90-е годы. Нина
Папа был солнцем первых девяти лет ее жизни. Как в том стихотворении: «Девочке три, она едет у папы на шее…». (1) Впрочем, Нина ездила на его широких плечах и в пять, и в восемь.
— Это ты-ы-ы. — Она обводила пальчиком парашют на папином плече. — Это я. — Гордо указывала на летящий самолет. — Это мама. — И ее ладонь завершала путь на втором самолете в его татуировке.
Впрочем, тот нечасто присоединялся к их экипажу. Мама никогда не смеялась вместе с ними над мультиками, не гоняла сломя голову на велике и тем более — не играла в «сифу».
Предыдущие части романа:
В папину татуировку она попала авансом, просто по факту своей должности мамы.
— Мама устала, — обычно объяснял папа ее сжатые губы.
— Мама всегда устает, — научилась чуть позже парировать Нина.
— Ну она же девочка, — оправдывал ее отец.
— Мне ее жалко, — проявляла сочувствие Нина.
— Только ты ей не говори, — шептал он.
Даже во взрослом возрасте, вспоминая родителей, Нина удивлялась, по какой же прихоти судьба слепила их вместе.
В тесной двухкомнатной квартире под крышей панельной пятиэтажки отец казался хохочущим слоном в посудной лавке. За секунду взрывался в ссоре, а потом шел первым мириться. Копил на машину и без раздумий отдал деньги попавшему в передрягу приятелю. На остаток, правда, они съездили на море.
Он мечтал о военной карьере, но с ней не сложилось. И дело, наверное, было не в тяготах службы, а в слишком прямолинейном характере. Много лет он работал в охране, продолжал тренироваться (рукопашка, штанга), поддерживал теплые отношения с сослуживцами. Друзья, ушедшие в бизнес, иногда обращались к нему с «халтурами» — сопроводить во время неспокойных «переговоров». Он соглашался, когда дома были очень нужны деньги (что в девяностые случалось часто). Но официально стать чьим-то «братком» категорически отказывался.
Мама была сдержанной и скупой на эмоции. Но Нина помнила время, когда они вечерами гуляли всей семьей или смотрели дома кино, уплетая горячий яблочный пирог с пломбиром. Потом родители вытягивались на большой тахте, а она, облизав тарелку, забиралась между ними, и они по очереди гладили ей спинку.
Это было настоящее счастье. Правда, эти воспоминания были такими зыбкими, что Нина иногда сомневалась в их подлинности.
Пятый-шестой года ее жизни, которые она помнила уже отчетливо, были совсем другими… Отец зашивался на трех работах, но денег все равно не хватало. Все чаще стали появляться «халтуры», с которых он приезжал непривычно молчаливым и злым.
Мать днем работала в НИИ, а вечером, забрав Нину из сада, ехала на дачу: полоть, сажать, мариновать и закатывать в банки урожай.
Постепенно исчезли из их жизни армейские друзья отца. Нина не знала, было ли дело в подработках или в том, что мать демонстративно поджимала губы с приходом гостей («шумно», «устала», «Нина опять завтра в садик не встанет»). Растворились в прошлом и прогулки втроем.
Теперь Нина одна дожидалась поздних возвращений отца с работы, а потом наступало самое счастливое время — когда они делились новостями. До тех пор, пока мать свистящим шепотом не начинала его корить за то, что опять сбивает ребенку режим.
Нина не помнила, когда усталость в голосе мамы сменилась раздражением и разочарованием, а смешливый обычно отец стал вдруг резко обрывать хохот на полуслове. Казалось, в их доме поселился больной, для которого смертельно опасны громкие звуки. И теперь они с отцом иногда хихикали вдвоем — заговорщицки, украдкой, не видя, но зная, что в этот момент поджимает в соседней комнате губы мать.
Раньше Нине казалось, что мама — маленькая принцесса, которая, как Кай из «Снежной королевы», грустит от льдинок, попавших в сердце. А отец — храбрый смелый рыцарь, готовый вот-вот отогреть ее теплом. Теперь же тяготы жизни полностью захватили мамино сердце, и она перестала надеяться на чудесное спасение. Лишь глаза порой смотрели по-прежнему живо, с ноткой укора и разочарования: «Ах, ты все же не смог, не смог. А я так и знала…».
В первый класс родители отвели Нину вместе — и это был их последний совместный выход на люди. С деньгами стало совсем плохо — Нина донашивала вещи, которыми делился брат отца, Илья. У того и самого подрастали три дочери, и мамины губы сжимались в тугую нитку, когда отец приносил домой партию «гуманитарной помощи» от брата.
Учеба давалась Нине нелегко — главным образом из-за природной застенчивости. Она быстро запоминала правила, аккуратно писала и легко считала в уме, но никогда не поднимала руку. И, даже если учитель спрашивал ее или вызывал к доске, когда она знала ответ, слова превращались в предательскую жижу, которая липла к нёбу и вырывалась изо рта бессвязными фразами.
Дошло до того, что в классе ее начали передразнивать. Мать, не раз делавшая с ней уроки, впадала в ярость, когда дочь в очередной раз не могла рассказать выученное назубок стихотворение.
