Первое сентября своего 8-го класса Соня ждала с нетерпением. Она не видела Макса почти все лето — не считая пары вечерних прогулок в июне, после которых он сначала уехал в лагерь, а потом на целый месяц на море вместе с матерью. Та должна была родить в начале осени, и Макс считал дни до появления брата.
Начало романа:
У Сони, кажется, единственной из класса, до сих пор не было телефона, поэтому она могла только скучать по другу без связи и миллион раз прокручивать в голове новости, которые хотела рассказать. В первую очередь, про свою поездку в Питер. И про то, что произошло в студии после нее.
Соню и еще пять самых сильных учениц художественных школ со всей области отправили в Санкт-Петербург, чтобы поощрить за успехи в учебе. Хотя Соня и подозревала, что поездка все же предполагала какие-то доплаты от родителей, Анатолий Тихонович, который сопровождал их группу, уверял, что это не так. А девочка так боялась сглазить неожиданную удачу, что не стала докапываться до истины.
Сошедший с картинок учебников город на Неве, свобода, экскурсии в Царское село и Академию художеств, а еще два пленэра с педагогом из «Репинки» — старинным другом Анатолия Тихоновича… Соне казалось, что все это ей снится. Впервые у нее появилось чувство, что она оказалась в своей стае. В студии ее и раньше никто не обижал, а Анатолий Тихонович всегда ставил Соню в пример другим ученикам. Но в поездке она неожиданно, буквально за день, сдружилась с девчонками из других школ и, сидя с ними вечерами на теплых камнях набережной Невы, чувствовала себя чайкой, которая наконец-то взлетела. Словно ее прошлая серая, одинокая жизнь в маленьком городке была дурацкой выдумкой, а реальность разворачивалась прямо здесь, в самом красивом городе на свете.
После возвращения Анатолий Тихонович позвал ее в студию: та не работала летом, но Соня помогала ему с ремонтом класса. И, когда она, стоя на широченном подоконнике, терла запылившееся за год стекло, преподаватель словно невзначай поинтересовался:
— Ну как тебе Академия, Соня?
Она зажмурилась от воспоминаний:
— Еще спрашиваете. Офигенно!
— Хотела бы там учиться?
— Что? — Она вмиг забыла об окне и запутавшихся в паутине между стеклами мумиях мух. — Вы шутите? Да я бы там, — она запнулась, подбирая сравнение. Потом махнула тряпкой в руках — так, что прямо на голову педагога посыпались катышки мокрой пыли и грязи. — Да я там полы готова мыть. Не то, что учиться.
Анатолий Тихонович хмыкнул и задумчиво потер седую щетину на подбородке.
— Ну, полы мыть, конечно, не надо. Надо пытаться поступить. Петр тебя оценил. Сказал, что сейчас еще рано судить, но шанс есть.
Петр был тем самым студенческим другом Анатолия Тихоновича, который присутствовал на пленэре и с которым Соня провела один из вечеров, разбирая принцип золотого сечения в композиции. И именно он был в поездке их почетным гостем — и реальным преподавателем Академии.
Она радостно выдохнула:
— Анатолий Тихонович, так у вас там блат, получается?
Тот закашлялся, но Соня поняла, что на самом деле он просто пытается скрыть смех.
— Ох, Соня! Мне давно не говорили таких комплиментов. Я, конечно, имею известность в определенных кругах, но ее маловато для того, чтобы пристроить тебя в самый престижный художественный ВУЗ нашей страны. Так, слезь-ка ты пока с окна, давай сядем и серьезно поговорим.
Соня спрыгнула с подоконника и плюхнулась на табуретку. Анатолий Тихонович сел напротив.
— Скажи, ты уже думала, куда будешь поступать после школы?
