Захар усмехнулся, сбил на затылок фуражку:
- Батя женить меня намерен.
Глафира шагнула к нему, смело прижалась упругой грудью:
-Слышала и я про то, Захарушка. На днях сказывали бабы. Только… Что мне твой батя!.. Что мне его намерение! Ты думаешь, – батя твой прикажет мне разлюбить тебя? Да мне его указы… Так и скажи ему.
Захар легонько отстранил её. Нахмурил брови:
- Глаша!.. Люди вокруг.
-Лююди!.. Вот не знала, Захар Иванович, что ты такой робкий да стыдливый… А в хате у меня ты вроде бедовый парень, – рассмеялась Глафира.
-Ни к чему это – перед людьми.
-А пусть знают! Пусть знают, что любовь у нас с тобою, Захарушка! – Кивнула Дарье вслед: – И она…красавица эта, пусть видит, как ты меня любишь. Правильно я догадалась, Захар Иванович?.. Это ж к ней ты сватов собрался засылать?
Захар сбил ладонью цвет придорожного осота:
- Что ж, Глафира… Рано или поздно – всё одно жениться надобно. В монахи я не собираюсь.
- А по мне – лучше в монахи, чем на другой женишься, – обожгла улыбкой Глафира. – Да и тебе, Захарушка… – ты помни об этом!.. – тебе самому лучше в монастырь, чем на девчонке этой жениться.
-Чем это… лучше?
-Да тем, что изведёшься ты. Хоть рядом она будет… а в глазах и в сердце твоём буду лишь я одна. Доведётся выбирать, Захар Иванович: либо – в монахи… от неё, либо – ко мне. – Глафира взяла Захара под руку, снова прижалась к его плечу: – Я подожду… за дорогой, – пока коня запряжёшь. До зорьки далеко ещё… А Огонёк у тебя резвый – успеешь и на мельницу с батей. Всё одно ж не уснёшь, Захарушка… До света и будешь метаться в постели… меня вспоминать.
Сладкий жар хлынул в самый низ позвоночника…
Хорошо, что над посёлком густой синью всколыхнулся вечер… и площадь перед церковью опустела.
Захар сжал Глафирину грудь.
Глаша медленно прикрыла глаза, тихо охнула…
А откуда-то…
Будто сердцем расслышал - серьёзный Дарьин голос…
Совсем девчоночье… но – такое желанное обещание:
-Обвенчаемся – потом и скажу…
…А в окно Глафириной хаты смотрел месяц, неспешно лил мягкое сияние.
Глашка приподнялась на локте:
- Говоришь, Захар Иванович… – жениться надобно?
-Ну, а то как же.
- Чем же я тебе не жена?
Захар помолчал.
Поднялся, надел штаны:
- Пора, Глафира. – Кивнул за окно: – Стожары вон уж где… Светать скоро будет.
- Ты не сказал, Захарушка… Неужто думаешь, – девчонка эта лучшей женою, чем я, тебе будет?.. Не вижу, думаешь… – как люба я тебе?
Люба…
Захар повёл плечами: будто кто сыпанул за рубаху сухих и колючих диких колосков… И в туманной вине сжалось сердце…
Выходило так, что слово это – люба… – не о беззастенчивой Глашкиной сладости…
А о Дарьиных глазах – тёмно-серых озерцах под взмахами изогнутых ласточкиных крыльев…
Люба – о силе хрупкого стебелька лазоревого цвета… что обещает стать несмелой нежностью:
- Обвенчаемся – потом и скажу…
Глафира усмехнулась:
- Что ж задумался? Либо отца боишься?
Захар пробежал пальцами по пуговицам косоворотки:
- Если скажу, Глафира, что другую полюбил, – поймёшь ли?
-Не поверю. Не твоё это решение, – отцово. Он тебе невесту выбрал.
- Сказать хотел, Глафира… Видеться нам с тобою не надо.
Глафирины волосы по плечам – тяжёлой, спелою пшеницей…
Поймала Глафира Захаров взгляд, рассмеялась:
- Не надо?.. Ну… так и иди… к невесте, на какой батя велит тебе жениться… – раз не надо. Только сам увидишь: через день у меня будешь. Через день понадобится тебе – видеть меня. Бати, значит, боишься… А того не боишься, Захарушка… Не боишься, что не открою я тебе дверь? Не боишься, что придёшь ко мне, а на твоём месте… уж другой будет?
