На бумажечке, врученной мне начальством, как помнится, были адреса: дом десять, квартира один и дом пять, квартира два, на улице Таежной. Не очень уверен в собственной точности, но как-то вот так. Обе квартиры находились в пятидесяти метрах одна от другой.
Парни выгрузили меня с женой и чемоданами у дома десять по улице Таежной и сами отбыли восвояси по рабочим местам, в силу того, что рабочий день был в самом разгаре.
И пошли мы прикидывать, что за хоромы нам выделило начальство для проживания в сём суровом заполярном крае. Терем был двухэтажный, бревенчатый, два подъезда на восемь квартир – типовой проект.
Такие домишки после Великой отечественной войны по всему Союзу строили исключительно военнопленные немцы, либо, как вариант, в Сибири и на Дальнем Востоке, военнопленные японцы.
Судя по удаленности Игарки от западных границ Советского Союза, в данном конкретном случае, думается мне, это были все-таки пленные японцы. Такие же домишки, помнятся мне в моем родном городе Находка, строили пленные японские самураи.
Хотя вряд ли они были истинными самураями, поскольку растеряли свой самурайский дух на полях сражений. И, как следствие, оказались неспособными с честью совершить харакири с разбрасыванием собственного кишечника прямо на поле брани.
Самих японских самураев лицезреть мне не привелось, в силу малого возраста, поскольку отпустили их по домам как раз в год моего рождения. Отпустили, естественно не всех, кое-кого оставили в находкинской земле, похоронив на японском военном кладбище, между вторым и третьим участками, сразу за домишками, построенными этими ненастоящими самураями.
Я им сочувствую, бедолаги, они и есть бедолаги. По большому счету если и есть у них какие-то претензии, то предъявить их стоит в первую головусто двадцать четвертому императору Японии и Генералиссимусу японских войск Хирохито. Сидели бы тихо на своих островах и были бы в полном порядке.
В детстве я с пацанами любил бегать туда во время приезда официальных японских делегаций, возлагавших цветы на могилы павших на чужбине воинов Страны восходящего солнца. По мне, хоть они и не были настоящими самураями, но воинами таки были однозначно.
Члены японских делегаций отчего-то самозабвенно любили фотографироваться с нами, находкинскими маленькими пацанчиками. Видимо их привлекали пилоткина наших стриженых под ноль головах, свернутые из газеты «Правда», с октябрятской звездочкой надо лбом. Не исключено, что и кирзовые сапоги, изгвазданные находкинской глиной, не оставляли равнодушными.
А может, дело было в куртках «мадэ ин джапан» на наших плечах, привозимых папами рыбаками океанического лова с островов Хоккайдо, Кюсю, Сикоку, Хонсю. Причем из-под курток этих задорно топорщились наши алые пионерские галстуки.
Лучшей рекламы японской продукции было просто не придумать. Допускаю, что моя счастливая физиономия в тот период вполне могла красоваться на рекламных щитах где-нибудь в Токио, Осака или Фукуока.
В конце фотосессии серьезные японские мужчины с военной выправкой и манерами полковников, а возможно и генералов японской императорской армии, а также дамы в непередаваемо красочных кимоно всегда одаривали нас замечательными японскими жевательными резинками, пахнущими загадочным, незнакомым нам миром страны Ниппон. Мужчины, все без исключения, видимо по привычке, держали левые руки вдоль шва брюк, таким образом, словно они придерживали кистями рук, самурайские катаны.
Прекрасное было время, хотя жвачки здесь были вовсе не причём. Просто душа пела от тайги, от моря, от друзей и девчонок, подружек школьных, от мамы и папы, да просто от прекрасной тогдашней жизни. Впрочем, жизнь и сейчас замечательная. А душа, по-прежнему, поет всё те же счастливые песни.
Бревна терема, возведенного силами слабых духом самураев, по адресу улица Таежная 10, под жгучими полярными ветрами за прошедшие с тех три десятилетия уже успели почернеть. Выделили мне, как молодому специалисту, комнату в коммунальной квартире метров в двенадцать квадратных, ориентировочно - врать не буду, поскольку не заморачивался я с замерами.