Соня молчала. Она бы хотела сказать сейчас правду: что она вообще не думает об окончании школы. Потому что временные отрезки, на которые она может что-то планировать — это более-менее спокойные периоды между запоями матери. А Вероника уже который месяц не показывалась на глаза дочери трезвой — и даже на работе всегда была немного подшофе. Они с Соней мало пересекались: ночью мать работала в палатке, утром, придя домой, заваливалась спать, а Соня в это время как раз убегала на учебу. Вечером, возвращаясь домой из студии, Соня не знала, чего ожидать дома: незнакомых мужчин в незапертой квартире с отсутствующей матерью или веселую, заводную Веронику в окружении ее старых друзей из соседних дворов в разной степени опьянения. Пару раз Соня уже выгоняла из квартиры незнакомцев: для этого надо было напустить на себя как можно более разъяренный и уверенный вид, и грозить полицией, статьей за взлом и всеми карами небесными, которые приходили в голову. Голос у Сони всегда был не по-детски низким, и люди, слабо знавшие ее мать и вообще не очень понимавшие, где они сейчас находятся, терялись и, чертыхаясь, уходили. К тому же отсутствие матери дома означало, что она-таки пошла на работу.
А вот на саму Веронику и ее постоянных друзей никакие крики не действовали. Все они знали Соню с детства, и для них она была чем-то вроде мебели в хорошо обжитом месте. Соня подозревала, что именно кто-то из них выносил у нее краски и воровал пачки крупы и тушенки, припрятанные в шкафу спальни. А еще она понимала: если эта компания собралась, то она будет гулять не один день и за праздник мать расплатится увольнением. Будет ли Вероника работать, что они станут есть, не заберут ли ее, Соню, в детдом и как самой подзаработать хоть немного денег — вот то, что занимало Сонины мысли все последние месяцы. Про поступление она точно не думала. Поэтому сейчас и растерялась от вопроса преподавателя.
А он продолжал:
— Соня, тебе может показаться, что я тороплюсь. Ведь до конца школы еще четыре года. Но я тебе скажу вот что. Я сам еще несколько лет назад должен был уйти на пенсию. Вот это же все, — Анатолий Тихонович неопределенно обвел рукой класс, — для меня больше хобби, а не заработок. У меня есть кое-какие успехи в живописи. Но я понял, что достиг своего потолка и мировая известность, о которой я мечтал в молодости, вряд ли уже ко мне придет. Поэтому и пошел в преподавание. Хотел открыть нового Ренуара, Матисса или Левитана. Творить не на холсте, а в жизни, можно сказать. У меня вроде бы получилось: студия не уступает по подготовке художественной школе, ты знаешь. Много талантливых ребят, да. Но и здесь, как оказалось, есть потолок, есть вся эта административная волокита: бумажки, отчеты… Я снова выгорел и давно бы уже все бросил. А потом появилась ты. — Анатолий Тихонович вздохнул и улыбнулся. Соня все еще озадаченно молчала, не понимая, к чему он клонит. — И с тобой мне снова стало интересно преподавать. Мало иметь талант, нужна еще настойчивость. Одержимость даже, наверное. Рисовать, рисовать, рисовать все подряд, набивать руку, быть жадным до искусства. Жизнь сейчас такая, что ребята уже в старших классах очень ценят свое время. Я не осуждаю их: не каждый может кормить себя живописью. И отпускаю спокойно во взрослую жизнь. Они ценят прекрасное и передадут эту любовь своим детям, не так уж это и мало. Но ты, Соня, исключение. — На этих словах его голос дрогнул. Соня никогда не видела Анатолия Тихоновича таким растроганным. — Тебя я не могу отпустить. Тебе надо расти и пробиваться в большое искусство. Потому что зарыть твой талант в землю — это все равно, что Боженьке плюнуть в лицо. А я уже не молод и думаю о вечном. — Он усмехнулся.
Соня все еще переваривала сказанное. Она, конечно, знала, что Анатолий Тихонович выделяет ее среди других. И она, как никто, готова была дни и ночи проводить в студии и рисовать в любое время и в любом месте. Потому что сама любила живопись и хотела как-то отблагодарить педагога, который так много в нее вкладывал. Но то, что такой уважаемый человек считает ее талантом — это надо было еще обдумать. Так она точно о себе никогда не думала. Наверное, Анатолий Тихонович преувеличивает. О чем Соня и решила ему сразу сказать:
— Я просто рисую много. Я очень это люблю, вы же знаете. Но чтобы поступить в академию… Я слышала, туда многие и с третьего-четвертого раза не проходят. Взрослые. А тут я… Извините, я, наверное, не смогу, — Соня вздохнула.
