Спасибо, что читаете мои истории! Я бесконечно благодарна вам за донаты, репосты, лайки, комментарии и подписки. Оставайтесь со мной и дальше.
Поддержите канал денежкой 🫰
Соня
Александра сжала телефон так, что пластик затрещал. Результаты тестов лежали перед ней на столе – сухие строчки заключения, перечеркнувшие надежду. Она, Александра Петровна Волкова, биологическая мать Сони и приемная мать Таси, не была генетически совместима с Дмитрием. Не просто не идеально – не совместима вообще. Как и Тася. Логика генетики была безжалостна: Дмитрий не был биологическим отцом ее Таси.
“Вы не являетесь кровными родственниками…” – эта фраза доктора Хагена звенела в ушах, жесткая и окончательная. Стена. Единственный луч – Соня. Совпадение было идеальным. Десять из десяти. Чудо, упавшее с неба, или жестокая ирония судьбы.
Александра набрала номер Сони. Рука дрожала. Она слышала, как бьется ее собственное сердце – гулко, как набат.
– Мам? – голос Сони был необычайно тихим, собранным. Она уже все знала. От Таси.
– Сонь… – Александра сглотнула ком в горле. – Ты… получила результаты?
– Да. Идеально. Как будто специально для папы, – в голосе дочери не было ни тени сомнения, только спокойная решимость. – Я уже дала согласие. Они оформляют документы. Завтра лечу в Германию.
– Соня, – Александра заговорила быстро, срываясь, пытаясь достучаться до разума, до инстинкта самосохранения в дочери, – Послушай меня. Это… это не просто укол. Это серьезная процедура. Наркоз, пункция… Риски есть всегда! Ты молода, у тебя вся жизнь впереди… Папа… – ее голос дрогнул, – папа очень слаб. Даже с твоим костным мозгом шансы… они невелики. А ты… ты можешь пострадать. Подумай! Пожалуйста, подумай еще раз!
На другом конце провода повисла короткая пауза. Александра слышала ровное дыхание дочери. Потом голос Сони прозвучал снова. Твердо. Четко. Без тени подросткового бунта, но с непоколебимой уверенностью взрослого человека, принявшего решение.
– Мама, – сказала Соня. – Мне восемнадцать. По закону – совершеннолетняя. По совести – тоже. Я все знаю. И про риски, и про шансы папы. Я не Тася, я не медик, но я гуглила. Я знаю, что пункция – это больно и страшно. Знаю, что бывают осложнения. Знаю, что даже идеальный донор – не гарантия.
Она сделала паузу. Александра замерла в ожидании.
– Но я также знаю, – продолжила Соня, и ее голос вдруг стал теплее, глубже, – Что если я этого не сделаю, и он… уйдет, то я никогда себе этого не прощу. Никогда. Я буду думать: “А вдруг мой костный мозг его спас бы?” И это “вдруг” будет меня съедать всю жизнь. – Голос ее дрогнул, но не сломался. – Я была ужасной дочерью, мам. Эгоисткой. Пользовалась им, его деньгами, его виной. Лондон был побегом от всего, в том числе и от его болезни. Но сейчас… сейчас я не могу убежать. Я не хочу. Это мой выбор. Мой взрослый, осознанный выбор. И ты… ты должна это принять. Как я приняла твой выбор выйти замуж за Арсения Владимировича. Как ты приняла мое решение уехать. Пожалуйста.
Александра закрыла глаза. Перед ней встал образ: маленькая Соня на руках у Дмитрия в зоопарке, его смех, когда он строил ей рожицы. Потом – Соня-подросток, холодная, отстраненная, требующая деньги на “жизнь, которую она заслуживает”. И сейчас – Соня, готовая лечь под иглу ради отца, которого она когда-то презирала за слабость.
Гордость? Ужас? Беспомощность? Все смешалось в груди.
– Ты… ты уверена? – прошептала Александра, понимая, что это последняя попытка.
– Абсолютно, – ответила Соня без колебаний. – Я уже собрала вещи. Тася прислала координаты. Я лечу завтра утром. И… мам? – ее голос смягчился. – Спасибо. За то, что сдала тест. За то, что дала ему этот шанс. Даже если он был бесполезным. Он был в том, что ты попыталась. Для Таси. И для меня.
Александра не могла говорить. Слезы душили ее. Она лишь кивнула, забыв, что дочь не видит.
– Я… я буду там, – выдохнула она наконец. – Встречу тебя в Германии. Я с тобой, Сонь. Во всем.
– Знаю, мам, – в голосе Сони послышалась легкая, счастливая улыбка. – Знаю. До завтра. Я люблю тебя.
… Соня лежала на каталке в предоперационной. На ней был стерильный халат, шапочка. Лицо было бледным, но спокойным. Рядом, сжимая ее руку, стояла Тася – ее глаза были красными от бессонницы, но в них горела надежда. Александра стояла чуть поодаль, Волков – позади нее, его рука лежала на ее плече, как молчаливая поддержка.
– Страшно? – спросила Тася, пытаясь улыбнуться.
