Ричард Олдингтон "Самозванец Лоуренс: Человек и легенда".Часть 3. Глава 15. Парижская мирная конференция по окончанию войны

После предисловия:

и первых глав:

где автор констатирует, что герой его "автобиографического" расследования Лоуренс Аравийским на самом деле не был никаким героем, а скорее мошенником, все достоинства которого в основном заключались в таланте хорошего рассказчика,

и показал его:

• происхождение, как ребенка рожденного не в официальном браке
• влияние родителей
• детство
• учебу в университете с его достижениями и увлечениями
• путешествия по северной Франции и Ближнему Востоку для сбора информации для своей будущей диссертации «Замки крестоносцев”. Защита диссертации.
• участие в первой археологической экспедиции на севере Сирии, во время которой Лоуренс продолжил знакомство с регионом, а также проявил свои гомосексуальные наклонности в связи с арабским подростком Дахумом.
• участие во второй археологической экспедиции там же на севере Сирии в Кархемише, - лучшие годы жизни, как потом вспоминал Лоуренс, а также в топографических съемках на Синае, позволивших потом Лоуренсу с началом Первой Мировой войны поступить на службу офицером генштаба.
• психологический портрет
• попадание на службу в разведку, сперва в лондонском офисе, а потом в Каире вместо боевых частей в Европе
• реальное участие в подготовке Арабского восстания против турок
• прибытие в армию Фейсала в Хиджазе и фактическое уклонение от битвы по взятию Ваджха - порта на Красном море
• участие на второстепенных ролях в партизанских набегах на Хиджазскую ж/д и взятии Акабы.
• малоэффективность боевых действий арабских формирований и жестокость диверсий на ж/д дороге.
• реальное влияние "арабского восстания" на войну с Османской империи и результаты взятия Тафиле
• основные силы, стоящие за взятием Дамаска, а также интриги Лоуренса против французов в части передачи им контроля над территориями по соглашениям Сайкса-Пико.

Перейдем к следующей части и главе:

Часть 3. Глава 15. Окончание первой мировой войны и Парижская мирная конференция

«Когда пал Дамаск, — драматично заявляет Лоуренс, — Восточная война, вероятно, вся война, подошла к концу!» Это типично для откровенной пропаганды Лоуренса, которая имела такой успех, потому что её откровенность гармонировала с теми, к кому она была обращена. Несмотря на несколько признаний — которые всегда можно триумфально цитировать, — о существовании других фронтов, о том, что его «война» была «второстепенным зрелищем второстепенного зрелища», даже «борьбой на репном поле», — вся тенденция и напористость «Семи столпов» (и отрывков из «Восстания») призваны намекнуть на то, что Восточная война была действительно важной и что важный вклад в эту войну внесли Лоуренс и «арабы». Для этого был как политический, так и личный мотив, как и очевидный политический мотив для систематического переоценивания «арабов» в книге Антониуса, которая по сути является пропагандой «арабов» против британцев, французов и вреев. Точно так же, несмотря на чрезмерно щедрые и снисходительные комплименты в адрес британцев и арабов, которые звучат так же пусто, как сердечная благодарность персоналу, вся тенденция «Семи столпов» заключается в том, чтобы представить Лоуренса героем этого переоцененного «арабского восстания». Отсюда и его крайнее раздражение по отношению к Герберту Риду за то, что тот указал на отсутствие в книге настоящего героя.

Совершенно верно, что через шесть недель после падения Дамаска закончились и Восточная война, и Первая мировая война; но они закончились не из-за падения Дамаска, и закончились бы одновременно, если бы Дамаск не пал. Капитуляция Болгарии 30 сентября открыла путь для немедленного вторжения в европейскую Турцию, под угрозой которого турецкое правительство капитулировало и подписало перемирие с адмиралом Калторпом. Гораздо важнее и ключом ко всей ситуации было то, что немецкие армии не смогли остановить наступление союзников во Франции и были вытеснены из линии Гинденбурга в конце сентября. Пока существовала надежда на победу Германии на Западе, восточные сателлиты держались, зная, что в таком случае они вскоре вернут все утраченные территории. Если бы немцы разгромили и уничтожили армии Фоша, Хейга и Першинга, то контроль Алленби и Фейсала над Дамаском и Иерусалимом не стоил бы и гроша. Эти победы союзников на Западном фронте не были единственной причиной краха сателлитов, но они лишили их всякой надежды и оптимизма. И фактически именно 4 октября, в день, когда Лоуренс покинул Дамаск и войну, германское правительство направило президенту Вильсону свои предложения о перемирии. Другие Центральные державы тогда поняли, что продолжать бесполезно. Дорогостоящая политика Ллойд Джорджа по «устранению опор», как он демагогически называл свои попытки создать новую империю из турецких провинций, на самом деле была скорее отсечением излишеств и всегда исходила из предположения, что Западные (включая итальянские) фронты будут удержаны.

Почему Лоуренс покинул Дамаск 4 октября, так скоро после его взятия? Кажется, нет оснований сомневаться в его заявлении о том, что ему было скучно и надоели арабы: и после почти четырех лет без отпуска домой он вполне мог просить об этом, хотя у него было мало или совсем не было обычных мотивов, которые заставляли простых людей переоценивать такие краткие уступки свободы. Предположение о том, что он уехал, чтобы поспешить на помощь Западному фронту, не следует воспринимать всерьез, хотя Лоуренс и поощрял эту историю. Если бы он отправился на французский фронт, в каком качестве он бы служил? В качестве англо-арабского связного офицера при своем военном герое, маршале Фоше? И он так решительно спешил, что, покидая Дамаск 4 октября, добрался до Англии только (как он утверждает) 11 ноября. Ни один из этих аргументов не убедил бы генерала Алленби, который, если кто и мог, так это сказать Лоуренсу, что война на Западе заканчивается. Лоуренс утверждает, что сослался на «обещание, данное год назад» Алленби, и таким образом добился освобождения, но не вдается в подробности.