Насчет самураев это только мои предположения. Вполне возможно, что строили бревенчатые домишки на улице Таежной вовсе не японские парни, те, кто вульгарно предпочли плен исполнению харакири на собственных внутренностях самурайской катаной.
И даже, возможно, они не были делом рук военнопленных немцев. А горбатились над ними наши родные отечественные зэки, а то и вовсе осужденные за предательство социалистической Родины - полицаи с временно оккупированных вермахтом территорий.
На момент нашего прибытия к выделенному жилищу, из комнаты в грузовую машину выносили последние вещички старые жильцы со счастливыми улыбками на лицах. Выяснилось, что люди эти счастливые получили квартиру в большом и красивом пятиэтажном доме в жилом микрорайоне практически напротив территории гидробазы, в двух минутах ходьбы пешим манером.
Наблюдал я данный микрорайон с территории гидробазы сегодня по приезду и, даже, не скрою, тешил слабую надежду, что служебную квартиру мне выделят в одном из этих красивых домов, да с теплым клозетом в придачу. Еще точно не знаю, но гипотетически предполагаю, что теплый клозет в этих заполярных широтах вещь исключительно важная и жизненно необходимая.
Но, увы, затаенные мечты о теплом белого фаянса клозете, к великому моему сожалению, не сбылись, разбитые вдребезги суровыми реалиями жизни. Унитаз белого фаянса придется зарабатывать долгим и упорным лоцмейстерским трудом. Такова не прикрытая сусальным золотом правда заполярной жизни.
Жильцы, в спешке покидая свое старое гнездышко, с барского плеча оставили нам две казенные железных кровати, совершенно в точности такие, на какой я в течении шести лет напролет наслаждался казарменным сном в курсантском кубрике. Других жильцов в квартире в наличии не было. Видимо начальство намеревалось осчастливить соседями несколько позднее. Или не намеревалось. Не могу утверждать точно.
Кроме того в качестве дополнительного бонуса нам был оставлен раскладной диван, к сожалению не первой молодости, но все еще, как мне показалось, способный с честью выдержать все перипетии трудной диванной жизни в условиях предстоящей полярной ночи.
Альтернатива была на лицо – две сдвинутых курсантских кровати с панцирными сетками, или видавший виды диван в качестве лежбища для боевого, надеюсь, лоцмейстера.
Потом я выбрался на разведку, нашел изрядно натоптанную боевую тропу, ведущую к продуктовому магазину, и оценил ассортимент, имеющихся в наличии товаров. Ассортимент, был не совсем привычный, если выражаться не очень резко - море рыбных консервов, хлеб, водка, спирт питьевой 96%, ну и разное всякое по мелочи, как то: мочалки, ведра, тазики, сапоги и коврики резиновые.
Время за хлопотами бежало вприпрыжку и, когда около ноля часов мы, уже было собрались укладываться по команде «отбой», я обратил внимание, что за окном-то ночи никакой вовсе и нет. Причем нет от слова абсолютно. А есть просто полярный день. И в небе над Игаркой, растопырив наглые очи, беззастенчиво, как в обычный ясный день, светит вполне яркое и весьма желтое полярное солнышко.
Дико, мне как-то стало укладываться спать при таком ярком освещении. Жена, застелив постель, умотанная перелетом, новыми впечатлениями, улеглась-таки, на подаренный игарскими ветеранами диван. Я же, выпростав из кармана пачку Беломорканала и спички, подался на улицу подышать перед сном свежим папиросным дымком производства Ленинградской табачной фабрики имени Председателя Петроградской ЧК товарища Моисея Соломоновича Урицкого.
Солнце, светло, можно сказать почти тепло и ни единой души на улице. Улицу не напрасно Таежной называют – через три дома в конце улицы и присутствовала самая настоящая тайга. Маленькая такая, не дюже высокая, в три моих роста, не очень густая, но однозначно таки тайга. От нее и пахло точно так же, как и во взрослой тайге. А уж как в тайге пахнет, я вполне в курсе.
