Октябрь 2014 года. Соня
Соня злилась так, что ее трясло. Это мешало рисовать:маркер подрагивал в руках, и линии получались ломаными.
Портрет надо было сдать до четырех дня, и она уже испортила два листа из скетчбука. Сейчас уже одиннадцать, а ей еще полтора часа добираться до заказчицы в другой конец города — придется идти пешком. Деньги, которые она отложила на маршрутку, пропали из-под ее кровати вместе с двумя пачками макарон, банкой тушенки и, самое ужасное, коробкой масляных красок — ее настоящим сокровищем.
Ссылка на начало романа:
Соня не знала, кто и зачем вскрыл замок на двери ее комнаты. Когда мать уходила в запой, их квартира превращалась в проходной двор, а Вероника воображала себя хлебосольной хозяйкой и щедро делилась с гостями своими и Сониными вещами, продуктами и деньгами. Однажды кто-то из гостей скрутил все ручки с дверей, а мать, придя в себя через несколько дней, так и не вспомнила, кто это был.
В пятницу, возвращаясь из школы, Соня уже на лестнице поняла, что в квартире идет кутеж. Обычно в такие дни входная дверь открывалась настежь, и Соня запиралась на замок в своей комнате. С год назад его в момент «просветления» установила сама мать со своим тогдашним другом — от греха подальше. Ночь перед выходными Соня провела у себя в комнате, стараясь не выходить лишний раз в туалет и не реагировать на пьяные вопли за стеной. А в субботу, вернувшись с занятий живописью, обнаружила вскрытый замок и пропажу еды, денег и красок. Следующую ночь она почти не спала: хотя и пыталась припереть тумбочкой изнутри дверь, в нее время от времени просовывалась чья-то пьяная рожа. Мать хохотала за стенкой, ругалась, а под утро ушла с новым ухажером в магазин и пока не вернулась.
В квартире воняло перегаром, сигаретами и рвотой. Соня умылась и поискала еды — но дома не осталось даже крупы. В холодильнике одиноко лежала луковица и заветренный кусочек сыра. Соня сунула его за щеку, стараясь рассасывать как можно медленнее, и пошла рисовать в подъезд. На площадке между этажами светло и почти хорошо пахнет. Вчера через «Авито» у Сони заказали срочный портрет по фото — что ж, если она успеет его сделать, то можно будет вечером купить хлеб и «Доширак» или даже сосиски. Если бы мать не вернулась ночевать — так уже бывало — она бы даже убралась в квартире. Сейчас на это просто не было сил, ведь последний раз она полноценно ела утром субботы.
Соня еще раз быстро набросала карандашом лицо и начала раскрашивать рисунок маркером. Движения руки и скрип фломастера по бумаге успокаивали. Мягкий луч осеннего солнца падал на лист из окна подъезда и, казалось, даже согревал. Чьи-то ноги прошли мимо вверх по лестнице — Соня не подняла глаза, ее это не касалось. Еще буквально несколько линий, чтобы наложить тени вокруг глаз, носа и губ (на портрете была девушка, ее ровесница), — и она закончит.
Неожиданно кто-то неуверенно потянул ее за ухо. Соня вздрогнула и рефлекторно дернулась в сторону. Обернулась. Ступенькой выше стоял мальчик лет четырех и довольно улыбался. Одной рукой он поддерживал спадающие бордовые колготки, а другой держал зеленоватый, очень ароматный банан. Соня сглотнула и отвела глаза. Мальчик сочно откусил лакомство, пожевал и сказал, глядя на портрет:
— Кгасивая! — Покачал головой. — Это не ты.
Соня раздраженно подвинулась ближе к стене и отвернулась. Мол, что тебе надо? Проходи, куда шел. Не до тебя сейчас.
Но малыш спустился ниже и встал прямо перед Соней, загородив солнечный свет. Она уже с видимой злостью глянула на него исподлобья. И чуть не получила мякотью банана в глаз.
— На, покусай! Меня нагисуесь?
В животе Сони что-то предательски квакнуло.
— На, на! — Он уже выковырял банан из кожурки и протягивал Соне. Зеленоватая мякоть расползалась между пальцами.
Соня взяла банан и откусила. Задохнулась от сладости, запаха и ощущения сочных волокон на языке и в какую-то пару секунд проглотила все угощение. В животе потеплело.