Дело в том, что, поскольку «арабская армия» Фейсала имела скорее политическое, чем военное значение, настал момент для того, чтобы её британские офицеры незаметно исчезли. В Дераа все, кроме Лоуренса, перебрались в Барроу единой группой; и прежде чем они достигли Дамаска, сэр Хьюберт Янг — важнейший «Q» «арабов» — с помощью Лоуренса и телеграмм уже вернулся в британскую армию, с солдатским вздохом облегчения, вновь обретя успокаивающее влияние «военной точности и пунктуальности». Я уже цитировал слова Лоуренса: «Для меня было важно управление Дамаском», и именно для достижения этой цели он был нанят. «Когда я покинул Дамаск 4 октября, у сирийцев» (неужели это были шарифы? — сирийцы подняли восстание) «было свое фактическое правительство, которое просуществовало два года без иностранных советов в оккупированной стране, разоренной войной, и против воли важных элементов среди союзников». Еще один пример пропагандистского мастерства Лоуренса — вот это предложение. Правительство Фейсала просуществовало благодаря британским субсидиям и, в конечном итоге, британскому оружию, о чем свидетельствует момент паники во время восстания Абд эль-Кадира, когда Лоуренс был вынужден обратиться к генералу Шовелю за военной помощью, хотя она так и не была использована! Этот факт очень легкомысленно опускается Бюро, как и тот факт, что Абд эль-Кадир был убит шарифской полицией 6 ноября. Когда Алленби отпустил Лоуренса 4 октября, причиной стало то, что с окончанием войны политическая деятельность Лоуренса, а временами и Фейсала, должна была переместиться с Ближнего Востока в Париж и Лондон. Они оба стали пешками в игре Ллойд Джорджа, цель которой – не допустить «агностиков и атеистов из Франции» в Палестину и как можно большую часть Сирии.

Последняя запись в календаре военных перемещений Лоуренса показывает, что он прибыл в Каир 8 октября 1918 года. Оттуда он написал письмо 14 октября не кому-либо из своих давно забытых друзей в Англии, а майору Скотту, который все еще был комендантом базы в Акабе. Лоуренс сообщает, что покидает Египет, но не указывает на то, что спешит обратно в Европу воевать на Западном фронте. Напротив, говорит он, «старая война» заканчивается, и он считает, что его роль утрачена; Он просит отправить в Каир его британскую винтовку с гравировкой, скромно замечая: «Полагаю, мы изменили историю на Ближнем Востоке». Его последнее размышление носит чисто политический характер: он задается вопросом, как державы будут обращаться с «арабами». Именно на это его и направляло Арабское бюро, чтобы он попытался повлиять.

Конечно, Лоуренса даже не могли доставить из Каира в Англию без новой порции историй. В ту эпоху офицерам в отпуске требовалось около трех недель, чтобы совершить поездку, десять из которых приходилось проводить в воинском обозе между Таранто и Гавром. Существовал также более быстрый штабной обоз, на котором (как утверждает Лоуренс) никто не мог ехать ниже звания полковника. Лоуренс рассказал историю о том, что, поскольку он «любил комфорт», он хотел путешествовать в этом обозе, и поэтому Алленби немедленно присвоил ему звание полковника «специального, временного и исполняющего обязанности», с чем следует связать рассказы о приветствиях, которыми Лоуренс развлекал своих друзей. А позже — в рядах Королевских ВВС. Единственное специальное назначение, о котором когда-либо сообщалось в официальном бюллетене, — это должность «Заместителя военного губернатора, специальное назначение класса X» в 1918 году, хотя цель этого назначения не указана. Нет никаких доказательств того, что он когда-либо был даже временно назначен полковником, хотя он, безусловно, утверждал это, и это фигурирует в ранней версии истории с приветствием от Лоуэлла Томаса, которая вскоре разрослась до других историй. Лоуренс все еще утверждал в 1933 году, что история с полковником и штабным поездом правдива, как это зафиксировано Хартом.

Независимо от того, есть ли в полной версии истории о полковнике что-либо существенное или нет, Лоуренс, безусловно, фигурирует в ней как полковник в рассказе, который он поведал Лоуэллу Томасу о железнодорожном транспортном офицере, который был подполковником, когда Лоуренс вернулся в Англию после войны через Марсель. Согласно распространенному сценарию этих историй, Лоуренс надевает плащ поверх знаков различия, с ним грубо разговаривают, предполагая, что он младший офицер, он показывает свои знаки различия и требует от него унизительных извинений. Можно понять, как хорошо такие истории всегда шли бы «с рядовыми». Полная версия истории о полковнике в штабном поезде также встречается в книге Грейвса 1927 года и непосредственно предшествует улучшенной версии истории о салюте, еще более сочувственной к рядовым. Здесь «в лагере отдыха» — место не указано — майор издевается над двумя рядовыми («уставшими от боя») за то, что они не отдали ему честь, и заставляет их дважды отдать ему честь, не ответив на салют. «Одну минуту, майор», — раздался голос позади него, и мы почти можем догадаться, кто это, прежде чем Лоуренс, «увенчанный звездой и короной», появляется, чтобы заставить майора ответить на салют рядовых. Лидделл Харт, расследовавший ряд историй, которые Лоуренс так неосторожно одобрил в печати, задал ему вопрос об этой. Забыв, что он говорил Лоуэллу Томасу, что этот эпизод произошел в Марселе, Лоуренс теперь перенес его в Таранто (ему пришлось это сделать после истории со штабным поездом), но скромно добавил: «Я понимаю, что майор в своих действиях имел в виду не то, что я думал.». Что ж, история в том виде, в котором он ее рассказал, допускает только одну интерпретацию — майор издевался над двумя рядовыми, и Лоуренс, друг угнетенных, отомстил им. Позже это переросло в третью историю, о том, как на Оксфорд-стрит сразу после войны подполковник, идущий с женщиной, «очевидно, новой знакомой» (мне нравится этот штрих), остановил его за то, что тот не отдал честь, Лоуренс, как и прежде, в плаще без значков, который он затем снял и показал свои значки. «Подполковник покраснел. Лоуренс сказал: „Можете идти“… Женщина пошла…своим путем». Детский снобизм этих историй едва ли оправдывается их абсурдностью, ибо, даже если Лоуренс и получил местное звание от Алленби в Египте, он не имел на него права в Англии и, следовательно, мог быть арестован военным комендантом. Когда Харт с трудом попытался уличить его в этой истории об Оксфорд-стрит, Лоуренс превзошел самого себя в уклонении: «Нет, я никогда не был в Оксфорде в форме, кажется». По этому поводу Харт размышляет: «Похоже, что его недоразумение было сфабриковано, чтобы замять инцидент». Конечно, не может быть, чтобы весь инцидент был сфабрикован?