Кроме того, в этом я был уверен абсолютно, в противном случае с какой стати улицу назвали Таежной. Это не смешно называть улицу Таежной в отсутствие тайги. Также не смешно, как назвать улицу Каракумской в отсутствие поблизости пустыни Кара-Кум. Ну, совсем не смешно!
Выкурил я одну папироску, за ней не спехом вторую такую же. И снизошло на меня такое полярное умиротворение от полярного дня, ветерка напоенного настоящими запахами полярной тайги и полной тишины у нашего нового дома, на нашей новой и уже такой родной Таежной улице. Сегодня у меня начиналась абсолютно новая полярная жизнь вполне героического, надеюсь, енисейского лоцмейстера.
Спустя десять минут я устроился на диване под простыней и почти отъехал в царство Морфея. Почти, потому, что, уже задремывая, почувствовал какие-то касания на своем на своем лице ниже бровей и выше бороды. Словно паутинка под ветром лица касается, или, как в детстве крупинки несгоревшего угля из паровозного дыма в лицо сеются. Смахнул я с лица несгоревшие паровозные «мурашки» и открыл глаза.
Кстати, бороду я начал отпускать сразу после того, как получил диплом инженера-гидрографа и поменял курсантскую форму на обычную гражданскую одежду. Чтобы понятно было, борода мне нужна для солидности. Все-таки, мои двадцать три года на моем румяном личике прямо-таки нарисованы, а под бородой, была надежда, что они не будут сильно топорщиться и лезть наружу в глаза окружающим гражданам.
Раньше я никогда не видел этих животных в натуре, в условиях дикой природы. Да и в зоопарках их не содержат, и в цирках не показывают. Только в книжках читал мимоходом при описании боевого прошлого нашей Родины.
И вот угораздило меня лицезреть их в натуре во всей их первозданной, дикой и яростной красе. Зрелище, скажу я вам, чрезвычайно завораживающее. Одеяло в белом пододеяльнике на мне было усыпано красными пятнышками, размером чуть менее семечки. Точки эти красные неторопливо, но до жути неотвратимо, ползли к моему лицу.
Одновременно было видно, как на одеяло с потолка падают новые красные пятнышки. Другие, точно такие же, этак напористо и браво лезут из подаренного нам дивана и направляются опять-таки прямо ко мне.
И тут я понял, что идут они ко мне вовсе не просто так, абсолютно не из их собственного дурацкого любопытства. Они идут ко мне, потому, что явно намерены сегодня мною поужинать. Причем цель у них нажраться мною всем скопом сразу, до отвала и, не соблюдая очередности.
Больше всего в жизни я боюсь ядовитых змей, на втором месте за ними тараканы, сколопендры и сельпуги, а на третьем месте раньше всегда был мой ротный командир Голицын Альберт Сергеевич. Альберта Сергеевича я не то чтобы боялся, но побаивался точно. В прошлом выпускник Тбилисского нахимовского училища, а позже Ленинградского военно-морского имени Михаила Васильевича Фрунзе.
Ныне капитан третьего ранга - сто двадцать килограммов живого веса. Такой воспитатель в педагогических целях по шее лапой мазнет – не сразу очухаешься. Кабы не было за что получать по шее, я бы и не побаивался, но было, однако, ох и было за что.
Но это было, пока я учился в Макаровке. Теперь же Альберт Сергеевич остался в городе Ленинграде - воспитывает вновь принятых на Арктический факультет разгильдяев первокурсников. Теперь на третье место в списке моих личных фобий уверенной походкой беззастенчиво выползали жирные красные и, по всей видимости, довольно голодные клопы. Гроза моряков белая и тигровая акулы, нервно курят, завидуя клопам, в стороне по причине слишком прохладной для них воды Енисея.
Признаюсь честно, ползучие красные пятнышки с ножками привели меня в состояние панического ужаса. Как тот изюм с ножками Чебурашку. Всё случилось так быстро, будто меня вместе с чемоданами, вещичками и женой зарядили в Царь-пушку и выпалили из неё залпом прямо в выходные двери моей вновь обживаемой служебной квартиры.
Продолжение вероятно последует...
Автор: baturine
Источник: https://litclubbs.ru/articles/52736-zapiski-eniseiskogo-razdolbaja-8-14.html
Содержание:
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: