2 сентября 1992 года, Иван
Чем ближе к квартире, тем тяжелее становились ноги. Иван замер за несколько ступенек до площадки пятого этажа и с тоской поглядел в сторону улицы.
Серега, с которым они весь вечер разгружали мешки с сахаром, сейчас уже наверняка ест полуночный борщ с салом. Старый армейский друг жил буквально через дом от него.
Иван втянул носом воздух — горячий, как в духовом шкафу. Сентябрь в этом году начался по-июльски жарко. Но из приоткрытого окна подъезда доносились прохладное уже дыхание ночи, запах хрустящих листьев и то неуловимое ощущение тающих беззаботных дней, которое бывает только в начале осени.
Вообще-то Иван обещал жене быть дома в семь. Их пятилетняя дочь Нина в очередной раз подхватила бронхит, отит и еще до кучи пару «-итов». Но по пути с работы Ивана неожиданно поймал Серега с предложением подработать, а деньги их семье были ох как нужны. Тем более что Сережкин шеф, хозяин нескольких продуктовых магазинов, платил сразу. И разрешил взять по паре килограмм песка. Позвонить домой было неоткуда, а грузчик нужен срочно — вот Иван и пошел, понимая, конечно, что дома будет скандал. А после Серега предложил посидеть во дворах с пивом и скрипящей на зубах суховатой таранкой. Нелепо было отказываться: истерика у жены случится в любом случае — какая разница, на час раньше или позже. Если бы претензии супруги можно было превратить в камни, Иван давно бы уже возлежал в могильном кургане, как какой-нибудь знатный печенег.
Наконец он осторожно открыл дверь в квартиру и тихонько скинул с себя кроссовки. Импортный спортивный костюм, купленный в честь дня рождения месяц назад, пропах потом, пивом и рыбой.
«Как будто это меня съела большая таранка, а не наоборот», — Иван хохотнул и тут же осекся. Из тесной прихожей в две стороны расходился коридор. Путь прямо вел мимо зала, где они размещались с женой, и комнаты Нины — к кладовке.
А короткий коридор слева выходил на кухню. Белая, покрытая масляной краской дверь в нее была сейчас прикрыта, свет не горел. Но за матовым стеклом угадывался скорбный силуэт супруги. Иван снова испытал ту хорошо знакомую смесь чувств, из-за которой медлил на лестничной клетке: усталость после долгого дня, вину, раскаянье, злость и желание что-то доказать. Там, на кухне, можно было разогреть тарелку жирного, ароматного плова, выпить кружку приторно-сладкого чая с белым сухарем (а он ведь не ел толком с обеда) … Но сейчас у него точно не хватит терпения на то, чтобы унять женскую обиду.
Конечно, она слышала, как он вошел, но Иван тихо, на цыпочках, двинулся в другую сторону — к комнате дочери. Хотел просто взглянуть на нее перед сном, а потом отправиться в душ. Но когда он осторожно, чтобы не скрипнула дверь спальни, заглянул внутрь, из темноты на него уставились два сонных, обиженных детских глаза.
— Эй, ся-ся́! Ты чего не спишь?
Нина не отвела взгляд, но и ничего не ответила. Втянула носом сопли и тут же закашлялась. Она сидела на кровати, опершись на две большие подушки. В дни болезни это был единственный способ заснуть: если чуть сползет ниже, то зайдется кашлем. В комнате было душно. Иван знал, что на чугунной батарее и подоконниках, спрятанных за белым кружевным тюлем, лежат влажные полотенца. Жена меняла их несколько раз в день — считалось, что так ребенку легче дышать. Открытые окна были под запретом, чтобы не застудить на сквозняке дочь. Но лоб и щеки Нины, укутанной в одеяло, блестели от пота.
Иван открыл окно, и в комнату хлынула ночная прохлада.
— Мама будет ругаться, — голос Нины звучал неодобрительно.
— Переживем. Тут дышать нечем.
— Я с тобой не разговариваю.
— Вот как?
Она утвердительно выпятила вперед нижнюю губу.
— Смотри, что я принес! — Иван что-то вытащил из кармана. Нина, пытаясь сохранить обиженный вид, вытянула шею. Ее глаза на мгновение сверкнули: на ладони отца лежала любимая жвачка, Love is.
Но она попыталась снова напустить на себя равнодушие:
— Можешь есть, если хочешь.
Иван хитро посмотрел на дочь:
— Да? Фантик тогда тоже заберу, тебе же неинтересно? Разверну один, — он ее подначивал.