Отец пытался подбадривать, но он так редко теперь бывал дома и приходил так поздно, что Нина старалась не портить драгоценные минуты, проведенные вместе, историями своих неудач.
Ей казалось, что он и так понимает: она тоже не оправдала маминых ожиданий.
Однако, несмотря ни на какие передряги, их отношения с отцом становились только крепче.
Когда в третьем классе одноклассник закинул Нинину зимнюю шапку и сапоги на ближайшее дерево и пятьсот метров заснеженной улицы Нине пришлось пройти в открытых лакированных туфельках, отец рассвирепел и впервые на ее памяти устроил скандал в школе, а потом ходил «разговаривать» к отцу того мальчишки. И еще стал брать дочь с собой в зал — тренироваться.
Она не блистала успехами, да и не любила рукопашный, но возможность провести рядом с отцом лишних четыре часа в неделю стоила всех усилий. Постепенно из детей бывших военных в зале даже организовалась компания из семи человек, в которой Нина была единственной девочкой — и это ей даже нравилось. А еще здесь никто не ждал от нее особых достижений в спорте или учебе, пламенных речей или вовремя выученного стихотворения.
Однажды, когда они с отцом после тренировки ждали на остановке троллейбус, компания подвыпивших мужчин затеяла выяснение отношений. Отец, в обычной ситуации, возможно, не обративший бы внимания на мат и крики, в этот раз сделал замечание: «Эй, мужики, здесь ребенок!». Словно в замедленной съемке Нина наблюдала за тем, как самый шумный из компании резко сменил траекторию и направился к Ивану. Вокруг вдруг стало очень тихо, как будто кто-то выключил звук. Рот незнакомца что-то беззвучно кричал, а рука еще не успела оторваться от корпуса в сторону отца, когда Нина неожиданно для себя кубарем вкатилась между ними.
Навыки рукопашного тут же вылетели из головы, да и что могла она сделать против взрослого мужчины, который был тяжелее нее в несколько раз? Она даже не успела испугаться — ни за себя, ни за папу. Ярость гнала ее к обидчику, ярость заставила нырнуть ему под руку и бить со всей силы в подреберье, ярость намертво приклеила ее к нему — левой рукой Нина, как обезьяна, вцепилась в один его бок, а правой пыталась отбить противоположный. Она так и висела, словно разъяренный маленький клещ, когда отец молниеносно выкрутил мужчине ладонь, из которой вылетела какая-то тяжелая железяка, а затем одним ударом уложил на землю. Сверху, как белка на подрубленном дереве, повалилась и Нина.
Все произошло настолько быстро, что остальные даже не успели отреагировать. Так же быстро, в полной тишине отец за шкирку схватил Нину и потащил подальше от злосчастной остановки. Метров через триста он резко свернул с освещенного тротуара в темный двор и начал трясти ее, приговаривая: «Ты что творишь? Что ты творишь???». И только тут она почувствовала, как подгибаются, становятся тяжелыми ноги, ватным и неповоротливым тело. Слезы хлынули наружу с хлюпаньем, ревом, икотой и ознобом, который бил еще сильнее, чем тряс ее отец. Тот, державший Нину сначала на вытянутых руках, судорожно прижал к себе и стал баюкать, как делал в далеком детстве, когда ей снился страшный сон, — поглаживая по спине своей широкой, шершавой ладонью.
— Ну, ся-ся, ну что ты. Вот рева-корова, — умиротворяющее сказал он, когда она немного успокоилась. — Теперь ты поняла, что такое «никто, кроме нас», да? — И в его голосе послышалась усталая усмешка. Эта надпись была выбита на его правом предплечье и стала первой фразой, которую Нина самостоятельно прочитала по слогам в свои шесть.
Она утвердительно, но немного неуверенно хрюкнула.
— Пошли домой. Маме ни слова! — добавил он. Но этого можно было бы и не говорить.
Домой они прокрались почти в десять вечера, на час позже обычного. Мать, уставшая и недовольная, ждала их на кухне, не включая свет. «Значит, все-таки волновалась и высматривала в окно», — довольно подумала Нина.
Но ее радость съежилась под ярким светом лампы, которую мама включила в прихожей. Некоторое время она молча осматривала Нинины потери: содранную на костяшках кожу, разбитую губу (последствия падения вместе с обидчиком отца), заплаканные глаза и распухший нос.
Отец неуверенно мялся рядом. Они оба ждали вопросов — но их не последовало.
Мать вздохнула — точно так же, как вздыхала каждый раз, когда отец не оправдывал ее надежды. И устало, словно подводя итог диалога, который сама с собой вела в этот вечер, произнесла:
— С вами вечно что-то случается, не можете жить спокойно. Как же я устала от всего…
Если бы Нине пришлось назвать фразу, которая пугала ее больше всего на свете, внушала гнетущее чувство вины, страха и безысходности, это было бы: «С тобой вечно что-то случается». И ее окончание, звучавшее где-то на подкорке, но которое она никогда не произносила полностью даже мысленно, — разочарованное: «Такая же, как отец» …
(1) - Строчка из одноименного стихотворения Мальвины Матрасовой.
Предыдущие главы:
Продолжение:
Все рассказы автора, в том числе предыстория создания "Папы" — в сборнике "Маячки" (см. эссе "Девочка входит в подъезд").