Танцы на льду и подо льдом
Прошлая навигация 1979 года закончилась в начале октября, буквально на пределе, когда уже становился лед. Начальник лоцмейстерского отряда Клубков взял меня с собой на съемку буев и замену их ледовыми вехами. Всего от Сопочной Карги до мыса Кармакулы в навигацию выставляется семьдесят три светящих буя.
Понятно, что большую часть буев уже сняли «Лот» и «С-215», нам оставалось подобрать кое-что по мелочи. Шли за буями на большом красивом гидрографическом судне «Николай Евгенов», выкрашенном в совершенно замечательный красный цвет.
Снимать буи начали практически от самого устья Енисея, во избежание их замерзания в ледовое поле реки. Пришли в устье, когда там уже не осталось чистой воды, Евгенов залихватски пер по вставшему льду, без особых усилий взламывая еще не окрепший лед.
Полярный день уже закончился, и установилось временное равновесие ночи и дня, которое уже совсем скоро перейдет в долгую полярную ночь. Впереди, в слепящем луче судового прожектора, перепуганный треском ломающегося под форштевнем «Николая Евгенова» молодого ледка, долго и упорно, не сворачивая в темень, бежал перепуганный песец.
Утром после подхода к первому, намеченному для съемки бую, начальник лоцмейстерского отряда Клубков вызвал меня и отдал команду «разобраться со льдом». Меня учили целых шесть лет и, в том числе разборкам со льдом, согласно «Правил гидрографической службы ПГС-9».
ПГС-9 такая замечательная книжонка толщиной пятнадцать миллиметров, в мягкой обложке цвета мороженого крем-брюле, описывающая формулы расчета возможности нахождения на льду людей и техники в зависимости от его толщины, температуры воды, температуры воздуха, массы объекта вывозимого на лед, площади опоры, времени необходимого нахождения на льду.
Понятно, что учили меня всему этому в теории и ранее я никогда на практике со льдом не «разбирался». Отправился я к себе в каюту, глубоко задумавшись о том, с какого боку мне следует преступить к ледовым исследованиям. Конечным итогом этих исследований должно было стать мое экспертное мнение по поводу пригодности льда для нахождения на нем людей.
Вроде тут на все заполярье экспертов подобного толка вовсе не водится, запропастились внезапно куда-то все. И я, как бы самый, что ни наесть сведущий в ледовых делах супер-маэстро, на фоне всех несведущих в этом сложном деле присутствующих полярников. Нашли гляциолога, ёшкин кот!
Вывел меня из задумчивости начальник лоцмейстерского отряда. Открыв дверь моей каюты, он минуты три наблюдал, как я шуршу страницами книжонки поименованной «Правила гидрографической службы № 9», затем улыбнувшись, сказал:
«Дружище, бросай на хрен эту книжонку, одевайся и выходи на палубу. Трап уже спустили на лед. Делается все просто - берешь доску метра три длинной, спускаешься на лед и своими ножками испытываешь на предмет его пригодности для нахождения людей. Доска уже приготовлена. Оденься полегче, ну и доску держи крепко и горизонтально, чтобы сразу не уйти под лед с головой, если вдруг лед тебя не выдержит».
Все так же улыбаясь, Клубков хлопнул меня ободряюще по плечу – дескать, не ссы, стажер, держи хвост пистолетом - мы тебя гарантированно по-быстрому спасем, если вдруг провалишься и ухнешь под лед. Ну и вообще, если ты и самую малость, еще зеленый как стручок гороховый, да сопливый, словно улитка виноградная, это ничего – всему научим, сопли осушим, и будешь ты настоящим полярником.
Если выразиться поэтически, то получилось примерно следующее:
Белой ночью бегут олени
И синеют сплошные льды,
А на десятой параллели
В это время цветут сады.
А нам не страшен ни вал девятый
Ни холод вечной мерзлоты
Ведь мы ребята, ведь вы ребята
Семидесятой широты...
Так у меня в ушах и зазвенела эта песенка Станислава Пожлакова. Есть такой замечательный, ленинградский композитор в Советском Союзе! Песни его я обожаю! И эта о парнях семидесятой широты просто изумительная! И что характерно, поется в ней про моих коллег и начальников и давненько, ну и немножко уже про меня.
Если надо, значит, надо,
Значит, будут и здесь сады.
Пусть метели бушуют рядом,
Надо будет -- растопим льды.
Пусть морозы и пусть тревоги,
Пусть сугробы встают круты,
Мы проложим пути-дороги
По законам своей мечты.
Это сильно! И я, бросив книжонку ПГС-9 на стол в каюте, пошёл топить забортные льды своим горячим сердцем. Не страшен нам вал девятый это композитор с поэтом, конечно, через край хватили, да и про холод вечной мерзлоты слегка перебарщивают. Страшен и вал и холод! Но, в общем и целом, хочется выглядеть этаким полярным обветренным волком без страха и упрека, в сияющих меховых «доспехах».
Безапелляционная команда начальника меня «слегка» на испуг пробила от копчика до самых пяток. Если провалишься мы тебя спасем. Обнадежил. Был со мной случай в Питере, когда изучал морские премудрости на третьем курсе морского училища. Случай довольно неприятный и связанный как раз со льдом. И настолько неприятный, что после него смотреть на лед особенно в натуре, да еще из-под воды, ох как мне не хотелось.
Не помню, кто точно, но как бы ни мой сокурсник Паша Федоров заманил меня обучаться на курсах легководолазного дела. Отучились мы с ним как положено, впитав, словно губки, теоретический курс, познали азбучные истины и премудрости более высокого уровня.