В любом случае, Грейвса нельзя обвинить в выдумывании этих историй или в их публикации, поскольку он мог услышать их только от Лоуренса, а Лоуренс читал и передавал ему свою книгу. В апреле 1919 года, во время полета на самолете Хэндли-Пейдж в Египет, Лоуренс незадолго до катастрофы рассказал капитану Хендерсону сокращенную версию этих историй, заменив Оксфорд-стрит на Риджент-стрит, а вместо подполковника — помощника военного коменданта, и не упомянув «очевидно новую» знакомую женщину. Как и многие другие истории Лоуренса, эти истории имеют преимущество в отсутствии свидетелей, которых можно было бы отследить.

Истинная цель возвращения Лоуренса в Англию, очевидно, заключалась не в войне, а в интригах, и это ясно демонстрируется отчетом о событиях на Аравийском море (датированным 4 ноября), который он направил правительству, и телеграммой с запросом, отправленной 18 ноября государственным секретарем по делам Индии в Дели и Багдад. Здесь мы сталкиваемся с чрезвычайно сложной темой и полемикой, которая длилась годами — более того, эта сложная тема остается сложной и спустя 35 лет, а полемика разрослась до множественных споров, и никаких обнадеживающих признаков решения нет. Лоуренс вышел из игры к 1922 году; но, к лучшему или к худшему, влияние его взглядов долгое время сохранялось, хотя этого бы не произошло, если бы они не были инициированы значительной и влиятельной официальной кликой.

Ранее в этой книге были предприняты попытки подготовить почву для понимания этой ситуации, а также показать её сложность, перечислив различные мелкие государства собственно Аравии с их правителями, различные и взаимно враждебные британские власти (особенно власти «Каира» против «Дели и Симлы»), которые пытались с ними взаимодействовать, сложности, возникающие из-за исторических претензий Франции на Сирию, амбиций короля Хусейна, еврейских амбиций в Палестине, британского завоевания Ирака и его нефтяных месторождений, а также возбужденных местных националистических политических группировок. Вдобавок ко всему, необходимо учитывать необычайное смешение народов на этих древних землях, представлявших собой не столько мозаику или плавильный котёл, сколько смесь несмешиваемых жидкостей с взаимно отталкивающими химическими свойствами: религиозными (мусульмане, христиане, евреи, друзы и странные сектантские пережитки); расовыми (арабы, турки, ассирийцы, курды, черкесы, армяне). Языковые различия были очевидны, поскольку в Аравии существовали обширные территории, где арабский язык не использовался и даже не понимался. Следует также учитывать, что все эти различные группы населения веками терпели произвольное турецкое правление, обычно сопровождавшееся плохим управлением, которое теперь внезапно было отменено жестокостью войны в ужасных условиях голода (особенно в Сирии). И все же, как бы сильно они ни ненавидели турецкое правление, для большинства из них это был единственный известный им способ управления, поскольку следует исключить настоящих кочевых арабов пустыни, которые были более или менее независимы, так как они и их земли были слишком бедны, чтобы представлять ценность, превосходящую чью-либо случайную эксплуатацию. Мнение политических комитетов Сирии, Палестины и Ирака было единодушным: огромные затраты европейских жизней и денег вполне оправданы, если это приведет к немедленной передаче полной суверенной власти этим местным комитетам, немедленному выводу всех завоевательных войск, но при этом к продолжению значительных субсидий и поставок на неопределенный срок. Вопрос британцев и французов: а где же наше место? Это было воспринято как низкое предательство по отношению к самоопределению малых наций.

Антониус, ярый защитник «арабов», описывает соглашение Сайкса-Пико как «шокирующий документ», и это действительно так с точки зрения безответственного доктринёра-бомбинана в вакууме, но это была попытка, пусть и несовершенная и эгоистичная, найти практическое решение. Антониус также подчеркивает тот факт, что отсталые пустынные племена были предоставлены сами себе, и только политически более развитые и оседлые народы были переданы под иностранное попечение. Но невозможно навязать оседлое правительство примитивным кочевникам (удалось ли Соединённым Штатам когда-нибудь добиться успеха с краснокожими?), и именно оседлое население «Аравии» было достаточно развитым для какого-либо правительства, хотя и не для полного самоуправления. Несмотря на критику как со стороны властей, так и со стороны общественности, на самом деле не было панацеи для немедленного удовлетворительного решения всех этих проблем, и оставалось только пробное решение. Одним из факторов, который мог бы в значительной степени способствовать разумным решениям, было бы тесное и дружественное сотрудничество между двумя великими европейскими державами. И Лоуренс и его друзья всячески пытались это разрушить.

