Со стороны Соня с Максом, наверное, выглядели странной парочкой. В школу они приходили порознь, точнее, Макса привозила на машине мать или отчим — глава хирургического отделения в областной больнице. Их семья жила в новом элитном ЖК в паре кварталов от школы. Как раз из-за переезда Максу и пришлось сменить место учебы.
Начало романа:
Обычно, когда Соня, запыхавшись, вбегала в школу, друг уже стоял в окружении ребят в коридоре. И, когда она шла мимо него, нагруженная портфелем и огромной сумкой для занятий в художке, он, заметив ее, светлел лицом и радостно махал рукой.
Как-то, опаздывая на уроки, Соня не успела толком расчесаться. С волосами она вообще не особенно заморачивалась, так как заплетать ее было некому. И Федя, увидевший, как она стягивает с мокрой от пота макушки шапку, громко засмеялся:
— Ты что, палец в розетку засунула?
Стоявшие рядом ребята обернулись и тоже начали упражняться в остроумии:
— Да она, наверно, в маршрутку не влезла и тормозила ушами!
— Не, у нее просто дома нет подушки, и она ее из волос начесывает.
— Да нет, это она мыла унитаз. Головой! — Добавил чернявый мальчик из третьего «Б».
Соня, вся красная от стыда, замерла на месте, опасаясь, что любое ее движение снова вызовет шквал шуток. Обычно, если ее задевали, она делала безразличное лицо и просто молчала, ожидая, пока обидчик сам потеряет к ней интерес. Но, если тот не унимался, могла и толкнуть что есть силы. Она совсем не хотела драться, просто так учила ее мать.
— Я тебя сейчас сам в унитаз засуну, — раздался голос Макса. — Даня, ты дебил?
Он вышел откуда-то из-за спин ребят и загородил собою Соню.
— Чего я-то? Тебе-то что до нее?
— Сеструха моя, понял? Не трогай ее. — Когда Макс злился, его щеки и шея шли красными пятнами, а нос сморщивался, как у огрызающегося пса. Но Соне в этот момент от казался самым сильным и красивым на свете.
— Идите отсюда, поняли?
И ребята, недоуменно помявшись, действительно разошлись. Соня стояла, опустив голову. Ей было приятно, что Макс за нее вступился, но стыдно, что он слышал их обзывательства.
А он оглядел ее с ног до головы и вздохнул:
— Ну ты кулема, конечно.
Она заулыбалась. Опять эти его новые словечки.
Молча повесила куртку на крючок, и тут прозвенел звонок. Соня засуетилась:
— Макс, побежали!
Он стоял, будто не слыша, продолжая ее разглядывать.
— Сонь, у тебя и правда шухер какой-то на голове. Садись, я причешу, — он указал ей на лавку и с совершенно невозмутимым видом вытащил из кармана маленькую расческу.
— Ты… что сделаешь? — Соня была ошарашена. Он что, носит с собой расческу? Потом посмотрела на его аккуратную, волосок к волоску прическу с задорно торчащими у лба прядями, покорно вздохнула и села на низкую, окрашенную в болотный цвет, лавку. Что ж, у него, конечно же, есть с собой расческа. По-другому и быть не могло, это же Макс.
— Ты не переживай. Я даже косу могу заплести, если что. У меня же и правда сестренка есть, по отцу, младшая, вот и научился.
Макс встал у Сони за спиной и аккуратно, прядка за прядкой, расчесал ее лохмы. А она сидела, боясь вздохнуть, чувствуя, как волна за волной накатывают воспоминания. Соня не помнила материнских объятий, Вероника никогда не хвалила дочь и не особенно интересовалась ее делами. Но иногда, в те редкие моменты, когда все у них складывалось более-менее хорошо и в доме не было гостей, они вдвоем смотрели по телевизору какой-нибудь сериал, а потом Вероника говорила: «Ну, давай-ка я тебя причешу». И заплетала дочери тугую косу прямо перед сном. А Соня потом ходила с ней несколько дней — до тех пор, пока резинка сама не спадала с волос. И сейчас, чувствуя чужие, деликатно касавшиеся ее волос руки, Соня боялась спугнуть это воспоминание или заплакать. Когда Макс закончил, она неуверенно погладила свои пряди — точно от проделанного ритуала они могли как-то измениться. И, снова стесняясь, сказала:
— Спасибо.
Макс отряхнул расческу от волос и важно ответил:
— Пожалуйста. В следующий раз гульку тебе сделаю. Я ж говорю, ты кулема. Пойдем уже, и так на урок опоздали.
И они побежали в класс.
Они никогда не сидели за одной партой, а на переменах Макс чаще всего занимался какими-то делами с мальчиками, но почти каждый день он ждал Соню после уроков, и они вместе шли до дома — его или ее, ведь они жили в разных кварталах — и там еще долго болтали, бесцельно слоняясь туда-сюда по двору, пока мама Макса не звонила ему на телефон. Но в гости друг к другу не заходили. Соне казалось, что их дружба прервется сразу, как только Макс увидит ее обшарпанную квартиру. Да, он бывал у них в далеком детстве, но вряд ли помнил подробности. Соня очень надеялась, что не помнил. Ведь это было давно, еще до официального развода его родителей.
