Таня радовалась, что Ивану нравятся её ватрушки. А в эти дни он и не обедал. О чём-то думал, прикусывал стебелёк дикого колоска.
Танюшка выбрала минутку, когда Захар Ефимович курил с мужиками. Тронула Ивана за плечо:
- Вань!..
Ванька откуда-то знал, что она поняла, догадалась…
Поднял глаза:
- Тань! Ты только… никому.
А в её взгляде – тревога: значит, не показалось…
Прижала кулачки к груди:
- Никому, Вань. Ни одна душа не узнает. Ты скажи: легче будет.
- Я, Тань… Мы с ребятами на фронт… В общем, на фронт мы уходим. Послезавтра поезд. Ночью.
Сердце забилось… Но Таня не удивилась: было предчувствие, что Ванька скажет эти слова…
А удивляться – чему…
Если бы она не знала Ивана!
Если бы… не любила его – самой первой девчоночьей любовью… той, что на всю жизнь останется единственной…
Знала Таня и о том, сколько мальчишек из города убегают на фронт. Семён Поликарпович, маманюшкин двоюродный брат, прошлой весною из госпиталя вернулся – после ранения в Карпатском сражении. Теперь городовым служит. Рассказывал дядя Семён про мальчишек, что не хуже солдат служат… И про то рассказывал, что сейчас – по его должности городового – приходится из полицейского участка развозить по домам ребят – их каждый день отыскивают в вагонах поездов, что следуют в сторону фронта…
Было предчувствие, – что когда-нибудь и Иван…
И сейчас он сказал ей об этом.
И Танюшка не сдержалась: уткнулась лицом ему в грудь, заплакала.
Ванька неумело и застенчиво гладил её плечи:
- Ну… чего ты, Тань…
Таня горько всхлипывала: это других мальчишек находят в вагонах… А Ванька непременно до фронта доедет.
А ей?..
Приходить каждый день на завод… Заглянешь в токарный цех – а Ивана нет…
Вскинула затуманенные слезами глаза:
- Вань, как же это…
Ванька нахмурил брови:
- Воевать надо. За Россию.
- Вань… а как же… Ты ж токарем хотел стать, патроны делать. Ты ж уже научился!
- Захар Ефимович других мальчишек выучит, – тех, что младше. А мы – послезавтра… – Неожиданно для самого себя сказал: – Я письмо напишу тебе, Тань.
- Ой, Ваня… Как же это… Ой, Ванечка! А мать как же? Ты ж один сын у неё. Как же она, Вань? У Алёшки, Васьки и Захара братья младшие есть, а ты один у матери.
- Девчонки, Дашутка и Варюшка, подросли, – уж помощницы.
- И как же они, Варюшка и Дашутка, без тебя…
- Что ж, Тань… Считай, у каждого русского солдата есть маманя… и сёстры.
- Вань!.. Ванечка! Послезавтра? Уж так скоро-то… Я пирожков испеку… В дорогу вам. В рушничок чистый заверну, – чтоб подольше тёплыми были…
Данила Егорович, Ванькин крёстный, и токарь Сердобинцев молча курили за углом заводской кузницы. Лишь при последних Танюшкиных словах переглянулись. Захар Ефимович покачал головой:
- Дело серьёзное, Егорыч, – коли до пирожков в дорогу дошло.
Кравцов потушил окурок, кивнул:
- Серьёзное. Бати нет у Ваньки. Куму, Евдокию Григорьевну, не стану тревожить: она нынче в сиротском приюте работает. А ночами одежонку ребятишкам шьёт. Ваньке сам подзатыльников надаю. Надо ж: в солдаты собрался.
Захар Ефимович свёл брови:
- Крёстный – считай, отец. И поучить крестника уму-разуму – твой долг, Данила Егорович. Да только – ежели по совести – не за что Ваньке подзатыльников-то давать. Тимофей Михайлович, кум твой, успел славного мальчишку вырастить. За что ж бить, – коли не боится он Отечество защищать.
- И что ж: по-твоему, – пусть бегут на фронт? В пятнадцать мальчишеских лет – на войну? Да ещё – ежели один сын у матери! Дуся не переживёт. Ванька для неё – надежда и отрада… Как-то рассказывала она моей Прасковье: уходил на фронт Тимофей – обнял на прощание, улыбнулся… Сказал: вернусь, – ещё сына родишь мне, Дусенька… А теперь и Ванька сбежит?