Решение, предложенное Арабским бюро через Лоуренса и постоянно продвигаемое им с фанатичной настойчивостью и полным пренебрежением ко всем противоположным мнениям и доказательствам, имело некоторые положительные стороны — особенно хорошие аргументы для обсуждения — но также страдало от некоторых недостатков. Согласно телеграмме из Индийского управления, он предложил:

"...формирование трех советов арабских государств за пределами Хиджаза и его зависимых территорий, а именно: (1) Нижняя Месопотамия, (2) Верхняя Месопотамия и (3) Сирия, которые должны были бы быть соответственно подчинены Абдулле, Саиду и Фейсалу, сыновьям Короля Хусейна. Сам Хусейн оставался бы королем Хиджаза, и в конечном итоге его сменил бы его старший сын Али."

Это просто означало передачу всей этой огромной территории побежденной Турецкой империи членам одной аристократической семьи, связанной с Пророком, хотя и не единственной, имеющей право на звание Великого Шарифа Мекки. Очевидно, что мотивы личной выгоды и финансовой зависимости сделали бы их фактически хранителями британских интересов, коммерческих и иных, как изложил Лоуренс в своем отчете в «Арабском бюллетене», пока они не почувствовали себя достаточно сильными, чтобы отказаться от своих благодетелей. Это игнорировало претензии Франции, отбрасывало Ибн Сауда и, наполовину принимая, наполовину насмехаясь над взглядами тех, кто пытался создать колониальное правительство в Месопотамии, игнорировало их практические проблемы организации, доходов и так далее ради романтической политической цели создания «арабского правительства». Призывая к «суверенитету» Фейсала в Сирии, Лоуренс, безусловно, упоминает, что он «унаследовал» старых турецких бюрократов, «все низшие чины которых, а многие и высшие, являются арабами». Если это так, то, похоже, они не принесли большой пользы, поскольку Янг отмечает, что в Дамаске половину своего времени он потратил «на попытки помочь организовать работу тех ведомств, с которыми мне приходилось вступать в контакт». Грубая ошибка заключается в словах, которые Лоуренс применил к Ибн Сауду:

«Ибн Сауд сейчас стремится ограничить пуританское возрождение, которое становится для него слишком сильным. Если он поддастся ему и начнет нападать на святые места, ортодоксальный ислам расправится с ним, как с его предком. Если же он сможет его контролировать, он останется эмиром Неджа после того, как военные неудачи послужат ему предупреждением о необходимости признать шерифа своим сюзереном».

Все сделанные там предсказания были полностью опровергнуты фактами и временем. Ибн Сауд не счел ваххабизм слишком сильным для себя; он не только разгромил Абдуллу и его «арабские регулярные войска», но и в конце концов занял Священные места — ортодоксальный ислам ничего не смог с этим поделать — и вместо того, чтобы «признать Шарифа своим сюзереном», правил бывшими владениями Шарифа как король! Но, несмотря на такие пророческие ошибки, документ достиг цели всей подобной пропаганды — продвигая взгляды своего автора, он говорил читателям именно то, что они хотели услышать, а именно, что «арабы хотели»: Хусейна как «сюзерена всей пустынной Аравии», которой они (британцы) не хотели править; Абдуллу как «номинального» арабского короля Нижней Месопотамии, которую они намеревались заполучить; Саида как «номинального» правителя района Мосула, который должен был перейти к Франции, но которого они также хотели; и Фейсал как «суверенный» правитель Сирии, чтобы не допустить французов в регион, столь прискорбно обещанный Франции. Последний пункт не мог быть сформулирован яснее или тактичнее:

«В Сирии арабское движение приобретает действительно важное значение, поскольку его истоки заключались в предотвращении попадания людских и стратегических преимуществ страны в руки любой континентальной державы» (т. е. Франции).

В плане холодного цинизма трудно найти себе равных. Но где же в этом ловком неомакиавелли найти того тревожного и измученного «человека с совестью», который не мог смириться с мыслью, что ему было приказано дать «арабам» обещания, которые не были выполнены, — ситуация, которая настолько возмутила его прямолинейность, что он почувствовал себя вынужденным бросить свои медали обратно в короля?

Влияние Лоуренса в высших политических кругах Англии вскоре дало о себе знать в шаге столь же хитром, сколь и коварном. 17 ноября 1918 года Фейсал внезапно прибыл в Бейрут (когда Пико отсутствовал в Каире) и был публично принят генералом Булфином за ужином как «Его Королевское Высочество, эмир Фейсал, главнокомандующий арабскими войсками». Его пригласили в Англию с небольшой свитой, в которую входил Нури Саид в звании бригадира, но на самом деле его взяли на борт британского крейсера и высадили в Марселе; там или в Лионе его встретил Лоуренс. По словам Лоуэлла Томаса, Фейсала сопровождал «сосед Лоуренса по палатке, майор Маршалл» (он был одним из врачей на базе Акаба), которому было любопытно посмотреть, что французы сделают со своим незваным гостем. Через несколько часов появился Лоуренс и:

«с присущим ему тактом он избежал трения с французами, позаимствовав арабский головной убор у Маршалла и присоединившись к делегации Фейсала как член личного штаба эмира, а не как британский офицер».

Мистер Томас, должно быть, получил достаточно точную информацию от кого-то, поскольку он правильно указывает название корабля, доставившего Фейсала — H.M.S. Gloucester. Следует отметить, что этот отчет был опубликован до книги полковника Бремона, и что Грейвс, также до Бремона, обходит стороной весь этот эпизод. Полковник Бремон вернулся во Францию ​​в декабре 1917 года не из-за демарша британского посла, вдохновленного Лоуренсом, а из-за правила французского военного министерства, согласно которому офицеры, находящиеся в командировке после определенного времени, должны были вернуться к активной службе на войне. Бремон находился в Генте, когда его внезапно вызвали телеграммой в Париж (утром 27 ноября, как он с солдатской точностью произносит) и приказали на набережной Орсе встретиться с Фейсалом и развлекать его различными экспедициями, не допуская его в Париж до дальнейших распоряжений. Затем пришли инструкции относительно Лоуренса:

«Вы должны быть предельно откровенны с Лоуренсом и указать ему на то, что он находится в ложном положении (il fait fausse route). Если он во Франции как британский полковник в британской форме, мы его приветствуем. Но мы не принимаем его как араба, и если он останется в парадной форме, он здесь не нужен (s'il reste déguisé, il n'a rien à faire chez nous)».