Анатолий Тихонович улыбнулся:
— А я и не беру с тебя сейчас обещание. Просто подумай: Петр уже тридцать лет там преподает и принимает экзамены. И он сказал: ты очень талантливая. И точно сейчас не поступишь, потому что мала и еще не набрала навыки. Но надо готовиться и пробовать, Соня. Тебе — обязательно. Петр меня полностью поддержал.
Соня какое-то время обдумывала услышанное.
— Ну ладно! Конечно, я согласна! — Как будто у нее были другие предложения! — Что я должна делать? У нас есть какой-то план?
Анатолий Тихонович одобрительно покачал головой:
— Вот это мне в тебе и нравится: всегда готова, хотя и не знаешь, к чему. Нужно будет больше заниматься. В первую очередь анатомией, плюс будем копировать классику. И, кхмм.. — Он замялся. — И скульптура, лепка, архитектура. Будь готова к тому, что именно на архитектуру ты будешь поступать. В старших классах начнем постепенно готовить портфолио по всем предметам.
Соня вытаращила на него глаза:
— Да вы что, Анатолий Тихонович? Я вообще ни разу не скульптор и не архитектор. Почему нельзя, как нормальным людям, сразу идти на живопись?
— Соня, — голос Анатолия Тихоновича стал строже. — Поверь, я лучше знаю твои возможности. Мы ведь говорим о лучшем ВУЗе страны… Ты действительно сильна в живописи. Но, возможно, на архитектуру поступить будет проще. У тебя хорошо складывается с анатомией, как бы странно это ни звучало, учитывая твой возраст. Но надо повышать уровень, а все остальное подтягивать. Если ты не уезжаешь никуда из города, то на каникулах можем заниматься три раза в неделю. А когда начнется учебный год - каждый день, кроме выходных. Будешь ходить не только в свою группу, и в другие тоже, но программа у тебя будет своя. Сразу скажу: еще на какие-то кружки времени не будет. Как ты, согласна?
Соня замялась. Педагог только что просто вознес ее до небес, она была действительно счастлива, только вот…
— Соня? Что такое?
Она, наконец, решилась:
— Анатолий Тихонович. Вы только не обижайтесь. В общем, я тут договорилась на подработку. То есть летом я смогу заниматься, но не во все дни. Ну… просто днем я буду работать. Вы только не думайте, что я неблагодарная. Просто мне жесть как нужны деньги. Очень-очень.
Преподаватель понимающе кивнул.
— Хорошо, Соня, конечно. Ты молодец! Ну, в любом случае, ты же будешь работать не больше, чем полдня? Тебе же всего… четырнадцать? Мы с женой тоже летом в городе не сидим, все время на даче. Я там и ночую. Договоримся, в какие дни мы будем встречаться. Ты будешь листовки, наверное, раздавать? Или курьером устроилась? Я у нас на улице видел таких ребятишек, только они постарше тебя вроде бы.
Но Соня медлила с ответом. Она не смотрела на преподавателя: уставилась куда-то на стену за его спиной, а потом стала разглядывать клочки паутины на пыльной тряпке, которую все еще мяла в руках.
— Ну… Вообще-то, я буду работать в палатке. Продавать… Это у мамы на работе, там иногда нужна помощь. — Как объяснить Анатолию Тихоновичу, что летом мать чаще пьет, чем работает, и кто-то должен подменять ее, иначе хозяин просто выгонит, и тогда они останутся без копейки? А долг за квартиру и так перевалил за пятьдесят тысяч, их могут просто выселить. Соня уже пару раз выходила работать за мать. Ее хозяин-азербайджанец не возражал: он знал, что девочка гораздо ответственнее родительницы. Да, немного неприветливая, но выручку после нее можно было не перепроверять. Палатка всегда чистая, и Вероникины приятели не ошиваются целый день рядом, отпугивая своим видом покупателей.
Но Анатолий Тихонович прекрасно знал, где работает ее мать. И вообще знал про нее. Неудивительно, что сейчас он хмурился.
