Глафира Тихоновна всполошилась: оно, конечно, понятно, что Константин огорчён присутствием за столом этого токаря в старом пиджаке и в залатанных штанах… Да только скатертей не напасёшься, ежели в огорчении проливать на них уху!
Догадливая Акулина метнулась за чистым рушником.
А Костя не заметил своей оплошности. Брезгливо скривился: Иван склонился над тарелкой, не спеша доедал остатки ухи. Костя – на манер капризных барышень – поднял глаза к потолку:
- Ровно с голодного края.
Анюта покраснела.
Костя не унимался – с деланным сожалением покачал головою:
- Вы бы, Анна Порфирьевна, объяснили гостю вашему… токарю, – что не годится так низко склоняться над тарелкою… И греметь ложкою по дну тарелки – ежели ухи всего-то и осталось с ложку, – вовсе не обязательно.
Фомичёв строго взглянул на Костю:
- Чего расстрекотался сорокою? Помолчи. И не забывайся, коли сидишь со мною за столом. – Велел Глафире Тихоновне: – Распорядись, чтоб Акулина подавала запеченную утку.
Костя обескураженно умолк.
Порфирий Гаврилович продолжил разговор с Иваном:
- Что ж: ты молодец, – раз на заводе справляешься. Да послушай, что скажу тебе. Помнится, ты говорил, что отец твой на фронте погиб. Полагаю, – ты в семье за старшего остался?
- За старшего, – кивнул Иван. – У матери, кроме меня, две девчонки.
- А у меня сына нет. Мне толковый помощник нужен. Станешь работать у меня – не обижу.
Костя поперхнулся румяным куском запеченной утки.
Иван поднялся. Поклонился хозяйке:
- Спаси Христос. – А Порфирию Гавриловичу ответил: – Батя мой, Тимофей Михайлович Привалов, на Патронном заводе работал – ещё мальчишкою в цех пришёл. Мне надлежит продолжить его дело. Потому никуда с завода я не уйду.
Анюта не поднимала глаз.
-Пора мне, – сказал Иван. – Маманя и сёстры ждут, да и дела дома.
Анюта вышла из-за стола – проводить Ивана.
Уже у ворот сухо бросила:
- Отцу не понравилось это… – что ты не согласился работать у него.
- Я в работники ни к кому идти не собираюсь, – сдержанно объяснил Иван.
- Какой ты!.. Отец не разрешит, чтоб мы с тобою виделись.
- Это он тебе может чего-либо не разрешить. К примеру, видеться с работником. А я и прежде не спрашивал его разрешения, – когда мы с тобою встречались, – усмехнулся Иван. – Я не работник. Я – рабочий Патронного завода.
- Иван!..
- К утренней службе придёшь в воскресенье? Я ждать тебя буду.
- Какой ты…
- Какой есть, Анюта. Другим не стану.
Иван ушёл.
… Мужики всё чаще вели разговоры о поражениях на фронтах.
А конца войны не видно…
Иван не сразу заметил: Таня словно избегает его… В короткий заводской перерыв больше не приходит в цех. Сердобинцев хмуро объяснил:
- Нет такой муки нынче, чтоб Татьяна нас с тобою ватрушками кормила. – Достал из полотняной торбы хлеб и луковицу: – Вот, Марья Пантелеевна моя собрала – на обед. Спаси Христос, что хлеб есть… да не в сыром окопе мы с тобою, Ванька, не под пулями. Садись.
Ванька тоже был рад хлебу: маманя испекла ночью, а утром, перед сменою, заботливо завернула в чистый рушничок целую буханку, – чтоб Иван с мужиками пообедали на заводе…
При редких и случайных встречах Танюша прятала глаза.
Не в ватрушках дело.
Иван встал у Тани на пути, взял из её рук тяжёлое ведро с водою. У заводского корпуса остановился. Таня потуже завязала платок, всё ж подняла глаза:
- Спасибо, Ваня.
А в глазах туман – от слёз не пролившихся…
Иван удержал Танюшу за руку.
Она попыталась освободить ладонь:
- Мне, Иван, идти надо… Работы нынче много.
Да где там… Рука у Ивана сильная… и бережная. Не очень и хотелось Татьяне, чтоб он отпустил её ладонь. А Иван взглянул ей в глаза:
- Расскажи, что тревожит тебя.
В жалкой усмешке дрогнули Танюшкины губы:
- Ничего. Идти мне надо… работать.
- Я же вижу, Таня. Либо дома что?
Как хотелось Танюшке прижаться к его груди… А она сдерживала слёзы, старалась улыбнуться:
Тебе, Вань, не надо… – думать про это.
Иван свёл брови:
- Это ты так решила – за меня? Рассказывай.
Таня прерывисто и горестно вздохнула:
- Что ж рассказывать, Вань… Мне на днях шестнадцать.
Ивану вспомнилось: нынче уходил на завод – маманя обняла его, незаметно слёзы смахнула:
- Вот и шестнадцать тебе, Ваня, – на будущей неделе… Совсем уж взрослый. А будто вчера было: сынок у нас родился… первенький наш. Уж как батянечка твой радовался! И я радовалась, – что угодила ему. И сейчас бы радовался отец – что вырос ты… А войне конца-краю не видно.
Шестнадцать. А Ваньке больше нравилось считать свои годы по-другому: семнадцатый. Совсем ведь другое дело!
Танюшкина грусть: мне на днях шестнадцать… – показалась Ивану непонятной:
- И – что? Мне тоже шестнадцать – через три дня. Выходит, мы с тобою в одно время родились.
- Тебе – ничего, Вань… А мне – шестнадцать… И маманюшка сказала… сказала, что скоро сваты ко мне приедут.
Ванька растерялся: сваты?.. К Танюшке?
Сваты – это когда… свадьба.
А Танюшка – она же совсем девчонка! Коса девчоночья… узкие плечики…
Иван вдруг вспыхнул… Лишь сейчас увидел: на груди Танюшкину кофточку приподнимают чуть заметные бугорки…
- Это… это как, Тань?.. Ты… выйдешь замуж?
- Придётся… выйти.
- Это… как – придётся?
- Не проживём мы с матерью, Вань. Маманюшка так и сказала: вернулся бы батя с фронта – ещё и речи не было бы про сватов… А на что ж… на кого нам надеяться теперь… Вот и придётся – замуж.
- Тань!.. Таня!..
- Не говори ничего, Ванечка… иди, – тебе в цех пора.
- За кого… – замуж-то?
- За Степана Веретенникова. Из Журавок он. Там маманюшкина старшая сестра живёт. Степан-то и приметил меня – ещё прошлою весною: мы с мамой на Пасху ездили к тёте Катерине. Вот и ждал он, когда мне шестнадцать исполнится. А теперь родители его сговорились с тётей Катериною – про сватовство.
- А ты-то… Тебе-то он… Степан, люб?
- Ты иди, Вань. Захар Ефимович ругаться станет.
Продолжение следует…
Начало Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5
Часть 6 Часть 7 Часть 8 Часть 9 Часть 10
Навигация по каналу «Полевые цветы»