Мальчик с интересом наблюдал за ней, не торопясь облизывая один за другим пальцы, заблестевшие от слюны. Глаза у него были чуть сонные и улыбающиеся. Впрочем, теперь и Соня более дружелюбно рассматривала ребенка. Темно-русые волосы чуть подвивались, и, казалось, он только что лежал на подушке — вихры на затылке были примяты, а на висках торчали в разные стороны. Кожа была смуглой, а глаза в обрамлении длинных темных ресниц, видимо, светло-голубыми — но сейчас в них отражались зеленые стены подъезда. Мятая майка закрывала лопнувшую резинку колготок, а на ножках ярким пятном выделялись желтые тапки на липучках.
Соня вздохнула:
— И куда ты, такой красивый, собрался?
Но он не успел ответить — на площадке показалась молодая встревоженная женщина, похожая на нахохлившегося воробышка:
— Никита! Я чуть с ума не сошла! Тебе кто разрешил выходить в подъезд?!
Она сбежала вниз и схватила его за руку.
— Давно он здесь? — Это Соне. — Я ванну мыла, ну буквально на десять минут оставила одного. Как ты дверь открыл? — Это уже сыну.
Соня не ответила и демонстративно отвернулась.
— Я дал девоске банан, мам!
Соня замерла. Ну вот, сейчас она огребет за то, что отняла у ребенка еду. И глянула на женщину с вызовом.
Никита гордо протягивал маме измазанную в слюнях и темнеющей кашице ладонь.
— Ну поделился, и молодец, — дружелюбно ответила женщина. — Меня, кстати, зовут Нина. — Она улыбнулась и в этот момент стала похожа на сына. Та же смуглая кожа, короткие волосы и мягкие черты лица. И, когда улыбается, на верхней челюсти беззащитно выглядывает десна. Только глаза не голубые, а серые. — Ты, я знаю, Соня. Приятно познакомиться. Пойдем, путешественник. — И она потащила малыша домой.
Соня так же, молча, провожала их взглядом. Было непривычно, что кто-то из соседей общается с ней доброжелательно, не окидывая пренебрежительным взглядом и не поджимая в осуждении губы.
За секунду до того, как за парочкой хлопнула дверь квартиры, до нее донеслось — веселое, Никитиным голосом:
— Мам, годи мне сестгенку, а?
Соня почувствовала, что внутри шевельнулось забытое, тоскливое. Из редких сладких мгновений ее детства, когда мать была в очередной раз беременна и почти не пила. Они ходили за водой на колонку — в те новогодние праздники случилась какая-то авария, и во всем доме отключили воду. Соня везла санки с двумя маленькими ведерками и тщательно следила за тем, чтобы мама не поскользнулась — с ее большим животом это было уже опасно.
— Мам, ты родишь мне сестренку?
Мать шла, чуть запыхавшись, и Соня слышала, как шуршал на морозе ее толстый синтепоновый пуховик и терлись друг о друга пополневшие ноги в вельветовом костюме.
— Мне кажется, будет братик.
— Мы же его оставим?
— Посмотрим. — Мать улыбалась, казалось, искренне. На памяти Сони это была ее вторая беременность, и в прошлый раз она вернулась из родильного дома одна. На вопрос Сони, куда делся малыш, она пояснила: «У меня есть одна девочка, зачем нам вторая?». И маленькая Соня долгими ночами потом лежала, представляя себе, как страдает где-то в детдоме сестренка, которой просто не повезло родиться второй. Но теперь, раз у них будет мальчик, почему бы его не оставить? Мама не будет пить, и они заживут большой и дружной семьей.
— Мам, ну оставь, оставь, пожалуйста-а-а, — захныкала семилетняя Соня.
Мать шикнула на нее. Они уже подходили к очереди у колонки.
— Не доставай. Будет мальчик — оставим.
Через два месяца она родила сына и сразу же от него отказалась. К «у нас уже есть одна девочка» добавилось «тебя не прокормишь, куда нам еще одного».
Соня вздохнула и посмотрела на экран телефона. У нее оставалось минут тридцать, чтобы закончить рисунок. Она давно уже взрослая и в свои шестнадцать должна себя кормить сама. Все, наверное, к лучшему. Еще двоих детей дома Соня сейчас точно бы не потянула.