Группа Фейсала находилась в Лионе, когда Бремон догнал её в сопровождении месье Бертрана, который когда-то был французским консулом в Джидде. Полковник Бремон доверил ему свои приказы, и, поскольку Лоуренс был одет в восточный костюм, месье Бертран передал инструкции Фейcалe, который сказал, что Лоуренс немедленно уедет. Лоуренс пришел и сказал, что, поскольку его выслали, он немедленно уедет, а затем тут же вернул свой Военный крест, который Бремон отправил во французское министерство иностранных дел.

После появления тщательно документированной книги Бремона Лоуренс изменил свою позицию. История о том, что он позаимствовал арабский головной убор у Маршалла, была опущена, и Харт по настоянию Лоуренса написал в своей книге следующее:

«Вопреки заявлению Бремона, он не носил арабскую одежду, поэтому Бремон либо допустил провал в памяти, либо придумал предлог, чтобы скрыть нарушение французским правительством правил приличия». И снова это слово Лоуренса против чужого. Но, безусловно, нарушение правил приличия лежит на незваных гостях, а не на невольном хозяине; а незваных гостей нигде не приветствуют.

Если Лоуренс носил только арабский головной убор с хаки (как было сказано Лоуэллу Томасу), то Бремон был прав, поскольку именно так выглядела одежда арабских офицеров Фейсала, как видно на современных фотографиях. Однажды Лоуренс рассказал (и его брат, профессор Лоуренс, повторил) историю о том, что он привязал свой Военный крест к шее собаки Хогарта и разослал его по Оксфорду. Что бы Лоуренс ни привязал к шее собаки Хогарта, это точно не был Военный крест, поскольку он сам признался капитану Харту, что вернул его полковнику Бремону.

Всё это было крайне мелочной политической интригой, но она, безусловно, принесла два немедленных успеха: она заставила Фейсала работать на французских чиновников и позволила Лоуренсу проявить личную дерзость по отношению к Франции. Положение Фейсала как делегата от Хиджаза на мирной конференции могло быть обеспечено, как это в итоге и произошло, по настоянию британской делегации — после того, как они либо совсем забыли о нём, либо показали, что никогда о нём не слышали, пока Лоуренс им не напомнил. Однако есть основания полагать, что именно это «хитрое» внедрение незваного гостя Фейсала в хаос послевоенной Франции укрепило убеждение последующих французских правительств в том, что Фейсал был всего лишь британским «марионеткой», и заставило их решительно добиваться его вывоза из Дамаска при первой же возможности. В то время незваного гостя Фейсала любезно приняли, показали поле битвы при Вердене, наградили орденом Почетного легиона (большая наградная доска), подарили шелка из Лиона; и после намеренно долгой задержки его приняли в Париже. 9 декабря, все еще в сопровождении Бремона, Фейсал отправился в Англию, и в Булони его встретил с корабля Лоуренс в белых шелковых арабских одеждах, который под туманным небом выглядел «как хорист», с пренебрежением спускаясь по трапу.

В Лондоне они остановились в отеле «Карлтон», где Лайонел Кертис увидел Лоуренса в одежде цвета хаки с арабским головным убором, как, по словам Лоуэлла Томаса, он был во Франции; и только месяц спустя они официально вернулись во Францию ​​в качестве члена британской делегации и поселились в отеле «Маджестик». Находясь в Англии, Лоуренс служил гидом Фейсала и его самопровозглашенным переводчиком. Одетый в белый арабский костюм, он сопровождал Фейсала в качестве переводчика на прием в Букингемском дворце, и по крайней мере одна из обычных историй была записана, чтобы привлечь внимание к этому факту. Говорят, что он оказывал ту же услугу Фейсалу на мирной конференции, с дополнительными историями, которые несут на себе отпечаток своего происхождения. Одна из них гласит, что перед Советом десяти Фейсал, как и было заранее оговорено с Лоуренсом, просто прочитал главу Корана, в то время как Лоуренс произнес необходимые речи. Это кажется довольно рискованным, потому что Лоуренс, возможно, был не единственным на конференции, кто свободно и с ошибками говорил по-арабски, и кто-то мог его понять. Лоуренс, забыв об этой истории, сказал Грейвсу, что обращался к участникам конференции на английском, французском и арабском языках. Зачем обращаться к ним по-арабски, если они были настолько невежественны, что не знали разницы между политикой и Кораном на этом языке? Г-н Черчилль рассказывает, что Лоуренс также ездил по Парижу в качестве переводчика Фейсала и что он лично видел Лоуренса в полном арабском костюме. Он, очевидно, был впечатлен увиденным и был побужден описать это с истинным дисраэлевским красноречием. Г-н Ллойд Джордж, описывая появление Фейсала и Лоуренса перед мирной конференцией 6 февраля, отмечает, что оба были одеты в «струящиеся белые одежды», но ничего не говорит о переводе. Однако эта тщательно выстроенная история интерпретаций, восходящая к периоду войны, несколько пошатнулась после заявления генерала Лимана фон Сандерса, реорганизатора турецкой армии и преемника фон Фалькенхайна на палестинском фронте. Он находился в Константинополе и хорошо познакомился с Фейсалом летом 1914 года. Их объединял общий интерес к спорту, и они часто встречались. О Фейсале он писал: «Он был типичным представителем знатного арабского дворянина. Он был воспитан в европейском духе и свободно говорил по-английски». Конечно, это заявление можно было бы приписать злобе врага, если бы не тот факт, что, как и Джемель-паша, Лиман фон Сандерс, похоже, не знал о существовании Лоуренса; по крайней мере, ни один из них не упоминает его. Разумеется, Фейсал имел полное право воспользоваться услугами переводчика, даже если он свободно говорил по-английски. Но если генерал фон Сандерс был прав, и Фейсал говорил по-английски, то это добавляет еще один театральный штрих ко всей этой костюмированной постановке.