– Да, – честно призналась Соня, – Но меньше, чем было бы страшно не сделать этого. – она посмотрела на мать, – Мам, ты же не будешь смотреть? Там… там игла большая.
Александра подошла, взяла ее другую руку.
– Я буду здесь. Рядом. Все время. Пока ты не вернешься. Держись, солнышко. Ты… ты молодец. Ты у меня самая смелая.
Хирург и анестезиолог вошли в палату. Вежливые, профессиональные.
– Фройлян Соколова, готовы? Сейчас мы введем вам легкий снотворный препарат, чтобы вы расслабились перед общим наркозом…
Соня кивнула. Глаза ее уже становились немного стеклянными от легкого препарата. Она сжала руки матери и сестры.
– Передайте папе… – прошептала она уже почти невнятно, – …что его “обезьянка”… наконец-то… сделала что-то… хорошее…
Ее веки сомкнулись. Каталку повезли. Тася прижала кулак ко рту, подавляя рыдание. Александра смотрела вслед, не отрываясь, пока дверь в операционную не закрылась.
Теперь все было в руках хирургов, науки… и случая. И в хрупкой, но невероятной силе дочери, которая, наконец, нашла в себе мужество не брать, а отдавать. Ради прошлого, которое можно было простить, и будущего, которое еще можно было спасти.
Две недели спустя
Баден-Баден. Клиника. Две недели спустя.
Тишина в палате Дмитрия была густой, как туман за окном. Мониторы мерцали ровными линиями – признак стабильности, купленной дорогой ценой. Дмитрий существовал в подвешенном состоянии между мирами – его собственный костный мозг был уничтожен агрессивной “химией”, а новые клетки – клетки Сони – еще только начинали свою тихую войну за его тело. Он был бледен, хрупок, зависим от аппаратов. Дышал ровно, но не сам – машина дышала за него.
У его постели, как тень верной гвардии, сидела Тася. Приемная дочь. Этот факт никогда не был тайной. Когда-то маленьким комочком, оставшимся без родителей, ее принесли в дом Александры. Дмитрий и Александра стали ей мамой и папой без оговорок. Сейчас ее преданность была безмерной. Она читала ему вслух, когда он ненадолго всплывал из небытия, протирала его лицо, часами смотрела на мониторы, словно силой воли могла заставить кривые импульсы ожить. Врачи, заходившие на обход, лишь разводили руками: “Состояние стабильно тяжелое. Ухудшений нет. Улучшений – тоже. Ждем”. Ждали приживления трансплантата или грозных осложнений. Прогнозов не давали. Только мучительное ожидание.
Соня, бледная, но гордая и уже окрепшая после забора костного мозга, улетела в Лондон. Учеба ждала. Ее ежедневные звонки Тасе были полны тревожных вопросов и хрупкой надежды: “Как он? Есть сдвиги? Он сильный, Тас, он должен выкарабкаться!”
Александра и Арсений Волковы вернулись в Москву. Возвращение к обычной жизни казалось кощунством. Тень больничной палаты в Баден-Бадене нависла над всем. Но была и другая тень, другая тайна, более личная и трепетная, которую Александра пока носила в себе, не решаясь поделится этим ни с кем…
Она опять и опять вспоминала разговор с доктором Хагеном.
Этот момент не выходил у Александры из головы. Они уже попрощались с Тасей, вышли из палаты. Профессор Хаген остановил ее у двери своего кабинета.
– Доктор Волкова, минуту. – его лицо, обычно непроницаемое, выражало странную смесь профессионализма и… любопытства. Он открыл папку с результатами ее тестов на совместимость с Дмитрием. Не просто с сухим заключением “не подходит”. Он показал распечатки – столбцы цифр, графики, несколько строк, аккуратно подчеркнутых маркером.
– Вы, как опытный врач, – начал он, его взгляд был пристальным, – Понимаете, что основная цель данного теста – поиск донора для господина Соколова – не достигнута. Однако… – его палец лег на подчеркнутую строку с показателями, далекими от нормы для обычного HLA-типирования. – Эти значения. Вы их видите?
Александра увидела. И кровь отхлынула от лица. Она узнала этот паттерн. Узнала то, что не имело прямого отношения к Дмитрию, но било током в ее нынешнюю реальность. Это были показатели… характерные для… Те самые, что она видела в своих собственных анализах, которые привели ее ко врачу перед поездкой. Но Хаген не знал об этом! Для него это был просто странный результат в рамках донорского типирования.
– Я… – она растерялась.
Хаген мягко перебил, прикрывая папку:
– Иногда анализы, назначенные для одной цели, открывают совершенно неожиданные… горизонты. Особенно такие комплексные, как HLA-типирование. – он многозначительно поднял бровь, глядя ей прямо в глаза. Тон его голоса был намеренно нейтральным, но в нем читался вопрос. – Вы понимаете, о чем я говорю, доктор Волкова? Очень нестандартный результат в данном контексте. Вполне возможно, конечно, что это особенность методики… – он сделал паузу, давая ей осознать. – Я не стану ничего фиксировать или комментировать без вашего прямого запроса. Но… вам, возможно, стоит обсудить это со своим личным врачом? Когда кризис минует. – он кивнул вежливо. – Безопасного пути домой.