-Видно, Глафира, так тому и быть. Не давали мы с тобою друг другу зароков. Не сильно и я люб тебе, – коли через день с другим будешь. Не сложилось, значит, у нас… Не сбылась любовь.
- Не сбылась?.. Сохнуть-вянуть не буду, не жди… Это… цвет тот увянет, что сорвёшь ты. А слово моё попомни: сам прибежишь… И не монастырь ты выберешь, а меня.
Захар вышел.
В предрассветной полудреме вздохнула степь, где-то за курганом прохладно-росной горечью всколыхнулась полынь.
Уже за огородами спустился к реке, напоил Огонька.
А лёг на сеновале: ни к чему, чтоб маманя прислушивалась, – когда он в хату вошёл…
А так – будто с самого вечера и был на сеновале…
Даже батя поверил, что Захар всю ночь проспал на прошлогоднем сене в конце огорода…Тронул за плечо:
- Вставай, – пора. На мельнице пораньше управиться надо. Дома дел много: рыбаки с Беловодского бочки заказали.
Батя – лучший в округе бондарь.
А Иван Парамонович больше всего гордился тем, что Захар, их единственный с Пелагеюшкою сын, сызмальства – как-то быстро и легко – перенял батино мастерство.
Чуток встревожился: давеча заходил проведать Григорий, сын двоюродного брата.
Гришка и Захар не только в одну зиму родились, – на одной неделе.
Пелагеюшка с Матрёною, женой Антипа, ещё в девках подругами задушевными были. Так выпало, что породнились… И сыновей родили – одна за другой, только что не в один день.
Захар и Гришка вместе и выросли.
А потом Григорий – с год назад было – встретил в Лисьей Балке рудознатцев приезжих. То ли из Москвы, то ли питерские. И, вместо того, чтоб помогать бате в поселковой лавке, подался к рудознатцам – искать по склонам балки да по берегу донецкому горюч-камень.
Вскоре и шахту построили – на южном склоне балки. С семнадцатисаженной глубины поднимали ручным воротом невиданной черноты камень, что становился красным жаром…
И Гришка остался на шахте работать.
А тревога Иванова – от Гришкиного рассказа про горюч-камень. Ещё больше – оттого, с каким вниманием слушал Гришку Захар.
Переглянулись Иван Парамонович и Пелагея Дементьевна: ни к чему этот интерес в Захаровых глазах.
Ночью Иван поцеловал Пелагеюшкины волосы:
- Как думаешь, душа моя?..
Пелагея поняла:
-Что ж хорошего… И на Дону… и у нас по Донцу не велят атаманы камень этот жечь – ни в кузнях, ни в хатах, в печах. Бесовским его не зря называют. Да и подумать: а то – нет?.. Какой это камень гореть будет – жарким красным пламенем?.. Камень – не хворост, не солома... чтоб гореть. Думаю я, Иван Парамонович, – женить нам надо Захара. Чтоб хату знал… да семью. Гришка Антипов – говорливый… Как бы не сманул с собою Захара – на шахту эту. А Глашка из Вознесенки тут как тут подоспеет, бесстыдница. С ним уйдёт.
Иван привлёк к себе жену:
- Всё правильно говоришь. Сватать у кого будем, Пелагеюшка?
- Твоя отцовская воля на это, Иван Парамонович. Как по мне, – славная девка подросла у кузнеца, Тимофея Пахомовича.
Стожары – так в старину на юге России называли созвездия Большой и Малой Медведицы с Полярной звездой в центре.
Донецкий берег – не по городу Донецк!
Донецкий берег – это берег реки Северский Донец.
И Донецкий угольный бассейн – сокращённо Донбасс - назван Донецким не по городу Донецк, а по реке Северский Донец.
Начало Донбасса, его колыбель – луганская земля, современный город Лисичанск. Города Донецка в те времена ещё не было! Луганск старше Донецка на сто лет. На месте современного Донецка возник рабочий посёлок Юзовка. Потом это был город Сталино. И лишь в 1962-м году город Сталино получил название Донецк.
Ошибочно считать, что Донбасс – это город Донецк.
Донбасс – это прежде всего луганская земля. Именно эту землю впервые назвал Донецким – по реке Северский Донец! – угольным бассейном горный инженер, русский учёный-геолог и географ Евграф Петрович Ковалевский.
Продолжение следует…
Начало Часть 3 Часть 4 Часть 5 Часть 6
Часть 7 Часть 8 Часть 9 Часть 10 Часть 11
Часть 12 Часть 13 Часть 14 Часть 15 Часть 16
Навигация по каналу «Полевые цветы»