Фейсал со свитой на Парижской мирной конференции со свитой, включающей Лоуренса

Учитывая, что всего за несколько недель до этого его выслали из Франции из-за сомнительного арабского облика, Лоуренс, несомненно, одержал личную победу над ненавистными ему французами, вернувшись в качестве британского делегата, а затем безнаказанно щеголяя в арабском костюме в столице и перед Советом десяти. Мы не будем останавливаться на вопросе, почему британскому офицеру было приказано одеваться как араб или как получилось, что он, по-видимому, действовал как второй делегат Хиджаза (никто, кроме Фейсала, не упоминается, но это мог быть Нури); или, что более убедительно, действительно ли его поведение способствовало делу его протеже, Фейсала, в его притязаниях на сирийский престол. И было бы всего лишь догадкой о непостижимых мотивах спросить, желал ли он больше продвижения дела Фейсала, чем оскорбления французов. Одно ясно — у него, должно быть, была очень сильная защита, чтобы он мог делать это, не будучи принятым парижанами за еще одного Раймона Дункана. Если Хогарт и Арабское бюро были отдаленной причиной, то Ллойд Джордж — непосредственной. Лидделл Харт уверяет нас, что дар ясного изложения Лоуренса пришелся Ллойд Джорджу по вкусу; это утверждение можно принять с уверенностью, поскольку, как мы уже отмечали, то, что Лоуренс изложил в Лондоне, было именно тем, что хотел услышать Ллойд Джордж: Палестина — для Англии и еврейских творцов национального очага, Ирак и Мосул — для Англии под руководством Абдаллы и Саида, а Франция — вне Сирии благодаря местному правителю из другой страны, принадлежащему к той же хашимитской семье и не враждебно настроенному к своим островным покровителям. Как мы узнали из мемуаров Асквита, Палестина давно была объектом амбиций г-на Ллойд Джорджа, и еще в декабре 1917 года он озадачил Алленби, посоветовав ему завоевать «всю страну между Даном и Беэр-Шевой», поскольку, хотя Алленби тоже читал Библию и действительно захватил Беэр-Шеву, Дан исчез в катаклизме времени, который, возможно, символизирует Баниас. Лоуренс писал Ллойд Джорджу, что арабы не допустят независимой еврейской Палестины, хотя и могут поддержать контролируемую Великобританией еврейскую иммиграцию. Можно серьезно усомниться в том, что «арабы» когда-либо одобряли что-либо подобное, но здесь снова появилась якобы экспертная поддержка идеи не допустить «агностической, атеистической Франции» в Палестину. Правда, к концу своего срока настойчивые визиты премьер-министра в культурный центр Ле-Луке привели к убеждению, что его моральные возражения против Франции смягчаются, но в 1919 году и религия, и личные интересы требовали исключения Франции из Сирии.

Ближний Восток, по-видимому, был одной из главных забот Ллойд Джорджа после войны, и он сам невольно раскрыл этот факт, опубликовав интересную небольшую историю. Сразу после войны Клемансо приехал в Лондон, и, когда он и премьер-министр ехали по улицам, толпы демонстрировали свое восхищение французской армией восторженными приветствиями в адрес французского премьер-министра. В конце поездки Клемансо, в своей жесткой, алчной французской манере, повернулся и спросил, чего именно Ллойд Джордж (или, может быть, «Англия»?) «особенно хочет от французов»? В своей импульсивной, сердечной кельтской манере премьер-министр «мгновенно ответил», что он «хочет, чтобы Мосул был присоединен к Ираку, а Палестина от Дана до Беэр-Шевы находилась под британским контролем». Г-н Ллойд Джордж добавляет, что это было немедленно удовлетворено, и Клемансо преданно сдержал свое слово. По-видимому, британский премьер-министр забыл спросить в ответ, чего Франция больше всего хочет от Англии. Клемансо был настолько недоволен этим эпизодом, что, похоже, выждал некоторое время, прежде чем признаться своим коллегам, что валлийский волшебник прокатил его на машине.

