Октябрь 214-го, Соня
В тот день Соня прогуляла школу. У нее опять ныл живот, по алгебре должна была быть контрольная, а потом — вишенкой на торте — сдвоенная геометрия. Томочка — их математичка Тамара Олеговна или, как ее звали между собой в классе, Томочка Аллегровна, — вообще-то не лютовала с оценками. Но на прошлой неделе Соня тоже не ходила на уроки, потому что не успела сделать домашку (пыталась привести в чувство Веронику перед работой, потом помогала Анатолию Тихоновичу с малышами в художке и что-то срочное рисовала на заказ). А вечером, когда возвращалась домой из студии, налетела на учительницу в переулке за квартал от школы. И вариант списать прогул на плохое самочувствие сам собой отпал. А Аллегровна на нее осерчала. На следующем уроке Соню ждал допрос (то есть ответ у доски) с пристрастием по алгебре и закономерная «пара» в дневник. А еще два персональных варианта контрольной на дом и обязательная сдача всех домашек до конца четверти. Если задания Соня еще как-то сделала, то за контрольные никак не получалось сесть. Диско-бар номер 11 (так она называла свою квартиру во время загулов Вероники) теперь работал ежедневно. Утром мать кое-как собиралась на работу, а вечером возвращалась домой в компании давних и не очень знакомых. Соня закрывалась в комнате, надевала наушники, но сосредоточиться на задачах под звуки ревущей музыки не получалось.
Начало романа:
Сегодня, отзанимавшись полдня в студии, она плелась домой, понимая, что завтра опять будет алгебра и геометрия, а у матери, наверное, гости, и неясно, как теперь сделать все уроки и не схватить новую двойку от Томочки. В итоге решила быстро перекусить дома и вернуться в «Прорыв». Анатолий Тихонович уже ушел, но часов до десяти можно было посидеть в холле и, наконец, решить злосчастные задачи.
Едва зайдя в подъезд, Соня столкнулась с выходившей из него тетей Светой со второго этажа — та, увидев ее, закатила глаза и страдальчески вздохнула, не поздоровавшись.
Ясно-понятно. Значит, дома все по-старому и соседи злятся.
Словно в подтверждение ее мыслей подъезд заполнил голос Михаила Круга. Соня обреченно застонала, хотя на самом деле хотелось орать от злости.
«Господи, за что?!»
Дверь в квартиру была прикрыта, но не заперта. Соня секунду помедлила, потом выдохнула и зашла внутрь. На обшарпанной тумбочке в прихожей были свалены в кучу чьи-то куртки, у порога стояла обувь — комплектов семь, и женской, и мужской. А в зал вели мокрые следы, видимо, от еще одной пары, не снятой. Из гостиной гремела музыка (Круга сменила Катя Огонек) и доносились чьи-то голоса. Соня скинула ботинки и с беспокойством посмотрела на дверь в свою комнату — слава Богу, она была закрыта, а замок цел. Не снимая куртки и не выпуская из рук объемной сумки, она прошла на кухню: здесь на укрытом выцветшей клеенкой столе лежала пустая бутылка водки. Окно было приоткрыто, и врывавшийся с улицы холодный ветер гонял по полу желтые пакеты от хлеба, пачку чипсов и обрезки колбасы. Соня со вздохом, не снимая с плеча сумки, захлопнула окно и втянула в себя воздух: кто-то здесь курил. Собрала с пола пакеты и обнаружила под столом невесть откуда взявшуюся открытую банку огурцов. Вытащила из холодильника кастрюльку с толченой картошкой — до нее еще не успели добраться. Выловила из банки два огурца, отрезала кусок булки и положила все это на тарелку к картошке. Подумав, занесла будущий ужин в свою комнату, бросила там же сумку и, все еще не раздеваясь, направилась в зал.