Мать вернулась домой ближе к полуночи. Соня, услышав, как хлопнула входная дверь, осторожно высунула нос в коридор.
Вероника сидела на полу и, раскачиваясь из стороны в сторону, пыталась стянуть застегнутый на молнию сапог. Соня выдохнула: по крайней мере, она вернулась одна. Включила свет на кухне (лампа в коридоре давно перегорела). Пригляделась к матери, приблизив лицо почти вплотную к ее щеке — та казалась опухшей. Подсветила себе телефоном. Ну, так и есть. На левом глазу и скуле наливался свежий кровоподтек. Веки были перемазаны растекшейся тушью, а правый глаз смотрел жалостливо и слезливо.
Соня выпрямилась — руки в боки.
— Ну, кто тебя так?
Вероника что-то недовольно промычала и попыталась встать. Соня силком вернула ее на пол, стянула наконец сапоги и повесила на вешалку потертую материнскую дубленку.
После мать добралась до ванной и задумчиво, что-то бормоча себе под нос, стояла там — словно вспоминая, что здесь забыла. Соня порадовалась, что днем вылила в унитаз содержимое найденной здесь же и, видимо, припрятанной ранее Вероникой бутылки.
Сказала, чуть повысив голос, точно старому глуховатому человеку:
— Что ты ищешь? — И с надеждой: — К тебе придет сегодня кто еще?
Мать наконец-то включила в ванной воду и активно потрясла головой:
— Не-не, — она говорила невнятно, но Соня уже привыкла разбирать это пьяное бормотание. — Завтра надо в палатку, к обеду. Алхан сказал, а то выгонит точно.
Алхан — азербайджанец лет пятидесяти — был хозяином палатки, в которой Вероника уже несколько лет работала продавцом. Для ее трудовой биографии это был рекорд, но в том месте — рядом со старым городским автовокзалом — мало кто еще соглашался дежурить по ночам. Слишком уж беспокойным был район. За последний год хозяин дважды увольнял Веронику, та через какое-то время просилась назад, и он поддавался на уговоры. Но каждый раз понижал зарплату. Если бы не этот заработок, Соня с Вероникой уже давно бы побирались в прямом смысле слова. Мать боялась начальника — и, возможно, именно он стал автором сегодняшнего синяка на ее лице. Хотя дралась Вероника часто. Потасовки и скандалы не раз случались в их квартире, но, слава богу, до серьезных увечий не доходило. Возможно, потому что мать все же редко пускала в дом совсем незнакомых людей — их гостями обычно становились опустившиеся жители соседних дворов, многих из которых Соня знала с детства. В чужие компании мать уходила одна — иногда пропадая на несколько дней. Но Соня втайне надеялась, что так она проявляет заботу о ней, дочери.
Вероника, не стесняясь Соню, залезла в ванну и сунула голову под струю холодной воды из крана. Дочь помялась рядом, но сон уже брал свое.
Она быстро сбегала в комнату и сняла с крючка за окном сетку с супом, который сварила вечером, получив деньги за рисунок (картошка, лук, два кубика «Магги», все перелито в трехлитровую банку под пластмассовой крышкой). Теперь можно было спокойно поставить его в холодильник — ведь гостей они не ждали. Проходя мимо ванной, Соня крикнула в открытую дверь:
— Я суп сварила, можешь есть.
Мать, все еще сидящая под струей воды, неопределенно махнула рукой и попыталась изобразить улыбку разбитыми губами:
— М-моя ты умница, п-поцелую дай!
Соня отпрянула, брезгливо поведя плечом. Когда-то, в детстве, она готова была отдать целый мир за материнскую ласку и день, проведенный вдвоем за домашними хлопотами. А теперь уже и не верила, что когда-то вернется та самая, добрая, любящая мама. Не могла себе позволить верить. Со временем Вероника все больше становилась для нее бедовой и беспокойной родственницей.
Но сегодня у них был не самый ужасный день. По крайней мере, они обе ночуют дома. И, даст бог, до следующих выходных у матери хватит терпения не пить.
- Начало романа: здесь
Глава 4 будет опубликована 18 марта.
- Все рассказы автора, в том числе предыстория создания "Папы" — в сборнике "Маячки" (см. эссе "Девочка входит в подъезд").