Тем не менее, наилучшее изложение протокола мирной конференции в отношении сирийской части турецкого договора принадлежит Ллойд Джорджу. Но это изложение занимает сто страниц, и я не собираюсь пытаться уместить его на одной странице, тем более что из рассказа Ллойд Джорджа следует, что Лоуренс официально присутствовал на конференции только один раз, и о его выступлении ничего не говорится. Действительно, судя по словам премьер-министра, кажется, что сам Фейсал говорил «ясно, лаконично и достойно», а не через Лоуренса в качестве переводчика. Среди скромных утверждений Шарифа Фейсала было и то, что «арабская армия» продвинулась на 800 миль (что и произошло, с небольшой помощью фланговой охраны Алленби), захватила 40 000 пленных и собрала в свою армию 100 000 человек, из которых 20 000 были убиты. Как заметил сам мистер Ллойд Джордж, в восточной арифметике обычно есть «что-то романтическое». Более того, продолжил Шариф Фейсал, его отец «не рисковал своей жизнью и королевством, вступая в войну в самый критический момент ради достижения каких-либо личных амбиций». Именно это скромное отсутствие амбиций привело Хусейна к тому, что он провозгласил себя королем арабов, заявил о своих правах на обширную территорию и различные народы к югу от линии, проведенной от Александретты до Диарбекира, и в конце концов провозгласил себя халифом. Президент Вильсон тщательно допрашивал Фейсала, который, по-видимому, хотел выяснить, на что тот готов пойти, и, среди прочих вопросов, спросил, предпочтет ли он один или несколько обязательных разделов. Фейсал пытался уклониться от ответа, но президент настаивал, и: «Эмир Фейсал сказал, что лично он боится раздела. Его принципом было арабское единство. Именно за это боролись арабы». Теперь, если верно, что на конференции Фейсал просто повторял Коран, в то время как Лоуренс произносил все речи, то протокол заседания (6 февраля 1919 г.), единственного, на котором, как сообщается, присутствовали Фейсал и Лоуренс, либо полностью ошибочен, либо сам Лоуренс отрицал свое собственное торжественное утверждение по этому вопросу во всех остальных случаях. Если он, «произнося речи в поддержку Фейсала», так решительно выступал за «арабское единство», почему он всегда в других местах отвергал «мечту об объединенной Аравии»? Почему же он продолжил: «Насколько мне известно, я никогда не предлагал этого… одни только физические трудности делают этот план слишком безумным для меня… Я всегда был реалистом и тактиком, использующим возможности; а арабское единство — это безумная идея… Я уверен, что мне никогда и в голову не приходило объединить даже Хиджаз и Сирию. Моя концепция предполагала создание нескольких небольших государств». Читатель сделает собственные выводы.

В ходе заседания 6 февраля один из делегатов сделал замечание о том, что арабы — полуцивилизованный народ. На это Фейсал парировал: «Я принадлежу к народу, который был цивилизован, когда все остальные страны, представленные в этом зале, были населены варварами». На это итальянский делегат возразил, и Фейсал добавил: «Еще до того, как появился Рим». Не вдаваясь в историческую достоверность этого заявления, мы можем проследить, как этот высокомерный выпад против величия Рима был использован Лоуренсом в качестве насмешки над французами. Вероятно, все это слышали, и многие повторяли — это даже проникло в официальную военную историю, — что, когда месье Пишон говорил о «крестоносном происхождении французских претензий на Сирию», Фейсал ответил: «Простите, месье Пишон, но кто из нас выиграл крестовые походы?» Это постоянно использовалось для высмеивания французских претензий на Сирию; и это было всего лишь выдумкой Лоуренса.

Посмотрите на факты. На мирной конференции вопросы Аравии обсуждались на двух встречах: одна состоялась 6 февраля, которую мы только что рассмотрели, а другая — 20 марта. На первой встрече Фейсал (в сопровождении полковника Лоуренса) сделал свое заявление и провел диалог с Орландо и Уилсоном; затем выступил миссионер, доктор Говард Блисс, который хотел, чтобы комиссия Лиги Наций отправилась в Сирию; и председатель Национального сирийского комитета, который «решительно выступал против включения Сирии в арабское государство» и «яростно презирал идею того, чтобы высокоцивилизованный народ, подобный сирийцам, управлялся Хиджазом». Среди прочих резких оскорблений этот сирийский лидер осудил Фейсала за попытку «играть роль хозяина в нашей стране» и, что примечательно, добавил, что, увольняя и назначая чиновников (включая губернатора преимущественно христианского Ливана), он «пытается заставить людей поверить, что действует по вдохновению высокопоставленных лиц». Возможно, этот оратор имел в виду Лоуренса, когда упомянул «несколько большевистскую формулу, импровизированную секретарем иностранной делегации (чей почтенный глава и принц уже называет нас своим народом): «Давайте будем убивать друг друга, пока мы свободны. Только убивая друг друга, мы добьемся полной независимости». Эти высказывания звучат очень характерно для Лоуренса, но, возможно, принадлежали и некоторым арабам. Эта длинная речь завершила заседание, и господин Пишон ничего не сказал: свою речь, излагающую аргументы в пользу французских претензий, он произнес шесть недель спустя, 20 марта, когда, возможно, присутствовал Фейсал, но, как сообщается, ничего не говорил. Господин Пишон также не упомянул крестовые походы. Подводя итог письму Клемансо Ллойд Джорджу (5 февраля 1919 г.), он сказал:

«В нем указывалось, что в мире нет правительства, которое занимало бы такое положение, как Франция, в претендующих регионах. В нем излагались исторические права Франции со времен Людовика XIV. Господин Пишон продолжил, указав, что французское вмешательство в Сирию было частым явлением, последним примером которого является экспедиция, организованная в Сирии и Ливане в 1860 году, которая привела к установлению статуса Ливана».

После этого он перешел к обсуждению французских школ в Сирии, построенной французами железной дороги и тому подобного. Нет никаких сведений о каких-либо прерываниях его речи, и его заявления восходят не дальше Людовика XIV, которого султан признал защитником Латинской Церкви в Сирии.

Заседание 20 марта породило несколько печальных примеров высокой политической мысли. Так, г-н Ллойд Джордж с негодованием и добродетелью воскликнул, что «все» соглашение Сайкса-Пико основано «на письме сэра Генри Макмахона королю Хусейну», в то время как г-н Пишон с негодованием ответил, что в то время французы никогда о нем не слышали и, в любом случае, не давали никаких обещаний королю Хусейну. Президент Вильсон упомянул, как будто это было его личным открытием, идею «правления на основе согласия управляемых»; Но он не раскрыл, как именно должно было быть достигнуто это согласие со стороны населения, состоящего из мусульман, христиан и евреев, курдов, арабов, армянских и черкесов-беженцев, туркмен, греков, маронитов, друзов и так далее. Был ли это случай педантичного самоопределения наций? Г-н Пишон не объяснил, почему он хотел разгребать такое осиное гнездо голыми руками. В итоге они договорились направить комиссию по расследованию, которая должна была изучить ситуацию в Палестине и Ираке, а также в Сирии.

