920 года, а месяцем ранее он написал полковнику Ньюкомбу:

«В мировой истории (дешевом издании) я — возвышенный Аладдин, тысячный и второй рыцарь, музыкант из журнала Strand Magazine. В глазах «тех, кто в курсе», я потерпел сокрушительное поражение, пытаясь выполнить работу, которую при большей усердии можно было бы довести до конца или оставить без внимания».

Если он действительно в это верил, почему же он написал очень длинную и подробную книгу о своих действиях в Аравии, назвав её «Триумфом»? Хогарту, желая найти повод для публикации собственной книги, после того как он заявил, что не будет извлекать выгоду из своей военной репутации, он написал: «Однако Лоуэлл Томас всё ещё скрывается на заднем плане, и если его книга окажется такой же полной, как я ожидаю, он выжмет из меня правду. Возможно, лучше сначала нанести свой удар». Но Лоуренс сказал Томасу, что не собирается писать книгу о себе, хотя, когда он это сказал, он уже начал её писать! Если бы мистер Томас знал факты, он, вероятно, не взялся бы за это дело и не потратил бы столько времени на сбор правдивых воспоминаний и анекдотов Лоуренса. Окончательное опровержение появилось в книге Грейвса и, пожалуй, уместно завершает эту главу о становлении славы героя:

«Реклама его арабского приключения, как со стороны прессы, так и в рамках кино-лекционного тура мистера Лоуэлла Томаса, оказалась для него крайне нежелательной».

Но, как всегда, Лоуренс всё организовал сам! Зачем было убеждать Алленби разрешить Чейзу и Томасу отправиться в Аравию, зачем позировать для бесконечных фотографий и рассказывать Томасу анекдоты о себе, которые Лоуренс рассказывал с детства? Когда Алленби дал разрешение, он и представить себе не мог, что репортажи об арабском восстании превратятся в историю о том, как офицер связи с Фейсалом станет гигантом всего ближневосточного фронта и всей Первой мировой войны. После этого всё с готовностью поддержали «высшие круги» по политическим причинам. Мистер Раймонд Сэвидж с явной искренностью говорит, что если бы «Т. Э. сам стремился к публичности», мистер Сэвидж, как его литературный агент, смог бы дать ему «всё, что он только пожелает». Но Лоуренса уже ловко и незаслуженно «представили» широкой публике как героя Первой мировой войны. Лоуэлл Томас, повторюсь, сделал его звездой первой полосы газет на всю жизнь. Газеты не хотят никакой скрытой рекламы; им нужна любая сенсационная информация о публичной фигуре, которая держится в секрете. Лоуренс всегда очень тщательно создавал иллюзию того, что он отчаянно избегает публичности, что, естественно, порождало подозрение, что он скрывает нечто, представляющее большой общественный интерес. Возможно, последнее слово в этом вопросе можно оставить его другу Бернарду Шоу, который, несомненно, был экспертом в этой области:

«Когда он был в центре сцены, под десятью яркими прожекторами, все указывали на него и говорили: „Смотрите! Он прячется. Он ненавидит публичность“».

Продолжение следует....