— Подожди. Но ведь твоя мама работает в круглосуточной палатке. Та, что на конечной восьмого троллейбуса. — Он говорил о маршруте, который заканчивался в одном из дальних пригородов.
Соня вдруг затараторила, что было для нее совсем не свойственно:
— Да вы не переживайте. Я только днем. Ну, с десяти до десяти, точнее, но не каждый день. Я просто маму иногда там подменяла, а у Алхана есть еще фруктовые ряды на рынке и четыре лотка в центре. Они только летом работают. Вот я иногда за маму буду выходить, это не часто, но не знаю еще, по каким дням. — Вероника, к сожалению, не сообщала дочери заранее график своих загулов. Но не говорить же об этом учителю. — А так ее хозяин предложил именно на фруктах помочь. Кое-чего поперебирать, ну, плохие там овощи выкинуть. Иногда с разгрузкой помочь, на прилавках разложить красиво. Вечером еще мусор унести и в палатках прибраться...
Вообще-то Соня с тревогой думала об этой подработке. Алхан славился своим взрывным характером, а еще она очень боялась, что кто-то из одноклассников обязательно застукает ее за уборкой лотка. Поэтому Соня никому об этом не говорила, даже Максу. Тем более Максу. Перед ним ей было бы особенно стыдно: ведь именно друг защищал ее от постоянных сравнений с матерью. Но остаться совсем без денег было еще ужаснее, и этот страх сжирал Соню весь последний год.
Но Анатолий Тихонович вскипел.
— Вот этими руками таскать арбузы и драить полы? — Он действительно перехватил Сонины руки и стал трясти ими, словно мертвыми куриными лапами, держа за запястье. — До десяти вечера?! Продавать мужикам пиво в палатке где-то на конечной? Ты понимаешь, что это не просто опасно, но и незаконно?! Соня, я… я никогда не говорил ничего про твою семью, но это просто… немыслимо! — На последнем слове у пожилого учителя перехватило дыхание, он запнулся и с трудом сглотнул.
Соня сидела, молча уткнув взгляд в колени. Она даже не высвободила свои кисти из его рук.
Но он сам отпустил их — и они бессильно, будто неживые, упали на колени девочки.
— Соня, об этом не может быть и речи. Категорически. Ты понимаешь. Это… это незаконно, это какое-то преступление. Все это. И твои руки. Это все равно, что руки хирурга, какие арбузы, Господи, пошлятина какая, какие палатки?! Ты пойми, я… Я не против работы, никакая работа не зазорна. Но это — преступление, и в прямом, и в переносном смысле. Я категорически против. Ты должна отказаться! — От возмущения он снова повысил голос.
Соня сидела в той же позе, ее руки безвольно лежали на коленях, а лицо она отвернула к окну и, казалось, внимательно туда смотрела. Только плечи ее била дрожь.
Анатолий Тихонович ахнул:
— Соня, ты что, плачешь? Господи, вот же я старый дурак, я тебя напугал? Ты не виновата, конечно, ты еще ребенок, это все твоя ма… — он запнулся. Потом снова сел на табуретку лицом к Соне и постарался заглянуть ей в лицо, но она увернулась. Эта девочка плакала странно: прикусывая губы, но не издавая ни звука. Только иногда шумно втягивала носом воздух и так же шумно выдыхала.
Он растерялся. Потом бережно взял ее за руки и сказал уже тихо, осторожно:
— Соня, ты знаешь, я тебе не враг. И я больше всех хочу тебе помочь… Тебе правда так нужна эта работа?
Соня наконец-то посмотрела на него и кивнула:
— Мне очень-очень нужны деньги. Очень. Мы не платим за квартиру уже много месяцев. Мать почти не работает. Нас просто выгонят. Я все время об этом думаю. И это секрет. Я знаю, что взрослые думают по-другому, вы сейчас скажете, что надо обратиться в какие-то там органы, которые должны защищать детей. Меня, правда, может там будут регулярно кормить, может даже это будет хорошее место, я много про это читала. Только живописи не будет, и скульптуры не будет. Вас второго не будет. И школы. — Она ненавидела свою школу, но в ней был Макс. — И… Мать же могут лишить родительских прав. А у нас из родственников больше никого нет.