Комиссия, в состав которой входили два миссионера, сопровождалась военным секретарем лорда Алленби; она не посетила Мосул или Багдад и ограничилась поиском доводов против французского мандата над Сирией. Некоторые из них заслуживают упоминания. Следует помнить, что г-н Пишон довольно резко критиковал образование, предоставляемое французскими школами в Сирии. Комиссия обнаружила, что французское образование поверхностно и «уступает англосаксонскому в формировании характера» — то есть, в нем нет обязательного изучения «Священного Писания» и игр с мячом. Это приводит, мрачно заявляли они, к знакомству с «такой французской литературой, которая является безбожной и аморальной»; и действительно, мусульмане сообщили им, что когда их женщины получают французское образование, «они склонны становиться неуправляемыми». Возможно, здесь есть нечто большее, чем кажется на первый взгляд. За некоторое время до прибытия Комиссии французы высадили 20 000 солдат, и сэр Ричард Бертон свидетельствовал о влиянии прибытия европейских военных в страны, где слишком много мужчин придерживаются отклоняющихся от нормы взглядов Саладина, Хафиза и Абу-Наваса, на дам гарема. Еще более ценной и заслуживающей внимания является телеграмма Комиссии от 10 июля 1919 года, которая гласит:

«Эмир Фейсал, несмотря на ограниченность образования, стал уникальной выдающейся фигурой, способной оказать величайшую услугу миру во всем мире. Он — сердце мусульманского мира, обладающий огромным престижем и популярностью, убежденный приверженец англосаксонской расы и большой поклонник христиан. Мог бы сделать больше, чем кто-либо другой, для примирения христиан и ислама и стремится к этому. Даже всерьез обсуждает создание американского женского колледжа в Мекке».

Лоуренс действительно хорошо выполнил свою пропагандистскую работу, когда его проповеди и дорогостоящие костюмы достигли таких результатов. Даже он в свои самые блестящие и циничные моменты вряд ли смог бы сочинить телеграмму, сравнимую с помпезностью этих серьезных шутов. Зрелище бесстыжих в шортах под благочестивыми носами старого Хусейна и фанатичных мусульманских паломников в Мекке смешнее даже, чем зрелище дам из гарема, доведенных до нимфомании чтением «Саламбо» и «Парижской жизни».

P.S.: После выхода первого издания этой книги ко мне напрямую и косвенно поступили многочисленные свидетельства (не просто мнения) от британских и французских офицеров и политических офицеров, находившихся на ближневосточном фронте в 1914-1918 годах. Я сохраняю их для будущих запросов, но, поскольку это почти все личные письма, я не запрашивал разрешения на их использование. Мой друг, Рой Кэмпбелл, обратил мое внимание на разоблачение Лоуренса венесуэльцем Ногалесом, который был генералом кавалерии на стороне Турции. Однако здесь я ограничусь свидетельством генерал-майора Джорджа Ранкина, кавалера ордена «За выдающиеся заслуги», командовавшего 4-м австралийским полком легкой кавалерии на палестино-арабском фронте в 1914-1918 годах, который опубликовал следующее заявление в газете Melbourne Argus от 2 марта 1955 года. В любом случае, оно проливает свет на то, что произошло в Дамаске после его предполагаемого «захвата арабами под командованием Лоуренса». Вот заявление генерал-майора, ныне сенатора Содружества, Ранкина:

«Лоуренс, без сомнения, был одним из величайших обманщиков войны 1914-1918 годов. Если бы не Лоуэлл Томас, о нем бы никогда и не услышали.

«Вклад арабских войск под командованием Лоуренса в кампании в пустыне был ничтожным. Спросите любого кавалериста, служившего в пустыне.

Арабы были трусливы перед лицом любого реального сопротивления, предпочитая скрываться за линией фронта, ожидая возможности опустошить города, захваченные нашими организованными вооруженными силами.

Их варварская резня раненых и беспомощных пленных, бессмысленный грабеж и разрушения вызывали отвращение у любого цивилизованного человека.

Если Лоуренс и не был садистом, то, по крайней мере, он не пытался обуздать примитивную дикость арабской черни, преследующей его по пятам и купленной на деньги Министерства иностранных дел.

Однажды я пригрозил застрелить Лоуренса именно по этой причине.

Вскоре после входа в Дамаск 4-го полка легкой кавалерии (арабы впоследствии объявили его своим) мой полк был вызван, чтобы предотвратить грабежи и резню, которым предались арабы Лоуренса».

«Я приказал своему сержанту-майору Робертсону установить пулемет Хочкисса на проспекте Джемаля-паши, где происходили одни из самых ужасных инцидентов, с приказом стрелять в любых арабов, которые откажутся прекратить наступление.

Лоуренс, театрально одетый в шелковые одежды и расшитый золотом головной убор арабского шерифа, высокомерно жаловался, что мои войска стреляют в его арабов. Я пригрозил застрелить его, если он не попытается их контролировать. Когда я думаю о том, что шерифы сделали в Дамаске и других городах, я иногда жалею, что не стрелял».

«Люди, которые действительно внесли существенный вклад в организацию арабов, — это полковник Ньюкомб и майор Джойс, два прекрасных офицера британской армии, и Яффо-паша, впоследствии ставший могущественной силой в Ираке, которые находились в Хиджазе задолго до появления Лоуренса.

Я однажды спросил Ньюкомба: «Почему ты стоишь, когда этот маленький жалкий фальшивый хвастун принимает любую похвалу?»

Ньюкомб ответил: «Я офицер регулярной армии, и моя работа не состоит в том, чтобы привлекать к себе внимание. Кроме того, это не поможет моей работе». В то время он был занят деятельностью в секретной службе.

Продолжение следует....