Премудрости не великие: не вдыхать воздух из баллона при всплытии, не всплывать быстрее пузырьков выдыхаемого воздуха, не погружаться в глубину на выдохе, не совершать погружения в одиночку, без инструктора, страхующего на сигнальном конце, ну и прочее, и прочее, и прочее.
И настала пора перейти нашей группе новоявленных миру легководолазов, почти, что ихтиандров к практическим занятиям. Надо сказать, время года для практических занятий было не самое подходящее, самый что ни на есть противнейший, на мой взгляд, из всех месяцев года - февраль.
Практиковаться нас привезли на Лемболовское озеро, это на Карельском перешейке, в полусотне километров от Ленинграда, где предполагалось проводить практические погружения. Озеро большущее в длину десяток километров, да пару километров в ширину.
В переводе с карельского языка название Лемболовское означает Чертово озеро. Что интересно, когда Карельский перешеек принадлежал Финляндии, и озеро имело финское название Lempaalanjärvi (Лемпааланярви),переводилось оно все равно, как Чертово озеро.
Да и речушка, вытекающая из него и, именуемая Лемболовкой, с карельского языка переводится не иначе как Чертовка. Раньше при финнах эта речушка эта именовалась Виисси-иокки, что означало, опять-таки, Чертова река.
Мне еще тогда показалось странным неизменное постоянство в наименовании этих объектов. В общем, бесовщины вероятнее всего здесь всегда хватало, а репутация бесовская, похоже, не одну сотню лет зарабатывалась. Перепало этой самой бесовщины самую малость и на мою долю.
Да, слава Богу, что самую малость, а то, в противном случае, всё могло кончиться очень и очень плачевно. Видимо, в моем случае лемболовские черти отвлеклись на кого-то другого, более достойного их нечистого внимания. Со мной же они только слегка, словно нехотя, покуролесили.
Перпендикулярно берегу озера метров на сорок тянется бревенчатый с твердым покрытием пирс. У самого конца пирса, справа от него, прорублена во льду майна длинной метров пять и шириной три. Ледок толщиной сантиметров десять не менее – головой однозначно не проломить.
Практикантов, то бишь нас, начинающих ихтиандров, обслуживает целая группа просоленных морем, проспиртованных алкоголем и пропахших табачищем матерых красномордых водолазов. Эта прогоркшая морской капустой подводная банда батюшки Нептуна с матерками облачала новых адептов в теплые шерстяные рейтузы, свитеры и подшлемники из верблюжьей шерсти, а затем натягивала на нас непроницаемые, как мужские контрацептивы, гидрокостюмы.
Экипированные таким образом курсанты пристегивались ремнями к «водяным легким», в просторечии именуемым аквалангами модели «Украина – 2». Вдогонку маску на лицо, загубник в рот и вокруг пояса со свинцовыми грузами солидной толщины вервь, чтобы имярек не потерялся подо льдом озера. Сигналы концом всем новикам в голову наизусть вбили – двенадцать основных и один запасной, итого в сумме – тринадцать.
Помнится такое количество сигналов, подаваемых сигнальным концом, да в купе с мистическим названием озера, мне как-то дюже не по нраву пришлись, и не напрасно. Уж очень число этих сигналов подходило к многовековой, бесовской репутации чертова Лемболовского озера.
Каждого идущего на погружение контролирует водолаз-инструктор, он крепит на пловце сигнальный конец и работает с пловцом, подавая ему различные сигналы согласно таблице условных водолазных сигналов при спусках в снаряжении с открытой схемой дыхания.
У меня по сию пору табличка эта перед глазами. Хотел привести табличку на всякий случай, вдруг по жизни кому пригодится, а потом подумал, что кому захочется полюбопытствовать и без моей помощи обойдется.
Дождавшись своей очереди я, подцепленный таким образом к инструктору, аккуратно шагнул со льда вперед прямо в майну и ушел в воду растопырившейся лягушкой.
Майна над головой светится пузырем воздуха, вода несмотря на зиму мутная и видимость от силы пять-семь метров, скорее всего из-за того что до меня тут множество «лягушат» с аквалангами за плечами побарахтались. Булькнул я с головой под воду и все мои знания легководолазного дела, в том числе и значение сигналов, согласно таблице, как картечь из пушки из моей головушки с паровозным свистом и вынесло.
Сам я в гидрокостюме, а лицо и руки голые, ничем не защищены, а водица лемболовская, однако, изрядно холодная. Повисел я секунд десять в легком ступоре под воздушным пузырем майны, а потом зашевелил ластами и помалу куда-то без спёха поплыл.
И поплыл, как-то бездумно, бесцельно, словно охреневшая от икромета лягушка, не спеша, хлебая воздух из загубника, и также неспешно выпуская его в воду роем пузырей. Плыву я так, не спеша себе в задумчивости, не заморачиваясь особо оценкой направления. Шлепаю ластами и плыву. Нет бы мне дураку, руками в конец сигнальный вцепиться мертвой хваткой. Куда-там! В мозгах полный вакуум, только ластами шлёп-шлёп-шлёп.
Проходит какое-то время, если судить по моему субъективному восприятию, минут пять, а может и десять, а то и вовсе пятнадцать. И вдруг я вспоминаю, что сигнальный конец, то бишь вервь, которой я пристегнут к инструктору не особо и длинна, метров двадцать пять, ну тридцать от силы. А преодолел я, как мне кажется уже все пятьдесят, а то и сотню метров. И не приходит мне по сигнальному концу, от моего контролера на поверхности, абсолютно никаких команд и особо ценных указаний...
Продолжение вероятно последует...
Автор: baturine
Источник: https://litclubbs.ru/articles/53533-zapiski-eniseiskogo-razdolbaja-194-200.html
Содержание:
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