Анатолий Тихонович возмутился:
— Соня, но это неправильно! Есть же центры для женщин, которые попали в сложные жизненные ситуации. Они там живут с детьми. У нас в городе точно есть такой, я там даже был однажды, там хорошие сотрудники. Вам с мамой помогут с работой, закроете долги. Не бойся, клянусь, я сам лично туда обращусь, даже Алевтину Витальевну — так звали директора их центра творчества — попрошу подключиться, мы как-то с этим справимся!
Соня, до этого смотревшая на него с надеждой, снова отвела взгляд в сторону. Ее губы изогнулись в кривой улыбке.
— Понимаете, Анатолий Тихонович, моей маме просто… нравится, как мы живем. Она ничего не хочет менять… Вы не думайте, она не ужасная, она просто… Как ребенок.
Анатолий Тихонович снова начал кипятиться:
— Соня, но ребенок здесь ты! Ты! И талантливый ребенок! Прости, нельзя так говорить, но мало ли, что она... — Он снова запнулся, покраснел, и не стал заканчивать свою мысль. — Соня, я только хочу сказать, что помощь нужна тебе. И мы с тобой вместе придумаем…
Теперь уже Соня его перебила:
— Анатолий Тихонович. Через четыре года мне исполнится восемнадцать. И никто не сможет меня ниоткуда забрать. Мы с мамой правда справляемся. Почти. Если я найду хоть какую-то подработку, а вы будете готовить меня к поступлению, то все точно будет хорошо. Я доучусь и поступлю. Даже если не в Репинку, то в наш «кулек». — Так в народе называлось местный Колледж культуры и искусства. — Просто… Не бросайте со мной заниматься. За четыре года точно ничего плохого не случится, клянусь.
Анатолий Тихонович вздохнул. Встал, походил по кабинету, задумчиво потирая щетину на подбородке. А потом сказал:
— Давай так. Мне надо подумать пару дней, как тебе помочь. А потом мы еще раз здесь встретимся и все обсудим. Но обещай, что пока не будешь выходить в палатку или, не дай Бог, арбузы таскать. Мы и без этого найдем решение, обещаю.
— Хорошо. — Соня соврала, не моргнув глазом. Именно завтра она должна была очередной раз подменить мать, но не стоило говорить об этом преподавателю. Вообще надо меньше болтать языком со взрослыми.
В их следующую встречу Анатолий Тихонович попросил у Сони счета за квартиру и потом оплатил самые крупные из них. Еще он договорился о том, чтобы Соня начала посещать студию графического дизайна, которую вела совсем молоденькая и задорная преподавательница лет двадцати пяти. Так как в платных группах компьютерной графики уроки продолжались и летом, Соня теперь занималась там четыре раза в неделю — конечно, бесплатно. И вскоре уже помогала Юле (так звали ее нового педагога) с коммерческими заказами на комиксы, визитки и оформление групп в соцсетях. А еще в то лето она дважды в неделю убиралась в здании «Прорыва», пока основные сотрудницы были в отпуске. Как все это было оформлено, она не знала: деньги ей отдавал Анатолий Тихонович, и Соня хранила их здесь же, в сумке с этюдами, которая всегда оставалась в студии — чтобы Вероника случайно не наткнулась на сбережения дочери. На последней неделе августа Юля показала Соне, как ищет заказы на дизайн через доски объявлений в Интернете. И теперь Соня мечтала о телефоне. Ведь с ним она могла бы тоже брать подработки. Еще, конечно, нужен был собственный планшет или компьютер — но она понимала, что это дело о совсем уж далекого и счастливого будущего. А пока Соня ни не с кем не делилась своими планами. Просто ждала, когда наконец Макс вернется домой и можно будет все рассказать хотя бы ему.
Предыдущие части романа:
Продолжение:
Все рассказы автора, в том числе предыстория создания "Папы" — в сборнике "Маячки" (см. эссе "Девочка входит в подъезд"; книга есть также в печатной версии).