Когда она вошла, тетя Марина из соседнего дома — та самая, что обычно ставила Веронике капельницы после запоев — сказала: «О, твоя пришла». Соня угадала слова по губам: звуков она не слышала из-за оравшей музыки. Вероника сидела здесь же, за столом, на продавленном старом диване. Черная гипюровая кофта с сетчатыми рукавами, которые сейчас впивались в пухлые руки, юбка выше колена, помада-фуксия и отекшее лицо с чуть остекленевшими глазами. Длинные волосы сегодня не в косах, распущены, и мать будто утопает в них; волнистые локоны подчеркивают округлые формы и пухлые щеки. Словно над потасканной Венерой Боттичелли решил подшутить Модильяни — и пририсовал ей жуткие, пустые глаза своих героинь. Однако Соня отметила про себя: «При параде». Старых знакомых мать не стеснялась принимать и в халате. Но сегодня другое дело: в доме появились мужчины. Вероника быстро взглянула на Соню и тут же переключилась на своего соседа — лысого, с пузиком, лет пятидесяти на вид. Тот ей что-то доказывал, пытаясь перекричать шум. Кроме тети Марины, за столом сидели еще две женщины и два незнакомых мужчины. Четвертый незнакомец — моложе других, парень лет двадцати восьми — сейчас стоял и курил (1) у балконной двери, приоткрыв дверь. Тюля на этом окне давно не было, и шторы криво болтались на редких уцелевших крючках.
Соня подошла к мужчине и крикнула в ухо:
— Сними обувь!
Он вздрогнул и ошарашенно обернулся. Критически осмотрел ее, выпустил колечко дыма прямо в лицо и проорал Веронике, указывая на Соню:
— Это еще кто?
Вероника-таки отвлеклась от собеседника и в свою очередь крикнула дочери:
— Чего тебе?
— Он в обуви! — Соня стояла нахмурившись. — Сама будешь убирать.
— А, — Вероника отмахнулась, будто говоря: «Ну и ладно». Однако выбралась из-за стола, отключила колонки и просипела новому знакомому: — Слышь, ботинки сними. МалАя ругается.
Мужчина небрежно кивнул и, не вынимая сигареты изо рта, присел на корточки, чтобы развязать шнурки. Снова раздалась музыка, гости, обернувшиеся было на Соню с парнем, занялись своими делами и загалдели за столом. Соня не двигалась с места. Незнакомец поднялся, оперся спиной о лакированный советский шкаф и по очереди стянул с ног ботинки в разводах осенней грязи. Поставил их здесь же, у выхода на балкон, и, обернувшись к Соне, еще раз выдохнул ей в лицо облачко дыма:
— Довольна, бОрзая?
— Да пошел ты.
— Зайду, — он оскалился, — комната у входа твоя?
Соня молча развернулась, подхватила с тарелки пару кусков вареной колбасы и, уже не обращая внимания на гостей, отправилась в спальню. На всякий случай закрыла дверь: вдруг этот придурок и правда будет ломиться, такое уже бывало. Стянула, наконец-то куртку и устало опустилась на кровать, жуя холодную картошку с колбасой и огурцами. Похоже, домашка опять накрывается медным тазом. Надо было что-то придумывать.
Поев, она собрала в сумку учебники и тетради на завтра, положила туда же краски с бумагой, зарядку от телефона, скетчбук и маркеры. Полвосьмого. До «Прорыва» идти минут двадцать. Получается, пару часов еще можно будет посидеть там спокойно в вестибюле. На контрольные хватит. Географию с русским она доделает дома, но на всякий случай тоже возьмет с собой.
Выходя из квартиры, Соня громко хлопнула дверью — но, конечно, никто не обратил на это внимания, разве что тетя Света наверняка послала снизу еще одно проклятье. Соня натянула капюшон и поспешила вниз — второй этаж, первый, открыла дверь… Чееерт! Черт, черт! Она стояла в дверях, кипя от немого бессилия: за время, ушедшее на сборы, на улице занялся дождь. Холодные брызги косого ливня летели сейчас ей в лицо из темноты, засекая за козырек подъезда. А у нее нет зонта. Да, она знала, что осенью бывают дожди, но свой зонт потеряла где-то в школе на прошлой неделе и не успела еще купить новый. Точнее, надеялась, что уже не придется тратить деньги: обещали скорые морозы. Она, конечно, не расклеится, пока дойдет до студии, но учебники и бумага нежнее, чем шестнадцатилетний подросток. Соня еще раз чертыхнулась и вернулась в подъезд. Придется делать уроки прямо на лестнице. Впрочем, не в первый раз. И точно не в последний.
Она устроилась над пролетом между вторым и первым этажом, по привычке сев лицом к окну. Сейчас за ним зияла промозглая осенняя чернота и вскоре Соня, устав щурить глаза, стала подсвечивать себе страницу фонариком телефона. Несмотря на скудное освещение, делать здесь уроки было сносно: ливень запер жильцов в квартирах, и Соня не отвлекалась на чьи-то мелькавшие рядом ноги. Даже музыка в их с Вероникой квартире стала, казалось, тише — или же ее просто заглушал шум дождя. Еще через какое-то время хлопнула тяжелая дверь в подъезд, а снизу послышались приближающиеся шаги, сдавленный смех и звуки, похожие на фырканье лошади. Еще спустя несколько секунд Соня увидела поднимающихся по ступеням Нину и Никиту. Куртка и капюшон мальчика выглядели совершенно мокрыми, чему он, казалось, был только рад. Нина шла позади сына: она отплевывалась от стекавших по лицу струй и пыталась свернуть то, что осталось от зонта: черную пластиковую ручку с торчащими спицами и сбившейся в комок тканью. Заметив Соню, соседка приветливо улыбнулась и попыталась помахать рукой с зажатым в ней зонтом — в этот момент спицы резко растопырились и в Соню полетели капли дождя, которые она стала поспешно смахивать с тетради.
— Ох, прости! — Нина раздосадовано взмахнула руками, взметнув в воздух очередную порцию брызг. — Да чтоб тебя! Никита, хватит смеяться над мамой! Мало того, что мы сами мокрые, так еще и Соне тетрадь залили! Прости, Боже, прости, — это она снова Соне под заливистый хохот сына. — Сегодня явно не день Бекхэма.
Соня улыбнулась:
— Да ничего. Здравствуйте.
Нина хотела что-то сказать, но ее перебил Никита:
— Ты посему зесь опять гисуешь? — Видимо, это означало: «Ты почему здесь опять рисуешь?» — Мам, она на летнице сидит, мне мозно тозе?
И Нина едва успела перехватить малыша до того, как он плюхнулся рядом с соседкой:
— Нет-нет-нет, даже не думай! Полетеееели! — она подняла Никиту на руки, донесла до площадки второго этажа, опустила на пол и обернулась к Соне:
— Тебе, наверное, темновато здесь?
Соня обернулась. Нина выглядела смущенной и казалось, хотела еще что-то добавить, но сдержалась.
Повисла пауза, которую взорвал очередной аккорд шансона сверху. Нина подняла глаза к третьему этажу — Соня тоже — и где-то в сумрачном, наполненном звуками дождя и музыки пространстве подъезда их взгляды встретились. На лице Нины — таком аккуратном, с мелкими, неяркими чертами лица, больше мальчишечьем даже в сочетании с короткими, взъерошенными волосами, — лучились сочувствием серые глаза в обрамлении длинных темных ресниц. И Соня, тоже смутившись, произнесла то единственное, что обычно говорила понравившимся ей людям:
— У вас необычное лицо. Я бы нарисовала.
Нина снова заулыбалась:
— Что? Меня?
— А меня? — обиженно вставил Никита.
— И тебя, конечно, — улыбнулась ему Соня. И снова развернулась к Нине. — У вас черты довольно андрогинные. Но если вы смотрите вот так, в упор, то замечаешь только ваши глаза. И вы вообще меняетесь.
— О Господи. — Нина была озадачена. — Андро-гинные? Я… То есть я на парня похожа? Я такое слово, наверное, второй раз в жизни слышу.
— Нет-нет, я в хорошем смысле. Наоборот, у вас очень аккуратные, пропорциональные черты лица. И естественные. Ну, не как сейчас делают: брови эти широченные, перекачанные губы.
