Из-за этой усталости в Ванькиных глазах сердечко Танюшино сжималось в тревоге: не рассказать Ивану о случайной встрече у Городского сада… не рассказать о гимназистке Анюте и о её высокомерном спутнике в форменной фуражке ученика Торговой школы… о разговоре с Анютой о куклах в Таниной корзине – значит, обмануть его…
А рассказать – значит, надеяться… Надеяться, что разонравится Ивану гимназистка Анюта, что не захочет он видеться с нею.
Разонравится Ивану Анютка – может, и заметит он Таню.
Слово бросила Анютка подаренный Иваном цветок… А Иван – с горюшка… – поднял его и протянул Танюше.
Хотелось Тане, чтоб не с горюшка… не от тоски да обиды заметил её Иван.
Чтоб стать для него – единственной.
Любви хотелось дождаться – чистой, как первоцветы раннею весной.
Заветное слово услышать от Ивана, – то, что ещё никому не сказано.
Никому не сказано – потому что сердцем чувствовала: не говорил Иван Анюте, что любит…
… За обедом Порфирий Гаврилович взглянул на дочку, чуть приметно усмехнулся:
- Что ж дружка твоего не видно?
- Отчего же не видно! – возразила Глафира Тихоновна. – Позвольте вам заметить, Порфирий Гаврилович: вы слишком много времени проводите в лавке… И торговыми делами интересуетесь гораздо больше, нежели делами домашними. А Костя вчера заходил. Как же, – заходил.
Фомичёв на секунду опустил глаза: кроме лавки и торговых дел, есть Александра Васильевна, жена участкового пристава… Глафире Тихоновне, разумеется, ни к чему знать об этом.
- Костя?.. Тоже мне, – дружок, – ухмыльнулся Порфирий Гаврилович. – Вся его дружба состоит в мечте о моей лавке.
- Что ж ты говоришь слова такие! – укоризненно покачала головою Глафира Тихоновна. – У нас дочка – красавица! И вовсе не трудно увидеть, что Костя Белосельцев пленён Анютонькою.
- Лавкой моею он пленён, твой Костя Белосельцев. Вечно у тебя… – Фомичёв поискал глазами – хрена нет к борщу! Подай! Я вовсе не про Костю. – Порфирий Гаврилович снова обратился к дочери: – Чего молчишь? Я о твоём воздыхателе – том, что в залатанных штанах к воротам приходил.
Глафира Тихоновна взялась за сердце:
- И что ж ты говоришь слова-то такие, Порфирий Гаврилович!.. Какие залатанные штаны!
-Старые, с заплатками. Ты, к примеру, таких заплаток не умеешь ставить. Давно ли виделась с ним, Анна?
Анюта подняла глаза:
- Давно. Он… Иван Привалов, нынче на Патронном заводе работает. На токаря выучился.
- И я про то же: парень грамотный, сообразительный да расторопный… к тому же не робкий. Костю Белосельцева мне и даром не надобно. А вот такой… – Иван Привалов, говоришь? – мне бы очень сгодился. Задумка у меня: открыть токарную мастерскую – шестерни, шкивы нынче большим спросом пользуются. При мастерской – с толковым токарем – ещё одну лавку открою. Ты вот что, Анна. Ты пригласи его к нам домой. На обед.
- Это… в залатанных штанах – к нам домой… на обед? – озадаченно переспросила Глафира Тихоновна. – И что ж ты говоришь такое-то, Порфирий Гаврилович! Придумай ещё – дочку выдать за него!
Фомичёв исподлобья взглянул на супругу:
- Раскудахталась. Придумаю, – ежели будет надо.
Анютке затея отца пришлась по душе…
Мать вместе со своею подругою, Марьей Анисимовною, уже решили, что Анюта выйдет замуж за Костю.
А Костя – неуёмный хвастун. И слышит лишь то, что говорит сам. Через полчаса с ним становится невыносимо скучно – так, что зевать начинаешь. Штаны у него без заплаток. Только Иван и в залатанных штанах милее сердцу – своим весёлым и озорным нравом, удалью и смелостью: невозможно представить, чтоб Костя – с букетом воронцов со склонов Круглой балки – ночью проник во двор, неслышно пробрался к приоткрытому окну и положил цветы на подоконник. Костя вообще не знает, где растут воронцы…
И – ещё: хорошо бы утереть нос этой… заводской уборщице. Видно же, что нравится ей Иван! Вот и пусть узнает: надеяться ей не на что.
Только как же встретиться с Иваном, – если он целыми днями… и даже по ночам – на заводе, у станка…
А тут и случай представился.
Анюта возвращалась из гимназии.
По улицам сновали стайки ребятишек. Мальчишки подходили к прохожим, низко кланялись. Протягивали жестяную кружку, смиренно просили пожертвовать солдатам на табачок. Один мальчишка показался Анюте знакомым. Конечно! Это он приносил ей записку от Ивана. А потом она сама написала Ивану письмо, и мальчишка доставил его на Патронный завод. Припомнила: кажется, его Мишкой зовут.