- Сбежит. Про то и говорю, Данила Егорович. Подзатыльниками тут не поможешь.
Кравцов спрятал усмешку: не секрет, что мастер Сердобинцев на подзатыльники мальчишкам не скупится. И про то знал, что Ваньке тоже не раз доставалось, – пока токарному ремеслу учился. Ванька, конечно, ни словом не обмолвился – ни крёстному, ни матери, – про то, как наука даётся. Даниле Егоровичу самому доводилось видеть. Но – не вмешивался. Известно: тяжело в учении – легко в бою. А ученики Сердобинцева работать умеют.
Серьёзно полюбопытствовал:
- Посмотрю я, Захар, – тебе бы не токарем у нас на патронном. Тебе бы в эти… в педагоги. С каких пор ты стал стесняться давать неслухам подзатыльники?
- Ежели неслухам – другой вопрос. А тут иначе надо, Егорыч. Коли надумал Ванька на фронт – так и сбежит. Сам знаешь: мальчишка упорный… и не робкого десятка.
- И как же – иначе?
- Скажу Ваньке: так, мол, и так: за меня остаёшься у станка. Работать будешь, и заодно – Андрюшку учить станешь. Оно так и есть: мужики в эти дни на погрузке будут – патроны наши да снаряды с Ольховского завода на Юго-Западный фронт отправляем.
- Без тебя всегда грузили.
- Всегда – грузили. А нынче я буду грузить. А Ванька за меня останется.
- Думаешь, – подействует?
- Останется Ванька. У станка останется.
В конце смены Сердобинцев кивнул Ваньке:
- Мне с мастером переговорить надобно: на днях оправляем патроны на фронт. Становись за станок.
Иван в недоверчивой радости взглянул на Захара Ефимовича:
- Прямо сейчас?
Токарь нахмурился:
- Я тебя что, – даром учил? Сказано: становись. Приду – всё проверю.
Сердобинцев вышел во двор, свернул самокрутку.
А тут как раз и Танька Ерёмина бежит.
Тебя-то и надо.
Окликнул девчонку:
- Татьяна! Подойди. Сказать тебе надобно.
Танюшка подошла.
Захар Ефимович окинул её строгим взглядом:
- Не посмотреть бы, что скоро невестою будешь. Лозиною бы – по тому месту, откель ноги растут.
Таня вспыхнула.
- Либо не поняла – за что?
- Ежели… ежели у станков убрать… так я… – Танюша решительно не понимала, отчего Захар Ефимович разгневался…
- Эх, Татьяна! Ладно, – мальчишки: с них другой спрос. А ты-то! Взрослая девица, скоро замуж будем отдавать. Не стыдно?
- Захар Ефимович…
- Лозиной бы!.. Пирожки она печь надумала – в дорогу этим шалопаям! Тебе бы вразумить Ваньку, а ты – пирожков испеку в дорогу!
-Захар Ефимович!
- Про то, что я – Захар Ефимович, я сам давно знаю. Ты вот что, Татьяна: подумай, что оно и было бы, – коли б мы все ринулись с завода на фронт. Много б навоевали – без патронов и снарядов?
- Я говорила ему про то.
- Плохо говорила, – раз не расслышал он тебя! Про пирожки в дорогу расслышал. И вот ещё что: не вздумай сказать Ваньке о нашем разговоре. Всё, что будет надобно, я ему сам скажу.
Танюшка полыхала… Не только от стыда… да оттого, что токарь Сердобинцев так сурово отчитал её. Больше – от простой девчоночьей радости: не уедет Ванька на фронт…
А после смены к проходной завода прибежал Мишка. Нетерпеливо переминался с ноги на ногу, – видно, ждал кого-то. Обрадованно бросился навстречу Тане, протянул конверт:
- Вот. Ваньке передай. Скажи, – от Анютки письмо ему. А мне некогда – бежать надо.
Танюша растерянно взглянула на изящный белоснежный конверт.
Продолжение следует…
Начало Часть 2 Часть 3 Часть 4 Часть 5
Навигация по каналу «Полевые цветы»