— Да я даже не про то, — Нина засмеялась. — Просто слово, правда, необычное. Так странно это.
Соня кивнула:
— Мне часто говорят, что я странная.
— Ну, мне вообще-то тоже… Но мы сушиться пойдем.
Они еще раз смущенно кивнули друг другу, и Никита потянул мать к квартире.
Через какое-то время, когда Соня снова ушла с головой в алгебру, мальчик вновь неожиданно отвлек ее от учебника: по своей старой привычке схватил за мочку и потянул.
Соня подскочила:
— Ай, больно! Ты чего? — Она не слышала, как он подошел к ней, и теперь раздосадовано терла ухо.
Никита — уже переодетый в шорты, футболку с гоночной машинкой и неизменные желтые сандалии — протягивал ей пластмассовую детскую тарелку с лежащими на ней оладушками.
— На, это тебе. Мы с мамой пекли.
Что ж. Хотя бы один человек в мире не даст ей умереть с голоду. Но сегодня придется ему отказать.
— Спасибо, ты очень добрый. Но я не могу их взять. — Соня ткнула пальцем в оладья. — Они в масле, и на тетради после них будут пятна. Но выглядят очень аппетитно.
Никита моргнул, притянул к груди тарелку и снова убежал наверх. А через минуту вернулся вместе с Ниной. Та тоже уже переоделась в пижамные штаны и футболку.
— Сонь, слушай, а ты не хочешь с нами поужинать?
Та удивленно моргнула. Хотелось обернуться и посмотреть: а не стоит ли позади нее какая-то тезка. Вообще-то ее звали в гости, мягко говоря, нечасто. И только Анатолий Тихонович с женой. Ну, не считая, конечно, походов к Максу и пару раз — вместе с Максом же — к Антону. К явному ужасу последнего. А еще совсем маленькой Соня иногда ходила в гости к девочкам из двора. А потом дети из нормальных семей стали обходить их с матерью стороной. Федя Кравченко даже рассказывал, что отец, ругая его за очередную двойку, говорил, что, если сын «забьет» на учебу, станет как Сонина мать.
А еще в их с Вероникой квартире этажом выше продолжала громыхать музыка, которая наверняка будет сопровождать весь этот ужин.
Поэтому Соня скорее испугалась, чем обрадовалась такому предложению.
— Вы извините, наверно, не получится.
Нина растерянно заморгала и, немного потоптавшись на месте, собиралась уже было уйти, но в разговор вмешался Никита
— Посему? Посему ты к нам не идес? — Он нахмурился и обиженно поджал нижнюю губу. А потом с расстроенным видом перевел взгляд на мать.
Соне стало его по-настоящему жалко.
— Я… просто мне надо доделать уроки. Если я не дорешаю сейчас контрольную, то завтра получу двойку.
Лицо Нины просветлело.
— Так ты же можешь сделать ее у нас. На кухне. Там и свет нормальный! Мы после ужина посмотрим мультики, а потом я уложу Никиту в зале. А сама пойду спать часов в одиннадцать. Так что, если хочешь, садись на кухне, там и дверь закрывается. Ну, если музыка не будет тебе мешать.
На этой фразе она осеклась, и они Соней обе встревоженно уставились друг на друга. Нина, видимо, побоялась, что ее слова обидели соседку. А Соне снова стало стыдно за то, что именно грохот из ее квартиры не давал спокойно жить Нине и Никите. Тем более, наверняка, не в первый уже раз.
Но идея доделать домашку у Нины казалась просто подарком судьбы.
Поэтому ответила она со сдавленным смешком.
— Нет, музыка мне точно не помешает. А потом, часов в десять, к нам наверняка тетя Света придет ругаться, и станет потише.
Нина улыбнулась в ответ.
— Сто процентов. Она вам там уже сейчас вовсю стучит по батарее.
Предыдущие части романа:
Все рассказы автора, в том числе предыстория создания "Папы" — в сборнике "Маячки" (см. эссе "Девочка входит в подъезд"; книга есть также в печатной версии).
(1) - Курение вредит вашему здоровью