Макс рассказывал, что его отец, дядя Степан, снова женился и у него родилась дочка, Ирка. А еще он уже несколько лет был «в завязке», то есть не пил, и трудился на заводе, кажется, слесарем.
Макс и мама жили с отчимом. И о том даже их классная говорила с непонятным придыханием — это выяснилось, когда на уроке окружающего мира нужно было составить короткий рассказ о семье. На том занятии Макс говорил об обоих своих отцах, так что Соня даже немного позавидовала ему. Вот она вообще не знала ничего о своем: мать то отшучивалась на эту тему, то смущенно бормотала: «А кто ж его знает». И дальше Соня уже боялась спрашивать.
Одноклассники действительно верили в то, что Макс и Соня дальние родственники. Хотя Соня все время ждала, что Максу вот-вот надоест играть в эту игру, и он признается, что они все придумали. И тогда уж точно перестанет с ней дружить. Тем более, что вокруг него всегда было много народу. На уроках он сосредоточенно слушал учителей, активно тянул руку и мог даже поспорить с учителем, а на переменах становился шумным и хулиганистым: носился сломя голову по коридору или мог подбить класс на какую-то бессмысленную, но веселую идею. Например, с его подачи ребята как-то принесли в школу игрушечных лизунов. И на большой перемене все они оказались на стенах и потолке класса, после чего родителям Макса и Антона — главных заводил — пришлось нанимать рабочего, чтобы закрасить оставшиеся жирные пятна. Соня в общей суете не участвовала, наблюдая со стороны.
А потом, в одно скучное ноябрьское утро, Макс наловил в школьной столовой тараканов и, к ужасу Елены Алексеевны, принес их «для опытов» на урок. Который, естественно, чуть не сорвал. После чего мальчики будто затеяли соревнование, суть которого была в том, чтобы принести в класс что-нибудь страшное или некрасивое. В ход шли гусеницы, банка с опарышами, якобы проклятая одноглазая кукла из заброшенного дома, старые гадальные карты, дохлая мышь в целлофановом пакете и много других странных вещей. Все это на большой перемене торжественно передавалось Максу, а уже он оценивал находку и показывал остальным. В такие минуты вокруг него собиралась настоящая толпа. Соне казалось, что к Максу липнут все подряд, будто он торт, от которого каждый хочет откусить кусочек. Обычно она просто ждала, пока все разойдутся. Но иногда, к неудовольствию мальчишек, Макс сам начинал искать ее глазами и говорил:
— Сонь, зацени.
И тогда все расступались и Соня неловко, будто бы сомневаясь, подходила, рассматривала диковинку и неопределенно хмыкала. Антон в такие моменты обычно злился и говорил:
— И чего? И чего «хм»? Макс, она ничего не понимает!
А Макс в таком случае напускал на себя важный вид и отвечал:
— Да понимает она, понимает. Соня знает толк.
А в чем — никто не спрашивал. Это объяснение почему-то всех устраивало.
Как-то, сидя на очередном занятии по композиции, Соня вдруг вспомнила о старом городском кладбище возле «Прорыва». В тот день в студии было всего два урока, и она решила поискать на кладбище что-нибудь эдакое для Макса. Искусственный цветок с могилы или что пострашнее. Ей очень хотелось по-настоящему его удивить. Мало кто из Сониных одноклассников мог так же свободно передвигаться по городу, как она. И точно никто из них не расхаживал теплыми летними днями по тенистым аллеям кладбища, разглядывая необычные памятники и имена на могильных плитах. На входе здесь стояла маленькая церквушка, и некоторым надгробиям вокруг нее было по двести-триста лет. В этом уголке почти всегда было безлюдно, и Соня могла сидеть на одной из каменных лавочек под благоухающей липой часами, до самой темноты, делая зарисовки или просто мечтая.
Сейчас, правда, стояла зима, самое начало декабря, да и Соня не планировала заглядывать на старые могилы. Ей нужна была четвертая от церкви аллея. Здесь, рядом со сдвоенным надгробием какой-то пожилой пары, недавно появился новый памятник, точнее скульптура: годовалый малыш сидел, опираясь одной рукой на каменную пирамидку, и с задумчивым видом сосал палец второй. Он не выглядел грустным: грустно становилось от надписи на короткой плите, которая лежала у его ног: «Осипов Сашенька. 22.11.2004 — 09.08.2006» На могилке иногда появлялись игрушки и горсти конфет. Соня угощалась ими и, сидя на деревянной лавочке, представляла, как рос этот малыш и как ему сейчас, наверное, одиноко. Она рассказывала ему шепотом свои новости, иногда специально забегая на минутку перед художкой. Срывала с могилы траву, приносила веточки земляники, росшей вокруг, и вытаскивала из выдавленных на камне букв грязь и опавшие листья. Тряпка, небольшая лампадка и фотография малыша, выгравированная на керамическом овале, лежали в жестяной коробке прямо за памятником.
Когда Соня добралась до кладбища, уже почти совсем стемнело, и она практически бежала до могилы. Перелезла через небольшую ограду и, выкопав из-под снега коробку, взяла из нее лампадку и фотографию, шепнув: «Прости, я завтра верну. Мне, правда, надо».
Предыдущие части романа:
Продолжение:
Все рассказы автора, в том числе предыстория создания "Папы" — в сборнике "Маячки" (см. эссе "Девочка входит в подъезд"; книга есть также в печатной версии).