Окликнула:
Михаил! Подойди-ка.
Снисходительно опустила в кружку монетку. Мишка тоже узнал Анюту, благодарно шмыгнул носом:
- Либо снова Ваньке письмо передать? Так давай.
Анюта улыбнулась:
- Нет. Ты ему на словах передай… скажи, чтоб в воскресенье непременно пришёл ко мне. Так и скажи: непременно, по важному делу. Запомнил?
- Что ж тут не запомнить! Чай, не стих и не басня – запоминать. Передам, не волнуйся. – Заверил: – Придёт Ванька, ежели мастер отпустит.
Воскресным утром маманя и девчонки старались не шуметь: пусть поспит работничек… а то от усталости Ваньку словно пошатывало, – за ужином прямо за столом задремал…
Но Иван поднялся рано.
Евдокия Григорьевна лишь головою покачала: догадалась. Подала чистую косоворотку.
Что ж тут скажешь… За лето на заводе повзрослел Иван: уж не тот мальчишка, что матушке Лизавете в дежу с тестом лягушку посадил – в отместку за Таню, подружку…
Жаль только, что новая подружка будто отодвинула Танюшу Ерёмину.
Иван взглянул чуть виновато:
- Я недолго, маманя. Приду – калитку починю.
Анюта ждала у ворот. Не скрыла удивления:
- Наадо же, – какой ты!
- Какой же? – усмехнулся Иван.
- Прямо – заводской.
- Заводской, – кивнул Иван. – Токарем работаю.
- Я и говорю: прямо – токарь! Пойдём в Городской сад? Там сегодня военный оркестр играет.
- А отец разрешил тебе – со мной в Городской сад?
- Разрешил, – улыбнулась Анюта. Важно сообщила: – Ты понравился отцу.
Из истории.
На фронтах Первой мировой войны солдаты и офицеры Русской армии проявляли беспримерный героизм. Так же самоотверженно трудились люди в тылу – и взрослые, и дети знали: тяжело в окопе солдату… А солдат – это батянечка рОдный… крёстный, дядюшка или братушка. Знали: на фронте тяжелее.
В Луганские шахты вместо мобилизованных на фронт отцов спускались подростки. Становились к станкам мальчишки на Луганских заводах – паровозостроительном и патронном, Алчевском и Ольховском металлургических. Тяжело работали женщины – не только сёстрами милосердия и санитарками в госпиталях, в сиротских приютах, а и на шахтах и заводах.
За Россию, за Отечество – это высшая святость для русского сердца.
Солдату в окопе тяжело…
Неисчислимые бедствия принесла война в тыловые города и сёла. Семьи оставались без кормильцев – на фронтах погибали десятки тысяч солдат-новобранцев. Не хватало самых необходимых продуктов, даже хлеба.
Всё пережили бы… Ради тех, кто воюет – за Россию, за Отечество.
Рабочие заводов, шахтёры забыли, что есть такие продукты, как молоко, масло, сахар, яйца… И в это же время неимоверно богатели капиталисты – словно жили в иной России. Прибыль капиталистов увеличивалась с каждым месяцем. Наживались на том, что многие предприятия были переведены на изготовление продукции, необходимой военному ведомству. Батюшка царь не видел – а кто не давал видеть, если ты батюшка царь… что в погоне за прибылью предприниматели усиливали эксплуатацию рабочих: удлиняли рабочий день, при этом значительно уменьшали заработную плату, нимало не заботились об условиях труда, в том числе – об охране детского и женского труда.
Рабочие трудились для фронта… Ребята всех возрастов и сословий тоже стремились помочь фронту: в деревнях помогали сеять хлеб, убирать урожай, – чтобы у солдат был хлебушек, на городских улицах собирали деньги в специальные жестяные кружки – на солдатские нужды. Девочки помогали матерям шить воинское обмундирование, собирали тёплые вещи для солдатских сирот и для раненых в госпиталях и лазаретах.
А война приносила прибыль капиталистам.
Надо ли удивляться растущему недовольству рабочих, что неизбежно выливалось в забастовки и крупные стачки. В рабочей среде всё чаще звучало: не для солдат, что уж не первый год в окопах, работаем, не для Отечества, а для господ! А они и так сытые! Царское правительство применяло против рабочих-участников забастовок жесточайшие репрессивные меры. Репрессивные меры – против тех, кто в тылу работал для фронта.
В Луганске летом 1916-го года высшей точкой столкновения рабочих с царизмом стала двухнедельная общегородская стачка рабочих. Организаторами её выступили рабочие Луганского паровозостроительного завода. Несколько тысяч рабочих Луганского Патронного завода приняли участие в забастовке. Главные лозунги – «Долой войну!» «Долой самодержавие!» Путём массовых арестов, отправки на фронт и других репрессивных мер царской власти забастовку удалось подавить. Но всё же некоторые требования рабочих были выполнены.
Продолжение следует…
Начало Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5
Часть 6 Часть 7 Часть 8 Часть 9 Часть 11
Навигация по каналу «Полевые цветы»