— Ну и ладно. — Нина даже махнула рукой, мол, мне все равно. — Можешь угостить своих баб!
— Что-о-о? — Иван закипел от возмущения и непроизвольно повернулся к кухне. Ладно, там он после разберется. — Нина, это что за выражения?
— Мама все глаза проплакала, а ты там с бабами.
— Кнопа, очень нехорошо так говорить. Бабы — обидное слово. Тем более что папа работал, а не гулял где-то… с кем-то. Подожди.
Он выскочил в коридор, уже не таясь, и быстро вернулся — на этот раз с пакетом сахара в руках.
— На, держи!
— Что это? — Нина подозрительно, но с любопытством смотрела на «подарок».
— Мы с дядей Сережей весь вечер грузили сахар. Я взял тебе. — Чуть помедлив: — И маме.
Нина хотела что-то сказать, но закашлялась. Приступ длился долго, Иван протянул кружку с компотом, стоявшую у кровати, но дочь все кашляла и кашляла, и никак не могла перевести дыхание.
В дверях показалось уставшее лицо жены, но Иван только зло посмотрел на нее, отвернулся и, подхватив дочку на руки, подошел к окну:
— Ну-у, дыши, дыши, Нина, — приговаривал он, гладя ее по спине. Иван и сам, глядя на дочь, дышал глубоко-глубоко, словно подавая ей пример. Понемногу спазм стих. Жена все еще стояла в дверях:
— Может, горчичник поставлю? Вчера помогло, — по крайней мере, говорила она не обиженно. Скорее всего, слышала разговор.
— Я посижу с ней. Иди.
И когда дверь закрылась, Иван уселся на кровать, продолжая придерживать Нину — теперь уже на коленях.
— Ну? — Он снова протянул ей жвачку.
Она взяла угощение и заглянула в глаза:
— Ты правда работал?
— Нет, конечно. На меня напало стадо баб, и мы с дядей Сережей от них отбивались. — Он выпятил нижнюю губу, пародируя дочь. — Будете с мамой придумывать глупости, уйду к ним жить.
Нина хихикнула.
— Гляди.
Иван пересадил ее на кровать, а сам встал у окна и принял стойку Джеки Чана.
— Ки-и-и-я-я! — Правая рука вылетела вперед. — Двоечка в корпус, мае-гери, ура маваша гери. — Он выбросил ногу вперед и эффектно развернулся вокруг своей оси.
Нина продолжала хихикать. Иван хмыкнул:
— Какая кровожадная девочка. Ты же знаешь, что женщин бить нельзя, ни в коем случае.
Нина довольно сияла.
— Не кровежадная, а папыжадная. Просто мама очень расстроилась. И я тоже.
Иван вздохнул. Напряжение отпускало его, и тело постепенно наливалось тяжестью. Раздевшись до трусов и майки, он плюхнулся к дочери на кровать.
— Подвинься-ка. — Теперь уже он сидел, опираясь на подушки. Нина, полусидя-полулежа, прижалась к нему, положив голову на грудь.
Гладя дочь по голове, он продолжил:
— Мама очень устала. И переживает. Но если еще раз придумаете про меня глупости — я возьму самую красивую девочку на улице и принесу к нам домой. Какую-нибудь двухметровую модель с ногами от ушей. Чтобы знали!
— Ты ее не дотащишь, — по голосу Нины чувствовалось, что она сонно улыбается.
— А я в сумке.
Нина хихикнула.
— Тогда бери коротышку.
Брови Ивана поползли вверх.
— Чтобы ноги из сумки не торчали. — Дочка снова хихикнула и закашлялась.
Когда очередной приступ закончился, ее голова заняла прежнее место.
— Все, Нина, спи. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи. Утром посмотрим вместе вкладыш?
Иван кивнул, зная, конечно, что точно не станет ее будить до ухода на работу. Чуть поерзал на матрасе и уперся во что-то ногой. Черт, это же сахар. Хорошо, что в пакете. Неловко оттолкнул его ступней, чтобы не потревожить дочку, и сам начал проваливаться в тяжелую дрему. Нина, сквозь сон, снова закашлялась и он, почти не открывая глаз, подтянул ее чуть выше на подушках и снова пробормотал: «Дыши, Нина, дыши. Дыши…»
6 марта 2015 года, около 23.30
Они вывалились из темного подъезда старого деревянного дома в черный, будто кадр из «Города грехов», двор. Здесь должно было бы пахнуть весной. Нина помнила, как сидела сегодня на ледяной лавке у своей пятиэтажки и пыталась протрезветь после корпоратива. Всего час-то и прошел с того времени, а, кажется, целая жизнь. Сейчас она не чувствовала запахов, как не ощущала и лица. Там, где должен быть нос и верхняя губа, все горело огнем, и она не знала, это мороз щиплет лицо — то, что раньше было ее лицом — или так должно быть. Где, где сейчас хоть один сантиметр тела, который у нее не болит.
— Нина, — ей показалось, или Соня клацнула зубами? Вот только этого нам не хватало. Вот только этого нам не хватало, Соня, сейчас совсем не тот момент, чтобы… чтобы… Нина пыталась вдохнуть, кажется, она целую вечность пыталась вдохнуть, и Соня все тянула ее куда-то, а она все не могла ей объяснить, что не может одновременно дышать и бежать. Да, кажется, она и стоять больше не может. Нина прикрыла глаза. Вдох-вдох-вдох, Господи, это же так просто, сделать вдох, ну почему я не могу? Нина хватала ртом пустоту; легкие, казалось, сейчас разорвутся, а воздуха в них все нет и нет. Нина запрокинула голову, все вдруг замерло вокруг, только кажется, будто в уши сыпется песок — да, именно так, должно быть, звучал бы дождь из песка, песчаный ливень. Нина уже не понимала, она вдыхает или выдыхает — воздуха все равно не было. Ноги стали ватными, что ж, надо лечь где-то здесь, там сзади, за подтаявшими сугробами, был заборчик небольшого палисадника у дома. Что ж, вот к нему мы и прислонимся.
— Нина! Нина!! Нам надо бежать, — голос Сони пробивался сквозь шум песка и Нина, все пытавшаяся осесть на землю, вдруг поняла, что именно Соня не давала ей этого сделать. Семнадцатилетняя девочка какое-то время придерживала ее тело за ворот распахнутого пуховика и старалась подхватить под руку. Нина вяло отбивалась, отталкивая ослабевшей рукой Сонино белое, с распахнутыми от страха глазами лицо. Беги, Соня. Беги, дурочка. Хотя бы ты убеги от него.
Наконец, она догадалась показать ладонью себе на горло, а потом снова попыталась оттолкнуть девочку. Неожиданно Соня обмякла и зарыдала — Нина с благодарностью ухнула в мокрый весенний снег. «Беги, Соня, беги», — хотела сказать она вслух, но во рту было сухо и солоно, язык будто прилип к своему ложу — только-то и получилось, что вытолкнуть им крошки от зуба, который она сломала, падая с лестницы.
Сонино лицо, залитое слезами, снова склонилось над Ниной.
— Дыши, Нина, дыши! — вдруг со злостью закричала она. — Нина, дыши, пожалуйста!
Нине казалось, что в этот вечер у нее уже не осталось слез, но вновь ошиблась. Глядя на Соню, она и сама заплакала от злости, боли и отчаяния. Ну какая же глупая, Соня, какая ты глупая, добрая девочка, беги, не надо со мной возиться. Слов, как и воздуха, не было, Нина попыталась неуклюже опереться на сугроб и привстать, но рука соскользнула, тело вдруг изогнулось, и легкие, кажется, наконец-то не выдержали и лопнули: нестерпимая боль заполнила грудь, Нину бросило в холод, затем в жар, а потом она с благодарностью провалилась в темноту, успев услышать крик. Как будто это Соня своим удивительным, таким необычно низким для подростка голосом кричала что есть силы и звала на помощь. Как же это может быть, как, ведь эта девочка никогда ни о чем не просила? Прости, Соня, прости, Никита, я совсем не могу дышать и совсем уже не могу бороться, даже ради вас.
p.s. - Друзья, перед вами пролог романа, над которым я сейчас работаю. Поэтому темп выкладки будет не таким быстрым, как обычно. Возможно, будут и паузы: прошу заранее понять и простить.
Роман объемный и сложный. Те, кто читал мой сборник "Маячки" ("бумажная" книга - здесь) и эссе "Девочка входит в подъезд" знают, как он появился и как много для меня значит. Для меня публикация немного волнительна, но, как говорится, с Богом!
Пока будем рассчитывать на то, что новые части будут появляться по пятницам. Для простоты навигации я буду публиковать здесь ссылки на каждую новую часть.
Продолжение романа:
- Глава 2, начало.
- Глава 4 будет опубликована 18 марта.