Тишина московского кабинета казалась гулкой после напряженной тишины баден-баденской палаты. Александра стояла у окна, но не видела ни заката, окрасившего крыши в багрянец, ни первых огней вечернего города. Перед ее внутренним взором стояло бледное лицо Дмитрия на больничной подушке, мерцание мониторов и… подчеркнутая строка в анализе.
“Очень нестандартный результат в данном контексте… Вы понимаете, о чем я?”
Слова профессора Хагена висели в воздухе, тяжелые и многозначительные. Она понимала. Понимала слишком хорошо. Те цифры, тот паттерн в ее HLA-типировании – он не имел никакого отношения к Дмитрию, к лейкемии, к отчаянному поиску донора. Он относился к чему-то совершенно иному, глубоко личному, о чем знали пока только она и Арсений. И что Хаген, со своим острым клиническим взглядом, заметил как аномалию в рамках поставленной задачи.
В груди у Александры вспыхнул странный вихрь чувств. Горячая, сжимающая горло волна чистой, почти детской радости, настолько яркой, что она невольно улыбнулась в темнеющее стекло. Это было подтверждение – неожиданное, побочное, но такое желанное! – того чуда, что начало теплиться внутри нее. Чуда, о котором она боялась даже думать вслух, пока Дмитрий боролся за жизнь. Эта радость была солнечным зайчиком, который пробивался сквозь грозовые тучи.
Но следом накатила растерянность. Абсурдность ситуации! Хаген, разумеется, не догадывался об истинной причине "нестандартности". Он видел медицинскую загадку, возможно, намекал на какие-то скрытые генетические нюансы в ее семье, не связанные с Дмитрием. Его профессиональное любопытство было задето. Его многозначительный взгляд, поднятая бровь – это был вопрос коллеги к коллеге: “Вы видите эту странность? Что бы это могло значить?” И она не могла ответить. Не могла сказать: “Профессор, это не загадка, это… совсем другое”. Не сейчас. Не здесь.
Она ощутила легкую дрожь в руках. Повернулась от окна, оперлась о край стола. Столешница была прохладной под ладонями. Страх – старый знакомый – шевельнулся где-то глубоко. Не за себя, а за то, как эта ее личная радость впишется в хрупкий, трагический мир, где Тася не отходила от постели умирающего отца, где Соня, едва оправившись, рванула на учебу, неся груз ответственности за свой поступок. Не будет ли это счастье выглядеть предательством? Неуместным? Слишком громким на фоне тихого отчаяния?
И еще была неловкость. Неловкость от того, что ее самое сокровенное, еще не обнародованное, случайно высветилось в чужом кабинете, перед чужим, пусть и уважаемым, человеком. Как будто кто-то заглянул в замочную скважину в самый интимный момент.
Дверь кабинета тихо открылась. Вошел Волков. Он нес две чашки чая, но его взгляд сразу нашел ее, прочитал смесь эмоций на ее лице – остатки улыбки, тень растерянности, глубокую усталость.
– Саня? – Он поставил чашки, подошел. Его присутствие было как теплая стена. – Снова Баден-Баден? Или… – он осторожно намекнул на другое, не называя вслух, – результаты анализов?
Александра взяла его руку, прижала ладонь к своей щеке. Ей не нужно было говорить. Он чувствовал ее смятение, ее скрытую радость, перемешанную с грузом происходящего.
– Хаген… – начала она, глядя ему в глаза. – он показал… тот анализ. Тот самый. Тот, где… – она не стала договаривать, но ее взгляд говорил все. – Он увидел аномалию. Не понял, конечно. Думает о каком-то генетическом казусе. Спросил, понимаю ли я, о чем речь. С таким видом… – она слабо улыбнулась, пытаясь передать его многозначительный взгляд. – Сказал, что это "очень нестандартный результат в данном контексте". Предложил обсудить с личным врачом… когда кризис минует.
Волков мягко обнял ее, притянул к себе. Его спокойствие было целебным.
– Он врач, – сказал Арсений просто. – Увидел странность в цифрах – заинтересовался. Ему невдомек, что контекст… гораздо шире и прекраснее, чем он думает. – он погладил ее по спине. – А наш контекст сейчас – ждать. Ждать и верить. В Диму. В Тасю. И беречь то светлое, что у нас есть. Остальное… – Он поцеловал ее в макушку. – Остальное подождет своего часа. Как и разговор с врачом. И с миром.
Александра кивнула, уткнувшись лицом в его плечо. Он был прав. Ее тайна – радостная и трепетная – была ее крепостью на сейчас. Крепостью против тревоги за Дмитрия, против усталости, против неопределенности…
Продолжение следует. Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Развод = новая жизнь", Агата Ковальская ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6 | Часть 7 | Часть 8 | Часть 9 | Часть 10 | Часть 11 | Часть 12 | Часть 13 | Часть 14 | Часть 15 | Часть 16 | Часть 17 |Часть 18 | Часть 19 | Часть 20 | Часть 21
Часть 22 - продолжение